Питер В. Бретт 
Дневная битва

Война с демонами – 3

http://knigochei.net
«Война с демонами. Книга 3 : Дневная битва»: 2016
Аннотация

Силы расставлены.
Два Избавителя на двух полюсах. На одном – Ахман Джардир, вооруженный Копьем Каджи и охраняемый магическим Троном черепов. С ним его честолюбивая жена Инэвера и лукавый советник Аббан. На другом – Меченый, Арлен Тюк, вкусивший плоти демонов и приобретший их сверхъестественные способности. С ним его возлюбленная Ренна и верные друзья: травница Лиша Свиток и скрипач Рожер.
Оба Избавителя готовы дать бой демонам: близится полнолуние. Разгневанный убийством князя, на земную поверхность намерен пожаловать сам принц-консорт. Он хочет устроить ад, какого еще не видели люди.
Но это случится ночью.
Потом будет день, когда Избавители выйдут на дневную битву друг с другом.

Питер В. Бретт
Война с демонами. Книга 3. Дневная битва

* * *

Моим родителям Джону и Долорес, которые исправно читают бок о бок при свете ночника 

Благодарности

С годами сделавшись закоренелым параноиком, я боюсь чужих глаз, а потому я прикрывал локтем рукопись этой книги чаще, чем любую из прежних, и допускал до нее лишь горстку людей. Буду вечно благодарен за их мнения и творческую помощь. Огромное спасибо моему литагенту Джошуа, а также издателям Майку, Лорен и Дэни; моим помощникам Мег и Ребекке, литературному редактору Лоре; зарубежным издателям и переводчикам за их неутомимый труд в намерении познакомить мир с моими романами. Отдельная признательность всем читателям, особенно тем, кто нашел время на общение со мной. Ваши письма, комментарии, твиты, сетевые обзоры, выступления в фан-группах поддерживали меня и создавали дружественную среду по мере того, как я покорял гору Цикла о Демонах. Спасибо за то, что восходили вместе со мною.

Пролог
Инэвера

300 П. В. 

Инэвера и ее брат Соли сидели на солнцепеке. Они удерживали босыми ногами основы корзин, ловко поворачивали их по мере того, как руки плели. В этот час маленькая беседка довольствовалась лишь тонкой полоской тени. Рядом трудилась над собственной корзиной их мать Манвах. Втроем они образовали круг, в его центре неуклонно уменьшалась груда тугих пальмовых листьев.
Инэвере было девять. Соли – почти вдвое больше, но он все еще слишком юн для полноценного одеяния даль’шарума, черная краска которого еще дышала свежестью. Он заслужил его всего неделю назад и сидел на коврике, дабы не запятнать одежду вечной пылью Великого базара. Верх был распущен, обнажая гладкую мускулистую грудь, блестящую от пота.
Он обмахнулся пальмовым листом:
– Эверамовы яйца, как же жарко в этой одежде! Жаль, что больше нельзя разгуливать в одном бидо.
– Садись в тень, шарум, если хочешь, – предложила Манвах. Соли цокнул языком и покачал головой:
– Ты этого ждала? Что я вернусь в черном и начну вами помыкать, как…
Манвах усмехнулась:
– Лишь хочу убедиться, что ты остался моим милым мальчиком.
– Но только для тебя и дорогой сестренки. – Соли потянулся и взъерошил волосы Инэверы.
Она шлепком отвела его руку, но сделала это с улыбкой. Она всегда улыбалась, когда дело касалось Соли.
– Для остальных я страшен, как песчаный демон.
– Да полно! – отмахнулась Манвах, но Инэвера задумалась.
Несколько лет назад она увидела, что брат сделал с двумя мальчишками-Маджахами, дразнившими ее на базаре, – тот, что оказался послабее, не пережил ночь.
Инэвера закончила корзину, положила ее в очередной штабель. И быстро сочла:
– Еще три штуки, и заказ дама Бадена готов.
– Возможно, Кашив пригласит меня на Праздник Растущей Луны, когда заберет их, – мечтательно заявил Соли.
Кашив был кай’шарумом дама Бадена и аджин’палом Соли – приставленным к нему воином, что сражался рядом с ним в его первую ночь в Лабиринте. Считалось, что между двумя мужчинами не бывает более прочных уз.
– Если он это сделает, – проворчала Манвах, – то дама Баден поставит тебя несущим, разденет догола и умастит маслом, чтобы его старые распутные прихлебатели отпраздновали Луну Растущую и заполучили Луну Полную – в твоем виде.
Соли рассмеялся:
– Я слышал, бояться надо не стариков. Большинство из них просто глазеет. Опасны те, что помоложе, которые несут в поясах сосуды с маслом. – Он вздохнул. – Правда, Керраз прислуживал у дама Бадена на последнем копейном торжестве и сказал, что дама дал ему двести драки. Это стоит жжения в заднице.
– Отцу – ни слова, – предупредила Манвах.
Взгляд Соли метнулся к шторке, за которой почивал родитель.
– Рано или поздно он узнает, что его сын – пуш’тинг, – проговорил он. – Я не собираюсь жениться на какой-нибудь несчастной лишь для того, чтобы держать его в неведении.
– Почему бы и нет? – осведомилась Манвах. – Плела бы с нами, и так ли уж тяжело осеменить ее несколько раз и подарить мне внуков?
Соли состроил недовольную мину:
– Для этого есть Инэвера, придется тебе подождать. – Он посмотрел на сестру. – Завтра Ханну Паш, дорогая сестренка! Быть может, дама’тинг найдет тебе мужа.
– Не меняй тему! – Манвах огрела его пальмовым листом. – Тебя не пугает то, что творится в стенах Лабиринта, но ты боишься того, что находится у женщины между ног?
Соли скривился:
– По крайней мере, в Лабиринте я окружен сильными потными мужчинами! И как знать? Быть может, я приглянусь какому-нибудь дама из пуш’тингов. Такие могущественные, как Баден, переводят шарума-любимчика в личную стражу, а она выходит на бой только в Ущерб! Представь – всего три ночи в месяц в Лабиринте!
– И трех ночей много, – пробормотала Манвах.
Инэвера пришла в недоумение:
– Разве Лабиринт не священное место? Не почетное?
Манвах что-то буркнула и вернулась к плетению. Соли долго глядел на сестру отрешенным взором. Его непринужденная улыбка растаяла.
– Смерть в Лабиринте – священная смерть, – наконец сказал брат. – Мужчина, который там гибнет, не минует Небес, но мне пока не хочется свидеться с Эверамом.
– Прости, – уронила Инэвера.
Соли встряхнулся, и улыбка мигом вернулась.
– Лучше не забивай голову такими вещами, сестренка. Лабиринт не твое бремя.
– Сын мой, – возразила Манвах, – в Красии каждая женщина несет это бремя, и не важно, воюем мы вместе с вами или нет.
Из-за шторки послышались стон и шорох. Мгновение спустя появился Касаад, отец Инэверы. Даже не взглянув на Манвах, он толкнул ее сапогом и занял тенистое место сам. Швырнул на землю пару подушек, разместился на них, опрокинул крохотную чашку кузи и сразу же, щурясь на солнце, налил вторую. Его взгляд, как обычно, прошел сквозь Инэверу, словно дочери не существовало, и остановился на ее брате.
– Соли! Поставь корзину! Теперь ты шарум и не должен трудиться руками, как хаффит!
– Отец, у нас срочный заказ. Кашив…
– Тьфу! – Касаад пренебрежительно махнул рукой. – Мне дела нет до желаний этого намасленного и надушенного пуш’тинга! Поставь корзину и встань, пока никто не увидел, как ты мараешь новые черные одежды. Довольно и того, что нам приходится день-деньской торчать на грязном базаре.
– Ему, похоже, невдомек, откуда берутся деньги, – проворчал Соли, но тихо, чтобы отец не услышал.
– Или еда на столе. – Манвах закатила глаза и вздохнула. – Лучше сделай, как он велит.
– Если теперь я шарум, то и делать могу, что хочу. Кто он такой, чтобы запрещать мне плести пальмовые листья, если это меня успокаивает? – Соли говорил, а руки его двигались все проворнее, пальцы мелькали, сплетая листья.
Он был близок к завершению и собирался закончить дело. Соли умел плести почти так же быстро, как Манвах.
– Он твой отец, – возразила Манвах, – и если ты ему не подчинишься, пожалеем мы все.
Она сладким голосом обратилась к Касааду:
– Муж мой, вам с Соли нужно оставаться лишь до поры, когда дама возгласит сумерки.
Касаад с кислой миной опрокинул очередную чашечку.
– Чем я настолько оскорбил Эверама, что я, великий Касаад асу Касаад ам’Дамадж ам’Каджи, отправивший в бездну несметное число алагай, унижен до охраны кучи корзин? – Он с отвращением обвел рукой штабеля. – Я должен собираться на алагай’шарак во славу ночи!
– То есть пьянствовать с другими шарумами, – пробормотал Инэвере Соли. – Отряды, собравшиеся первыми, отправляются в центр Лабиринта, где бой свиреп. Тот, кто дольше всех тянет, кто сильнее хмелеет от кузи, у того меньше шансов встретиться с алагай.
Кузи. Инэвера ненавидела это зелье из сброженного зерна, приправленного корицей. Его продавали в крохотных глиняных бутылочках, а пили из чашечек еще меньших. Инэвере хватало запаха опустевшей бутылочки, чтобы защипало в носу и закружилась голова. И в нем не было ни намека на корицу. Говорили, что вкус проявляется лишь после трех доз, но как это можно проверить после трех чашек кузи? Известно, что оно вызывает склонность раздувать из мухи слона, а заодно и бред величия.
– Соли! – окрысился Касаад. – Оставь работу женщинам и ступай пить со мной! Отметим смерть четырех алагай, которых ты уложил прошлой ночью!
– Можно подумать, я в одиночку сделал дело всего отряда, – буркнул Соли.
Его пальцы задвигались еще быстрее.
– Отец, я не пью кузи! – крикнул он. – Эведжах запрещает.
Касаад грубо хохотнул и прикончил новую чашку.
– Манвах! Сготовь тогда своему сыну-шарику чайку! – Он снова наклонил бутылочку над чашкой, однако на сей раз вылилось лишь несколько капель. – И принеси мне еще кузи!
– Ниспошли мне терпение, Эверам, – пробормотала Манвах и крикнула: – Это была последняя бутылка, муж мой!
– Так поди купи еще! – огрызнулся Касаад.
Инэвера услышала, как заскрипела зубами мать.
– Муж мой, половина палаток на рынке уже закрыта, а мы должны доплести корзины до прихода Кашива!
Касаад с отвращением отмахнулся:
– Какая беда, если никчемный пуш’тинг подождет?
Соли резко втянул воздух, и Инэвера увидела на его кисти кровавый росчерк – порез, оставленный острым краем пальмового листа. Брат стиснул зубы и продолжил плести.
– Прости меня, почтенный муж, но дама-то Баден ждать не станет, – проговорила Манвах, не бросая работы. – Если Кашив явится, а заказ окажется не готов, он пойдет в переулок и снова купит корзины у Кришн. Без этого заказа у нас не будет денег на уплату военной подати – не говоря уже о кузи.
– Что?! – взревел Касаад. – Куда же ты подевала все мои деньги? Я приношу в дом по сотне драки в неделю!
– Половина которой возвращается к дама в виде военной подати, – напомнила Манвах, – а еще двадцать ты исправно кладешь себе в карман. Остальные деньги уходят на твои кузи и кускус, и их никак не хватает, особенно когда ты каждый Шаббат приводишь в дом полдюжины шарумов, которые сгорают от жажды. Кузи обходится дорого, муж мой. Хаффитам, что им торгуют, дама рубят пальцы, и в цену заложен риск.
Касаад сплюнул:
– Хаффит продал бы и солнце, кабы сумел достать его с неба. Давай же, бегом – купи немного, чтобы скрасить мне ожидание этого полумужчины.
Соли закончил корзину, поднялся и водрузил ее на вершину своего штабеля.
– Я схожу, мама. У Чабина найдется, и он никогда не закрывается до объявления сумерек.
Манвах напряглась, но не отвела глаз от работы. Она тоже принялась плести быстрее, руки так и мелькали.
– Мне не нравится, что ты уходишь, когда у нас выставлены напоказ плоды месячного труда.
– Нас никто не ограбит, пока отец здесь, – сказал Соли и вздохнул, глядя, как Касаад пытается высосать из бутылочки последнюю каплю. – Я обернусь так скоро, что ты даже не заметишь моего отсутствия.
– Не спи, Инэвера, – прикрикнула Манвах, когда Соли выбежал вон.
А Инэвера осознала, что перестала плести, наблюдая за развитием событий. Она поспешно возобновила работу.
Инэвера не посмела бы взглянуть на отца прямо, но невольно поглядывала на него краешком глаза. Отец изучал Манвах, пока та вертела корзину в босых ногах. Ее черное платье было подоткнуто, виднелись голые лодыжки и икры.
Касаад почесал мошонку:
– Иди-ка сюда, жена, я собираюсь…
– Я. Же. Работаю! – Манвах выдернула из кучи пальмовую ветвь и с треском отломала листья.
Касаад как будто искренне удивился:
– Почему ты отказываешь мужу, который и часа не пройдет, как отправится в ночь?
– Потому что я неделями надрывала спину над этими корзинами! – возмутилась Манвах. – Потому что час поздний и переулок затихает. И потому что у нас выставлен целый склад готовых корзин, который некому охранять, кроме возбудившегося пьяницы!
Касаад издал лающий смешок:
– От кого охранять-то?
– В самом деле – от кого? – раздался новый голос, и все, оглянувшись, увидели Кришу, которая обогнула стойку и уже входила в беседку.
Криша была крупная женщина. Не тучная – в Копье Пустыни мало кто мог позволить себе телесную роскошь, – но дочь воина: плотно сбитая, с тяжелой поступью и мозолистыми руками. Как все даль’тинг, она с головы до пят закутывалась в такое же черное одеяние, что и Манвах. Она тоже занималась пальмовым плетением, будучи главной соперницей Манвах в племени Каджи – менее искусной, но более честолюбивой.
За нею вошли еще четыре женщины в черных одеждах даль’тинг. Две – ее сестры-жены, их лица прятались за черными покрывалами. Другие две – незамужние дочери с открытыми лицами. Наружность их скорее отпугивала женихов. Все женщины были крупные, они рассредоточились по беседке, как шакалы, травящие зайца.
– Ты заработалась, – заметила Криша. – Почти все шатры уже закрепили пологи.
Манвах пожала плечами, не отрывая глаз от своего ремесла.
– До комендантского часа еще час остался.
– А Кашив, насколько я знаю, всегда приходит на исходе дня в канун Растущей Луны у дама Бадена?
Манвах не взглянула на нее:
– Мои заказчики тебя не касаются, Криша.
– Касаются, когда ты уводишь их от меня с помощью своего сынка-пуш’тинга, – возразила Криша голосом тихим и грозным.
Ее дочери придвинулись к Инэвере и оттеснили ее от матери. Сестры-жены углубились в беседку, приближаясь к Касааду.
Манвах оценила происходящее.
– Я ничего не украла. Кашив пришел ко мне и сказал, что твои корзины разваливаются, едва их наполнишь. Прогораешь, так вини своих мастеров, а не меня.
Криша кивнула и взяла корзину, которую Инэвера только что добавила к остальным.
– Вы с дочерью мастерицы, – отметила она и провела пальцем по плетеному узору.
Затем швырнула корзину и с силой топнула по ней обутой в сандалию ножищей.
– Совсем ошалела, баба?! – взревел потрясенный Касаад, не веря глазам.
Он вскочил на ноги – вернее, попытался, его шатало. Огляделся в поисках копья и щита, но оружие осталось за шторкой.
Пока он собирался с мыслями, сестры-жены Криши дружно двинулись в наступление. Из просторных рукавов к ним в ладони выпали короткие ротанговые дубинки, обернутые в черную ткань. Одна женщина схватила Касаада за плечи и развернула к другой, придержав, чтобы он сполна заработал в брюхо. Касаад хрюкнул от боли, дух вылетел из него, а женщина продолжила начатое размашистым ударом в пах. Всхрюк Касаада превратился в истошный вопль.
Инэвера с криком вскочила, но дочери Криши грубо схватили ее. Приподнялась и Манвах, но Криша сбила ее мощным ударом в лицо.
Криша взглянула на валяющуюся корзину. Та выдержала натиск и вернула исходную форму. Инэвера улыбалась, пока женщина, взгромоздившись сверху, пыталась раздавить корзину. С третьей попытки у нее получилось.
В стороне сёстры-жены Криши избивали Касаада.
– Визжит, как баба! – расхохоталась одна и еще раз заехала ему между ног.
– А дерется даже хуже! – подхватила другая.
Они отпустили его, и Касаад рухнул на пол, хватая ртом воздух. Его лицо исказилось в гримасе боли и унижения. Женщины оставили его в покое и принялись разбивать корзины ротанговыми дубинками.
Инэвера попробовала вырваться, но молодые женщины лишь усилили хватку.
– Не дергайся, иначе пальцы переломаем и больше не сможешь плести!
Инэвера затихла, но прищурилась и чуть сместилась, готовясь со всей мочи топнуть по подъему вражьей ступни. Она глянула на Манвах, но мать помотала головой.
Касаад выхаркнул кровь и оперся на локти.
– Шлюхи! Пусть только дама узнает, и тогда…
Криша гоготом оборвала его речь:
– Дама?! Неужели ты, Касаад, сын Касаада, пойдешь и расскажешь, как опился кузи и был избит женщинами? Да ты и своему аджин’палу не вякнешь, когда он тебе нынче засадит!
Касаад сделал усилие, чтобы встать, но женщина пнула его в живот, и он опрокинулся навзничь. Больше не шелохнулся.
– Ха! – воскликнула та. – Он обмочился, как малое дитя!
Все расхохотались.
– А это мысль! – Криша подошла к груде корзин и задрала подол. – Зачем потеть, ломая поганые корзины, когда можно их осквернить?
Она присела на корточки и выдала фонтан, поводя тазом, чтобы задеть как можно больше добра. Остальные покатились со смеху, заголяясь с той же целью.
– Бедная Манвах! – издевательски произнесла Криша. – Два самца в семье – и ни одного мужчины! Твой муж хуже хаффита, а сына-пуш’тинга здесь вообще нет, он слишком занят отсосом.
– Не совсем так.
Инэвера повернулась вовремя, чтобы увидеть, как могучая кисть Соли сомкнулась на запястье державшей ее молодки. Женщина взвыла от боли, когда Соли дернул с жестокой подкруткой, а после выполнил новый бросок, и ее сестра растянулась на полу.
– Заткнись, – приказал он кричащей женщине, оттесняя ее. – Еще раз тронешь мою сестру – и я не вывихну тебе кисть, а отрежу.
– Посмотрим, пуш’тинг, – ухмыльнулась Криша.
Ее сестры-жены оправили одеяния и двинулись на Соли с дубинками наготове. Криша дернула рукой, и в ладонь легло ее собственное оружие.
Инэвера задохнулась от страха, но безоружный Соли шагнул к ним без всякой боязни. Первая женщина нанесла удар, но Соли оказался быстрее, увернулся и поймал ее за руку. Послышался хруст, и она с воплем упала, оставив дубинку у Соли. К нему подступила вторая, и он сперва отбил ее выпад, а после с силой ударил в лицо. Его движения были плавными и отточенными и напоминали танец. Инэвера видела, как он отрабатывал шарусак, когда на Ущерб возвращался домой из Ханну Паш. Женщина грохнулась оземь и отвела покрывало, чтобы сплюнуть огромный сгусток крови.
Когда же приблизилась Криша, Соли бросил свое оружие и голой рукой перехватил ее дубинку, зафиксировал намертво. Другою сгреб ворот, развернул Кришу и перегнул через груду корзин. Для верности стукнув ее по затылку, он взялся за подол балахона и задрал его до пояса.
– Пожалуйста! – проскулила Криша. – Делай со мной что хочешь, но пощади девственность дочерей!
– Тьфу! – с отвращением сплюнул Соли. – Я скорее отымею верблюда, чем тебя!
– О, ну давай же, пуш’тинг!.. – подначила она, заегозив бедрами. – Представь, что я мужчина, и засади в дупло.
Соли взял ее ротанговую дубинку и принялся лупить Криту. Его голос был звучен и перекрывал шлепки дерева по голому телу и страдальческие завывания.
– Мужчине не нужно быть пуш’тингом, чтобы не совать свой жезл в навозную кучу! А что касается твоих дочерей, я не сделаю ничего, что помешает им выйти за убогого хаффита и наконец прикрыть свои безобразные рожи!
Он убрал руку с ее шеи, но лупить не прекратил и резкими ударами выгнал ее и остальных женщин из беседки. Все пятеро заковыляли по улочке, дочери Криши поддерживали ее сестер-жен.
Манвах встала и отряхнулась. Не взглянув на Касаада, подошла к Инэвере:
– Ты цела?
Инэвера кивнула.
– Проверь корзины, – велела Манвах. – У них было мало времени. Посмотри – может, удастся спасти…
– Поздно, – вмешался Соли, кивнув в сторону.
К беседке приближались три шарума в безрукавных черных балахонах; нагрудные пластины черной стали выкованы так, чтобы подчеркнуть безупречные грудные мышцы. На мощные бицепсы повязаны черные шелковые ленты, кожаные наручи сверкали заклепками. К спинам приторочены золотые щиты; короткие копья шарумы несли небрежно и двигались с неспешной волчьей грацией.
Манвах схватила небольшой кувшин с водой и окатила Касаада, тот застонал и кое-как приподнялся.
– Живо внутрь! – прошипела Манвах и отвесила ему хорошего пинка, чтобы пошевеливался.
Касаад заворчал, но заполз в палаточную часть беседки и скрылся из виду.
– Как я выгляжу? – Соли отряхнул и оправил одежду, распахнул ворот пошире.
Нелепый вопрос. Инэвера в жизни не видела никого, кто хоть бы наполовину сравнился по красоте с ее братом.
– Прекрасно, – шепнула она.
– Соли, мой милый аджин’пал! – окликнул его Кашив.
Двадцатипятилетний кай’шарум был, без сомнения, самым красивым из троицы: коротко остриженная бородка умащена благовонным маслом, на коже – безупречный шоколадный загар. Нагрудная пластина украшена лучистым солнцем, эмблемой дама Бадена – безусловно, из чистого золота, – а в центре тюрбана красовался большой самоцвет – бирюза.
– Я надеялся застать тебя здесь, когда мы придем забрать вечерний… – Кашив подошел достаточно близко, чтобы увидеть разгром, – заказ. О небо! Здесь что, пронеслось стадо верблюдов? – Он принюхался. – Мочась на бегу?
Он прикрыл нос ночным покрывалом белого шелка, до сей поры свободно распущенным на шее. Его спутники поступили так же.
– У нас случилась… неприятность, – объяснил Соли. – Моя вина, я ненадолго отлучился.
– Чудовищный позор. – Кашив подступил к Соли, не обращая ни малейшего внимания на Инэверу. Провел пальцем по его мускулистой груди, там, куда чуть брызнула кровь. Задумчиво растер влагу между пальцами. – Однако похоже, что ты поспел вовремя и разобрался.
– Да, это стадо верблюдов вряд ли вернется, – согласился Соли.
– Хотя они свое дело сделали, – печально подытожил Кашив. – Придется снова покупать корзины у Кришн.
– Пожалуйста, – произнес Соли, тронув его за руку, – нам нужен этот заказ. Погибла не вся партия. Можно продать тебе хоть половину?
Кашив скосил глаза на руку Соли, улыбнулся и пренебрежительно махнул на разбросанные корзины:
– Ха! Если напрудили в одну, то осквернили все. Я не оскорблю моего господина товаром с таким душком. Окати их из ведра и продай хаффиту.
Он придвинулся ближе и вновь положил ладонь на грудь Соли.
– Но если тебе нужны деньги, можешь заработать их, неся корзины на завтрашнем торжестве, а не торгуя ими. – Его пальцы скользнули под распущенный ворот Соли, лаская плечо. – Вернешься домой с выручкой втрое большей… если пронесешь хорошо.
– Корзины – мое ремесло, Кашив, – улыбнулся Соли. – Лучше меня не носит никто.
Кашив рассмеялся:
– Мы придем завтра утром и заберем тебя на праздник.
– Ищи меня на тренировочной площадке, – ответил Соли.
Кашив кивнул и со своим сопровождением неторопливо направился к беседке Криши.
Манвах положила руку на плечо Соли:
– Прости, сынок, что тебе приходится это делать.
Соли пожал плечами:
– Сегодня ты петушок, завтра – курочка. От одного мне тошно: Криша выиграла.
Манвах отвела покрывало и сплюнула:
– Криша не выиграла ничего. У нее нет корзин на продажу.
– Откуда ты знаешь? – спросил Соли.
Манвах издала смешок:
– Неделю назад я запустила ей в склад вредителей.
Соли помог навести порядок и, как только дама с минаретов Шарик Хора пропели сумерки, отвел семью в маленькое глинобитное строение, где находились жилые помещения. Они спасли большую часть корзин, но несколько нуждалось в починке. Манвах принесла на закорках здоровый пук пальмовых веток.
– Мне нужно спешить, скоро построение, – сказал Соли.
Инэвера и Манвах обняли его и расцеловали, после чего он повернулся и побежал в темнеющий город.
Они же подняли меченую крышку люка и на ночь спустились в Подземный город.
В каждом красийском доме имелся хотя бы один заглубленный этаж с выходом в коридоры, которые вели в собственно Подземный город – огромный улей из туннелей и пещер, раскинувшийся на мили. Именно там еженощно укрывались женщины, дети и хаффиты, в то время как мужчины сражались на алагай’шарак. Огромные блоки тесаного камня преграждали демонам прямой путь из бездны Най. Эим камни были покрыты могущественными резными метками, которые не пропускали тех, кто поднимался окольными путями, загоняли их в западню.
Подземный город был неприступным убежищем – не только укрытием для горожан, но городом как таковым на тот немыслимый случай, если Копье Пустыни падет и очутится во власти алагай. Здесь имелись спальные помещения для каждой семьи, школы, дворцы, молитвенные дома и многое другое.
Инэвера с матерью владели только подвальчиком со спальными тюфяками, стылой конурой для приема пищи и крохотным отхожим местом с глубокой ямой.
Манвах зажгла лампу, и они сели ужинать. Еда была холодной. Когда блюда опустели, Манвах взялась за пальмовые ветки. Инэвера подсела помочь.
Манвах покачала головой:
– Иди спать. Завтра у тебя важный день. Не хочу, чтобы ты предстала перед дама’тинг с красными глазами и квелой.
Инэвера взглянула на длинную очередь девочек и матерей, выстроившуюся к шатру дама’тинг. Невесты Эверама постановили, что на девятом году жизни все девочки должны, как только дама пропоют зарю в день весеннего равноденствия, пройти Ханну Паш, дабы узнать предначертанный Эверамом жизненный путь. Для мальчиков Ханну Паш растягивался на годы, но для девочек завершался с единичным предсказанием дама’тинг.
В большинстве они попросту признавались чадородными и получали свой первый платок, но некоторые покидали шатер обрученными или призванными к новому служению. Других – в основном бедных и неграмотных – выкупали у отцов и обучали постельным танцам, после чего направляли в великий гарем обслуживать воинов Красии в качестве дживах’шарумов. Их почетным долгом было вынашивать новых воинов взамен тех, что еженощно гибли в сражении с демонами на алагай’шарак.
Проснувшись, возбужденная Инэвера облачилась в бурое платье и расчесала гриву черных волос. Они ниспадали волнами и блестели, как шелк, но выставлялись напоказ последний день. Она войдет в шатер дама’тинг девочкой, но выйдет молодой женщиной, чьи волосы предназначены только для мужнина взора. С нее снимут бурое платье, заменят его на подобающие черные одежды.
– Может быть, меня заберет в гарем Дамаджи, – сказала Инэвера. – И я заживу во дворце, а выкуп дадут такой щедрый, что тебе не придется ткать.
– И больше не выйдешь на волю под ясное солнце, – подхватила ее мать Манвах тихо, чтобы не слышали окружающие. – Поговорить будет не с кем, кроме жен-сестер, и будешь ты ублажать старца, который годится тебе в прадеды. – Она покачала головой. – По крайней мере, наша пошлина уплачена и за тебя выступят двое мужчин, а потому ты вряд ли угодишь в великий гарем. Но даже такая участь лучше, чем оказаться бесплодной най’тинг и быть отвергнутой.
Най’тинг! Инэвера содрогнулась. Бесплодным запрещено носить черное, и они на всю жизнь остаются в бурых одеждах, как хаффиты, с позорно неприкрытыми лицами.
– Возможно, меня сделают дама’тинг, – предположила Инэвера.
– Этому не бывать, – фыркнула Манвах. – Никого не делают.
– Бабушка говорит, что в год ее испытания одну девочку выбрали.
– Это случилось полвека тому назад, если и было на самом деле, – ответила Манвах, – а достопочтенная мать твоего отца, да хранит ее Эверам, любит… приукрасить действительность.
– Откуда же тогда берутся най’дама’тинг? – подивилась Инэвера, имея в виду учениц дама’тинг, чьи лица оставались открыты, но белые одежды указывали на обручение с Эверамом.
– Говорят, сам Эверам зачинает своим невестам детей и най’дама’тинг – их дочери, – просветила ее Манвах.
Инэвера вскинула брови: не иначе мать шутит.
Манвах пожала плечами:
– Объяснение не хуже других. Уверяю тебя: ни одна мать на базаре не знает случая такого избрания и ни в одной най’дама’тинг еще никто не признал свою родню.
– Мама! Сестра!..
Инэвера расплылась в улыбке при виде Соли, которого сопровождал Кашив. Черное одеяние брата еще хранило пыль Лабиринта, а щит, повешенный на плечо, покрыли новые вмятины. Кашив был, как обычно, подтянут и свеж.
Инэвера бросилась обнимать Соли. Он рассмеялся, подхватил ее одной рукой и закружил. Инэвера восторженно взвизгнула, ни капли не испугавшись. Брат опустил ее легко, как перышко, и обнялся с матерью.
– Что ты здесь делаешь? – нахмурилась Манвах. – Я думала, ты на пути во дворец дама Бадена.
– Так оно и есть, – ответил Соли, – но я не мог отправить сестренку на Ханну Паш, не пожелав ей всех мыслимых в Ала благ.
Он потянулся и взъерошил волосы Инэверы. Она шлепнула его по руке, но брат, как всегда, оказался проворен и вовремя отдернул кисть.
– А как ты думаешь, отец придет меня благословить? – спросила Инэвера.
– Мм, – замялся Соли, – насколько я знаю, отец еще спит в беседке. Ночью он глаз не сомкнул.
Соли беспомощно пожал плечами, и Инэвера потупила взор, не желая выдать огорчение.
Брат нагнулся и ласково приподнял ей голову, заглянул в глаза:
– Поверь, отец желает тебе блага не меньше, чем я, пусть даже не всегда это показывает.
– Я знаю, – кивнула Инэвера и на прощание обняла Соли за шею. – Спасибо тебе.
Кашив взглянул на Инэверу, будто впервые заметил. Затем нацепил свою очаровательную улыбку и поклонился:
– Всех благ тебе, Инэвера вах’Касаад, в становлении женщиной. Желаю тебе хорошего мужа и много сыновей – таких же ладных, как твой брат.
Инэвера улыбнулась и зарделась. Воины неспешно пошли прочь.
Наконец очередь сдвинулась с места. Инэвера томилась на солнцепеке, девочек с матерями впускали по одной зараз, и день тянулся медленно. Одни проводили внутри считаные минуты, другие – чуть ли не час. Все выходили в черном, обычно с видом вразумленным и облегчением в глазах. Иные, увлекаемые матерями домой, напряженно смотрели в пустоту и отрешенно оглаживали руки.
Перед входом в шатер мать Инэверы так сильно впилась в плечи дочери пальцами, что ногти едва не проткнули материю.
– Не поднимай глаз и держи язык за зубами, когда с тобой заговорят, – прошипела Манвах. – Не отвечай, когда не спрашивают, и не перечь. Повтори за мной: «Да, дама’тинг».
– Да, дама’тинг, – покорно произнесла Инэвера.
– Запомни этот ответ накрепко, – наказала Манвах. – Оскорбляя дама’тинг, ты оскорбляешь саму судьбу.
– Да, мама. – Инэвера с трудом сглотнула, чувствуя, как сердце уходит в пятки.
Что творится в шатре? Разве мать не подвергалась тому же обряду? Чего она так боится?
Най’дама’тинг отвела полог шатра, выпуская девочку, что недавно стояла впереди Инэверы. Теперь на ней был головной платок, но бурого цвета, как платье, которое осталось прежним. Мать гладила ее по плечам и бормотала слова утешения, но обе побрели прочь в слезах.
Най’дама’тинг проводила их невозмутимым взглядом и повернулась к Инэвере с матерью:
– Меня зовут Мелан. – Она жестом пригласила их внутрь. – Вами займется дама’тинг Кева.
Инэвера сделала глубокий вдох, они с матерью разулись, начертили в воздухе метки и шагнули в шатер дама’тинг. Сквозь полотняный свод пробивалось солнце, заливало просторное помещение ярким светом. Все было белым, от стен до крашеной мебели и толстого напольного холста.
Тем явственнее и страшнее выделялась кровь. Пол за порогом был в огромных красных и бурых пятнах; за перегородки слева и справа густо тянулись багровые следы.
– Это кровь шарумов, – произнес чей-то голос, и Инэвера подпрыгнула, впервые заметив, что перед ними стоит невеста Эверама в белых одеждах, которые почти сливались с фоном. – На рассвете доставили раненых с алагай’шарак. Напольный холст ежедневно выкраивают и сжигают на минаретах Шарик Хора во время призыва к молитве.
И тут же, как по сигналу, вокруг Инэверы послышались крики боли. За толстыми перегородками умирали мужи. Она вздрагивала при каждом вопле и стоне, представляя отца или, того хуже, Соли.
– Забери меня, Эверам! – отчаянно голосил кто-то. – Я не буду жить калекой!
– Ступай аккуратно, – предупредила дама’тинг Кева. – Подошвы твоих ног недостойны касаться крови, которую пролили за тебя достославные воины.
Инэвера и Манвах осторожно пошли вперед, огибая кровавые пятна. Кева, закутанная до пят в белый шелк так, что обнаженными остались лишь кисти и глаза, была крупной, кряжистой женщиной на голову выше матери Инэверы.
– Как тебя зовут, девочка? – Голос невесты Эверама звучал гулко и строго.
– Инэвера вах’Касаад ам’Дамадж ам’Каджи, дама’тинг, – ответила Инэвера и отвесила низкий поклон. – Наречена в честь первой жены Каджи.
Ногти Манвах впились в плечо, едва прозвучало это уточнение, и Инэвера задохнулась. Но дама’тинг, казалось, не придала ему значения.
– Поэтому ты, несомненно, считаешь себя особенной, – отрезала Кева. – Если в Красии будет по воину на каждую никчемную девку, носившую это имя, то Шарак Ка завершится.
– Да, дама’тинг, – сказала Инэвера и вновь склонилась, а материнские ногти чуть отпустили ее.
– Ты миловидна, – заметила дама’тинг.
Очередной поклон.
– Спасибо, дама’тинг.
– Хорошенькая всегда пригодится в гареме, если еще не приспособили к полезному делу, – проговорила Кева, глядя на Манвах. – Кто твой муж и какой у тебя род занятий?
– Даль’шарум Касаад, дама’тинг, – с поклоном ответила Манвах. – Я занимаюсь пальмовым ткачеством.
– Первая жена?
– Единственная, дама’тинг.
– Мужчины склонны заводить жен по мере преуспевания, но правильно и обратное, – сказала Кева. – Пыталась ли ты, Манвах из племени Каджи, прирасти, как предписано в Эведжахе, сестрами-женами, которые помогут тебе ткать и принесут мужу больше детей?
– Да, дама’тинг. Много раз. – Манвах стиснула зубы. – Их отцы… не одобрили партию.
Невеста Эверама хмыкнула. Ответ многое сообщил о Касааде.
– Девочка грамотна?
– Да, дама’тинг, – кивнула Манвах. – Инэвера у меня в подмастерьях. Она отличная ткачиха, и я научила ее решать задачи и вести счета. Она по разу прочла Эведжах перед семью столпами Небес.
Взгляд дама’тинг был непроницаем.
– Ступайте за мной.
Она отвернулась и направилась в глубину шатра, не обращая внимания на кровь под ногами. Ее ниспадающие шелковые одежды плыли легко, их не марала ни единая капля. Не смела.
Най’дама’тинг Мелан последовала за ней, ловко огибая кровавые пятна, а Инэвера с матерью замкнули шествие. Шатер представлял собой лабиринт белых матерчатых стен с многочисленными поворотами, которые возникали прежде, чем Инэвера успевала заметить. Пол был уже чист, крики раненых шарумов сделались глуше. За очередным поворотом белое – стены и потолок – вдруг стало черным, как будто день сменился ночью. За следующим – воцарилась такая тьма, что мать Инэверы в черных одеждах даль’тинг едва было видно и даже одетые в белое дама’тинг с помощницей превратились в призрачные силуэты. Кева резко остановилась, и Мелан, обойдя ее, отвела полог, который Инэвера сперва не разглядела. За ним удалось различить лишь каменную лестницу, что спускалась в непроглядный мрак. Камень холодил босые ноги, Мелан задернула полог, и тьма стала полной. Они медленно спускались, и Инэвера обмирала, боясь оступиться и увлечь за собой невесту Эверама.
Лестница оказалась милосердно короткой, хотя Инэвера и правда споткнулась, когда неожиданно достигла низа. Она быстро восстановила равновесие, и никто, похоже, не заметил ее неловкости.
В руке Кевы вспыхнул красный огонь, распространив зловещее свечение, которое позволило видеть друг друга, но не спасло от общего гнетущего мрака. Дама’тинг привела их к череде темных келий, вырубленных в материнской скальной породе. На стенах с обеих сторон были вырезаны метки.
– Жди с Мелан здесь, – бросила Кева Манвах и пригласила Инэверу в келью.
Инэвера поморщилась, когда за ними затворилась тяжелая дверь.
В углу виднелась каменная подставка, и дама’тинг положила на нее светящийся предмет. Он напоминал кусок угля, изрезанный горящими метками, но даже Инэвера поняла: это алагай хора.
Кости демона.
Кева повернулась к Инэвере, в ее руке сверкнул кривой клинок. При красном свете казалось, что он в крови.
Инэвера вскрикнула и попятилась, но сразу налетела на стену крохотной кельи. Дама’тинг поднесла лезвие к носу Инэверы, и та свела глаза, рассматривая.
– Боишься клинка? – спросила дама’тинг.
– Да, дама’тинг, – ответила Инэвера надтреснутым голосом.
– Закрой глаза, – приказала Кева.
Инэверу трясло от страха, но она подчинилась, и сердце ее гулко колотилось в ожидании стали, которая вот-вот пронзит плоть.
Но удар не последовал.
– Представь себе пальму, дочь ткачихи, – велела Кева.
Инэвера не поняла, зачем это нужно, но кивнула. Образ дался легко, благо она ежедневно вскарабкивалась на пальмы, ловко цепляясь за ствол, и собирала ветки для плетения.
– Пальма боится ветра? – спросила дама’тинг.
– Нет, дама’тинг.
– Что она делает?
– Гнется, дама’тинг.
– Эведжах учит нас, что страх и боль суть просто ветер, Инэвера, дочь Манвах. Пусть он веет, не задевая тебя.
– Да, дама’тинг.
– Повтори трижды.
– Страх и боль суть просто ветер, – произнесла Инэвера и глубоко вздохнула. – Страх и боль суть просто ветер. Страх и боль суть просто ветер.
– Открой глаза и встань на колени, – приказала Кева.
Когда Инэвера повиновалась, она добавила:
– Протяни ладонь.
Инэвере почудилось, что рука отделилась от нее, стала чужой, но не дрогнула. Невеста Эверама подняла ткань и надрезала предплечье, оставив яркую кровавую линию.
Инэвера сделала глубокий вдох, но не отпрянула и не вскрикнула. Страх и боль суть просто ветер. 
Дама’тинг чуть подняла покрывало и лизнула нож, пробуя кровь Инэверы. Затем вложила его в поясные ножны и сильной рукой сдавила разрез, изливая кровь на горсть черных меченых костей.
Инэвера стиснула зубы. Страх и боль суть просто ветер. 
Кости, когда на них пала кровь, засветились, и Инэвера поняла, что это тоже алагай хора. Ее кровь соприкасалась с костями демонов. При мысли об этом она содрогнулась.
Дама’тинг шагнула назад, негромко напевая и встряхивая кости, свечение которых усиливалось с каждой секундой.
– Эверам, податель света и жизни, молю тебя послать сей смиренной слуге знание о том, что грядет. Скажи мне об Инэвере, дочери Касаада из рода Дамаджа клана Каджи.
С этими словами она метнула кости на пол перед Инэверой. Свечение взорвалось вспышкой, и Инэвера моргнула, а свет уменьшился до тусклого, из пульсирующих символов сложились лиственные ветви, из которых сплелась ее судьба.
Дама’тинг ничего не сказала. Она прищурилась и надолго приковалась взглядом к рисунку. Инэвера не могла судить точно, сколько прошло времени, но ее шатнуло – подвели мышцы, не привычные к длительному стоянию на коленях.
Кева заметила движение:
– Сядь на пятки и не шевелись!
Она закружила по келье, рассматривая костный узор под всеми углами. Свечение медленно угасало, но дама’тинг все размышляла.
Пальма на ветру или не пальма, но Инэвера изрядно разнервничалась. Напряженные мышцы сильно ломило, и тревога удваивалась с каждой секундой. Что увидела невеста Эверама? Ее отберут у матери и продадут в гарем? Она бесплодна?
Наконец Кева взглянула на Инэверу:
– Тронешь кости – заплатишь жизнью.
Она вышла. Донеслись приглушенные распоряжения. Послышался топот ног – Мелан куда-то побежала.
Мигом позже в келью вошла Манвах. Осторожно обогнула кости и опустилась на колени за Инэверой.
– Что стряслось? – шепнула она.
– Не знаю, – покачала головой Инэвера. – Дама’тинг рассматривала кости так, будто не понимала смысла.
– Или ей не понравилось, что они сказали, – пробормотала Манвах.
– Что там происходит? – спросила Инэвера, холодея.
– Они зовут дамаджи’тинг Кеневах, – ответила Манвах, породив в Инэвере трепет. – Последнее слово будет за ней. Теперь молись.
Дрожа, Инэвера опустила голову. Ее уже достаточно напугала дама’тинг. Мысль о том, что для оценки явится их главная…
«Пожалуйста, Эверам, – взмолилась она, – позволь мне быть плодоносной и выносить сынов Каджи. Если я буду най’тинг, моя семья не переживет позора. Даруй мне только это, и я навеки отдамся тебе».
Коленопреклоненные, они долго молились при тусклом красном свете.
– Мама? – позвала Инэвера.
– Что? – ответила мать.
Инэвера сглотнула:
– Если я бесплодна, ты все равно будешь меня любить?
На последних словах ее голос сломался. Она не хотела плакать, но почувствовала, что смаргивает слезы.
В следующий миг Манвах обняла ее:
– Ты моя дочь. Я буду любить тебя, даже если ты погасишь солнце.

После нескончаемого ожидания вернулась Кева, сопровождаемая другой невестой Эверама – старшей, худой, с острым взглядом. На ней были белые одежды дама’тинг, но покрывало и платок – из черного шелка. Дамаджи’тинг Кеневах – самая могущественная женщина Красии.
Дамаджи’тинг взглянула на обнявшихся мать и дочь, и те поспешно разделились, утерли глаза и снова опустились на колени. Ничего не сказав, она направилась к костям и долго изучала расклад.
Наконец Кеневах буркнула:
– Забирай ее.
Инэвера задохнулась, когда Кева подскочила к ней, схватила за руку и вздернула на ноги. Она ошалело посмотрела на мать и увидела страх в округленных глазах:
– Мама!
Манвах повалилась ничком, вцепилась в подол белого балахона Кевы, когда дама’тинг оттащила Инэверу.
– Пожалуйста, дама’тинг! – возопила она. – Моя дочь…
– Твоя дочь больше не имеет к тебе отношения, – оборвала ее Кеневах, а Кева брыкнула ногой, высвобождая подол из хватки Манвах. – Отныне она принадлежит Эвераму.

– Тут какая-то ошибка, – беспомощно сказала Инэвера, когда Кева повела ее по дороге, крепко держа за локоть.
Казалось, ее гнали не во дворец, а на порку С ними шли дамаджи’тинг Кеневах и послушница Мелан, най’дама’тинг.
– Кости не ошибаются, – возразила Кеневах. – А ты должна ликовать. Ты, дочь корзинщицы и заурядного шарума, будешь обручена с Эверамом. Разве не видишь, какая честь выпала на долю твоей семьи?
– Тогда почему мне не позволили проститься с родными? Даже с матерью? – Манвах наказывала ни в коем случае не отвечать вопросом на вопрос, но Инэвере было все равно.
– Лучше отсечь их разом, – посоветовала Кеневах. – Теперь они ниже тебя и несущественны. Тебе не позволят видеться с ними во время обучения, а к моменту, когда будешь готова пройти испытание для белых одежд, ты и сама не захочешь.
У Инэверы не нашлось ответа на столь дикое утверждение. Не захотеть увидеть мать? Брата? Это немыслимо. Она затоскует даже по отцу, хотя Касаад, по всей вероятности, вообще не заметит ее отсутствия.
Вскоре показался дворец Каджи дама’тинг. Будучи ровней даже дворцам виднейших Дамаджи, он был окружен двенадцатифутовой меченой стеной, надежно защищавшей как от дневных врагов, так и от алагай. За нею Инэвера не раз видела высокие шпили и огромный дворцовый купол, но никогда не бывала внутри. В большие ворота не входил никто, кроме дама’тинг и их учениц-послушниц. На эти священные земли не смел ступить ни один мужчина, включая самого андраха.
По крайней мере, так Инэвере говорили, но, когда ворота – казалось, распахнувшиеся сами собой – захлопнулись за ними, она углядела двух мускулистых мужчин, которые толкали створки. На них были только белые бидо и сандалии, а волосы и тела блестели от масла. У обоих на лодыжках и запястьях сверкали золотые оковы, но Инэвера не заметила цепей.
– Я думала, во дворец не пускают мужчин, блюдя непорочность дама’тинг, – пробормотала Инэвера.
Невесты Эверама отрывисто расхохотались, как от хорошей шутки. Прыснула даже Мелан.
– Ты наполовину права, – ответила Кеневах. – У евнухов нет ядер, а потому они не мужчины в глазах Эверама.
– Значит, они… пуш’тинги? – уточнила Инэвера.
Кеневах гоготнула:
– Ядер нет, но копья достаточно хороши для мужского ремесла.
Инэвера болезненно улыбнулась, когда они взошли по широким мраморным ступеням, отполированным до девственной белизны. Она съежилась, стараясь казаться как можно меньше и неприметнее, а очередные рабы в золотых кандалах, еще более красивые и крепкие, распахнули огромные двери. Рабы поклонились, и Кева мазнула одного пальцем под подбородком:
– День выдался трудный, Хавель. Придешь в мои покои через час, принесешь горячие камни и благовонные масла, чтобы снять напряжение.
Рабы молча отвесили глубокие поклоны.
– Им запрещено говорить? – спросила Инэвера.
– Они не могут, – ответила Кеневах. – Языки им отрезали вместе с ядрами, и евнухи неграмотны. А потому никому не расскажут о чудесах дворца дама’тинг.
И в самом деле, дворец изобиловал роскошью и богатством, превосходившими всякое воображение Инэверы. Все, начиная с колонн и высокого свода и заканчивая полами, стенами и лестницами, было вытесано из безупречного белого мрамора, отполированного до яркого блеска. Толстые ковры ручной работы, поразительно мягкие под ее босыми стопами, выстилали коридоры, наполняя их красками. На стенах висели гобелены – шедевры, на которых оживали притчи Эведжаха. На мраморных подставках красовались великолепные керамические сосуды, покрытые глазурью, а также всевозможные хрустальные, золотые и серебряные вещицы – от изящных статуэток и филигранных изделий до увесистых потиров и чаш. На базаре такие вещи угодили бы под зоркую охрану; на выручку от продажи любой из них семья кормилась бы десяток лет – но кто во всей Красии осмелится украсть у дама’тинг?
В коридорах встречались другие невесты; они проходили мимо – кто в одиночестве, кто щебечущими стайками. На всех были одинаковые одежды из текучего белого шелка, покрывала и капюшоны – даже вне мужского взора. Поравнявшись с Кеневах, все останавливались и глубоко кланялись, а Инэверу, как ни пытались это скрыть, неизменно награждали любопытными и не особо дружескими, оценивающими взглядами.
Некоторые невесты носили под сердцем дитя. Это стало подлинным потрясением, особенно если учесть, что единственные допущенные к ним мужчины были оскоплены, но Инэвера надела маску торгаша и скрыла удивление. Не стоило испытывать терпения Кеневах подобным вопросом, и, коль скоро ей предстоит здесь жить, ответ не замедлит явиться сам.
Во дворце было семь крыльев – по числу Небесных столпов, и центральное указывало на Анох-Сан, место последнего упокоения Каджи. Это было личное крыло дамаджи’тинг, и Инэверу препроводили в блистательную приемную первой невесты. Кеве и Мелан приказали ждать снаружи.
– Сядь, – указала дамаджи’тинг на обитые бархатом диваны, расставленные перед полированным деревянным столом.
Инэвера робко присела, чувствуя себя мелкой и ничтожной в огромном кабинете. Кеневах устроилась за столом, свела пальцы домиком и уставилась на нее. Инэвера обмякла под строгим взглядом.
– Кева говорит, ты знаешь о твоей тезке, – мрачно произнесла Кеневах, и Инэвера не поняла, насмешка это или нет. – Расскажи, что тебе известно о ней.
– Инэвера – дочь Дамаджа, ближайшего друга и советника Каджи. В Эведжахе сказано: она была так прекрасна, что Каджи влюбился в нее с первого взгляда и заявил, что волею Эверама она будет первой среди его жен.
Кеневах засопела:
– Дамаджах была больше этого, девочка. Намного больше. Возлегши на подушки с Каджи, она нашептала ему на ухо мудрые вещи и вознесла на неописуемые высоты могущества. Сказано, что она говорила голосом Эверама, вот почему ее имя означает также волю Эверама.
– Кроме того, Инэвера была первой дама’тинг, – продолжила Кеневах. – Она вручила нам и лекарство, и яд, и магию хора. Она соткала для Каджи невидимый Плащ и вытравила метки на его могущественных Копье и Короне.
Кеневах взглянула на Инэверу:
– И она придет вновь в канун Шарак Ка, дабы найти следующего Избавителя.
Инэвера ахнула, но Кеневах посмотрела снисходительно:
– Я сотню раз слышала эти ахи от твоих тезок, но ни одна не создала Избавителя. Сколько таких в одном клане Дамаджа? Двадцать?
Инэвера кивнула, и Кеневах хрюкнула. Она извлекла из ящика стола тяжелую книгу с потертым кожаным корешком. От былой позолоты остались только проплешины.
– Эведжах’тинг, – сказала Кеневах. – Ты прочтешь ее.
Инэвера поклонилась:
– Конечно, дамаджи’тинг, хотя я уже много раз прочла Священное Писание.
Кеневах покачала головой:
– Ты читала Эведжах, версию Каджи, а она много лет как изменена, чтобы служить целям дама. Но Эведжах – только половина истории. Ему сопутствует Эведжах’тинг – книга, написанная самой Дамаджах, в которой заключена ее мудрость и представлен отчет о возвышении Каджи. Ты выучишь каждую страницу.
Инэвера взяла книгу. Страницы оказались неимоверно тонкими и легкими, но Эведжах’тинг был таким же толстым томом, как Эведжах, к чтению которого приучила ее Манвах. Девочка прижала книгу к груди, словно защищая от воров.
Дамаджи’тинг вручила ей плотный мешочек из черного бархата. Внутри тренькнуло.
– Твой мешочек с хора, – пояснила Кеневах.
Инэвера побледнела:
– Там кости демонов?
Кеневах мотнула головой:
– Пройдут месяцы, прежде чем ты обретешь навык хотя бы дотрагиваться до настоящих хора, и годы – до того, как тебя допустят в Палату Теней и ты вырежешь собственные кости.
Инэвера распустила тесемки и вытряхнула на ладонь содержимое мешочка – семь глиняных костей, у каждой – свое число граней. Все выкрашены в черный цвет, как кости демонов, и на каждой грани виднелись красные символы.
– Кости способны открыть все тайны мира, если научишься читать их правильно, – сказала Кеневах. – Это напоминание о твоей высокой цели и образец для обучения. Их толкованию посвящена большая часть Эведжах’тинг.
Инэвера ссыпала кости в мешочек, накрепко затянула его и положила поглубже в карман.
– Тебя возненавидят, – предупредила Кеневах.
– Кто, дамаджи’тинг?
– Все. И нареченные, и невесты. Здесь нет женщины, которая обрадуется тебе.
– Почему? – удивилась Инэвера.
– Потому что твоя мать не дама’тинг. Ты не была рождена для белизны, – объяснила Кеневах. – В последний раз кости призвали девушку извне два поколения тому назад. Тебе придется трудиться вдвое усерднее других, если хочешь заслужить покрывало. Твоих сестер тренируют с рождения.
Инэвера переварила новости. За стенами дворца доподлинно знали о благочестии дама’тинг. Похоже, что все и каждый, кроме самих дама’тинг.
– Тебя возненавидят, – продолжила Кеневах, – но и будут бояться. Ты воспользуешься этим, если достанет мудрости.
– Бояться? – переспросила Инэвера. – Во имя Эверама – почему меня нужно бояться?
– Потому что последняя девушка, призванная костями, сидит перед тобою в должности дамаджи’тинг, – ответила Кеневах. – Так было всегда со времен Каджи. Кости показывают, что ты можешь наследовать мне.
– Я стану дамаджи’тинг? – Инэвера не верила ушам.
– Может быть , – подчеркнула Кеневах. – Если проживешь достаточно долго. Другие будут следить за тобой и судить. Кто-то из сестер по учению будет заискивать перед тобой, а кто-то попытается подчинить. Ты должна быть сильнее.
– Я… – начала Инэвера.
– Но ты не должна выглядеть слишком сильной, – перебила ее Кеневах, – иначе дама’тинг спокойно убьют тебя до того, как примешь покрывало, и предоставят костям выбрать другую.
У Инэверы кровь застыла в жилах.
– Для тебя изменится все, девочка, – сказала Кеневах, – но, я полагаю, в конечном счете ты обнаружишь, что дворец дама’тинг не так уж отличается от Великого базара.
Инэвера склонила голову набок, не понимая, шутит ли с ней эта женщина, но Кеневах проигнорировала ее и позвонила в золотой колокольчик. В приемную вошли Кева и Мелан.
– Отведите ее в Каземат.
Кева снова взяла Инэверу за локоть и то ли подняла, то ли стащила с дивана.
– Мелан, ты будешь наставлять ее в обычаях обрученных, – объявила Кеневах. – Двенадцать следующих Ущербов ее промахи будут твоими.
Мелан скривилась, но отвесила глубокий поклон:
– Да, бабушка.

Каземат располагался вне семи крыльев дворца, в подземелье.
Дворец дама’тинг, как всякое крупное здание в Копье Пустыни, уходил вниз на столько же этажей, на сколько возносился. В подземелье оказалось холоднее – и в смысле температуры, и с точки зрения общей роскоши. Здесь не было ни намека на краски, золочение и полировку, отличавшие дворец. Удаленный от солнца Подземный город – не место для показного шика. От него не ждали большого уюта.
Но в подземном дворце было все-таки больше великолепия, чем в глинобитном строении на несколько комнат, которое Инэвера и ее родные называли домом. Высоченные потолки, огромные колонны и арочные проходы придавали величия голому камню, а вырезанные на них метки казались произведениями искусства. Даже вдали от солнца здесь сохранялось приятное тепло, и каменные полы были устланы мягкими коврами с вышитыми по краям метками. Если алагай каким-то образом проникнут в это священнейшее из мест, то невестам Эверама ничто не грозит.
Мимо то и дело проходили дама’тинг, патрулировавшие коридоры. Они кивали Кеве и шли дальше, но Инэвера чувствовала на себе сверлящие взгляды.
Они спустились по лестнице еще на несколько уровней. Воздух стал теплее и влажнее. Ковры исчезли, а мраморный пол разделился на скользкие от конденсата плитки. Портал охраняла дородная дама’тинг, которая откровенно уставилась на Инэверу, как кошка на мышь. Инэвера содрогнулась, когда они вошли в просторное помещение с десятками колышков на стенах. На большинстве висели балахоны вкупе с длинной лентой белого шелка. Впереди Инэвера различила смех и плеск воды.
– Снимай платье и бросай на пол, его сожгут, – скомандовала Кева.
Инэвера быстро сбросила бурое платье и бидо – широкую полоску материи, защищавшую ее естество от вездесущей базарной пыли и песка. Манвах носила черную и научила Инэверу быстро завязывать ее надежным узлом.
Мелан разделась, и Инэвера увидела, что под балахоном и шелковыми шароварами у нее тоже бидо, но гораздо более замысловатое, многократно выплетенное из шелковой ленты в дюйм шириной. На голову был тоже намотан шелк, скрывавший волосы, уши и шею. Лицо оставалось открытым.
Мелан развязала узелок, что находился ниже подбородка, и размотала головной убор. Ее руки действовали быстро, с выученной сноровкой расплетали хитроумное, на взгляд Инэверы, сооружение из ткани. Она постоянно поводила кистями, аккуратно и плотно наматывая на них шелк.
Инэвера была поражена, когда выяснилось, что голова девушки обрита нагло. Гладкая оливковая кожа блестела, как полированный камень.
В конечном счете от головного убора осталась тугая шелковая коса, спускавшаяся по хребту Мелан. Девичьи руки продолжили свой танец за головой, расплетали десятки перехватов, пока не остались две отдельные ленты, тянувшиеся к бидо. Но пальцы послушницы продолжали трудиться.
«Это все один лоскут», – поняла Инэвера, благоговейно следя, как Мелан медленно распускает бидо. Ощущение танца лишь укрепилось, когда Мелан принялась перешагивать через расплетаемые ленты, выбивая босыми пятками устойчивый ритм. Шелк охватывал ее бедра и промежность десятки раз и теперь падал волнами, виток за витком, укладывался петлями.
Инэвера изготовила достаточно корзин, чтобы оценить умение плести, и сейчас лицезрела совершенство. Такой мудреный наряд можно носить весь день, и ни один элемент не разболтается, а человек неискушенный наверняка запорет дело и никогда не распутает связанное.
– Плетеное бидо подобно паутине плоти, которая охраняет девственность, – пояснила Кева, швырнув Инэвере огромный моток тонкого белого шелка. – Ты будешь носить его постоянно, снимая только для омовений и по нужде; сплетать будешь здесь, в нижней палате Каземата. Ты не выйдешь отсюда без него ни при каких обстоятельствах, а если сплетешь неправильно, тебя накажут. Мелан научит, как это делать. Дочь корзинщицы управится без особых трудов.
Мелан фыркнула, а Инэвера с трудом сглотнула и постаралась не глазеть на голый девичий череп. Мелан была старше на несколько лет и очень хорошенькой без головного убора. Она простерла руки – на каждую было намотано не меньше десяти футов шелка. Инэвера сделала то же самое, и обе перешагнули через свои ленты, провисшие между руками, так что шелковые полоски расположились поперек ягодиц.
– Первый оборот называется «Страж Эверама», – сообщила Мелан, туго натягивая шелк и перекрещивая его над лоном. – Семь перекрестов – по числу Небесных столпов.
Инэвера повторила ее действия и умудрилась какое-то время продержаться, пока не вмешалась Кева.
– Шелк перекрутился, начинай заново, – велела дама’тинг.
Инэвера кивнула, обе девушки расплели связанное и начали снова. Инэвера свела брови, изо всех сил стараясь обматываться без изъяна. Кеневах сказала, что бремя ее ошибок ляжет на Мелан, и ей не хотелось, чтобы девушку наказали за ее криворукость. Инэвере удалось дойти до головного плата, когда дама’тинг сделала очередной выговор.
– Не так туго, – сказала Кева. – Ты же завязываешь бидо, а не бинтуешь расколотый череп шарума. Еще раз.
Мелан раздраженно посмотрела на Инэверу, и та вспыхнула, но им пришлось снова все распустить и начать с нуля.
На третий раз Инэвера поймала ритм и вошла в струю. Процесс стал естественным, и вскоре они с Мелан стояли в одинаковых шелковых бидо.
Кева ударила в ладоши:
– Возможно, девочка, из тебя все же выйдет толк. Мелан училась сплетать бидо не один месяц, а она из самых смышленых. Правду я говорю, Мелан?
– Как будет угодно дама’тинг. – Мелан скованно поклонилась, и у Инэверы возникло чувство, что Кева язвит.
– В купальню, – скомандовала Кева. – День кончается, и скоро откроются кухни.
При упоминании еды у Инэверы заурчало в желудке. Она уже много часов не ела.
– Скоро покушаешь, – улыбнулась Кева. – После того, как вы с девочками подадите ужин и отскребете посуду.
Издав смешок, она указала в сторону, откуда доносился плеск и валил пар. Мелан быстро расплела бидо и устремилась туда. Инэвера провозилась дольше – старалась не запутать шелк; затем пошла следом, шлепая босыми пятками по плитке.
Проход закончился большим бассейном с горячей водой. Воздух загустел от пара. Там находились десятки девушек – все наголо обритые, как Мелан. Попадались ровесницы Инэверы, но многие были старше, а некоторые уже почти достигли зрелости. Все они либо стояли и мылись в каменной купальне, либо разморенно сидели на скользких боковых ступенях, сбривая волосы и подрезая ногти.
Инэвера подумала о ведре теплой воды, которым они с матерью обходились для мытья. Их норма позволяла только изредка менять воду. Дивясь, она пошла по купальне; горячая вода ласкала бедра, а кончики пальцев легко бороздили поверхность, будто оглаживали выставленный на рынок шелк.
Их сразу же заметили. Лентяйки сели прямо, уподобившись шипящим змеям, и все глаза в затуманенном помещении приковались к двум девушкам.
Инэвера повернула назад, но путь к отступлению оказался закрыт. Кольцо девушек смыкалось плотнее, исключая бегство и не давая увидеть обеих снаружи.
– Это она? – спросила одна.
– Та самая, которую призвали кости? – подхватила другая.
Вопрошающие затерялись в клубах пара, девицы кружили, рассматривая Инэверу под всеми углами так же, как изучала кости Кева.
Мелан кивнула, и круг еще больше сузился. Инэвера ощутила себя сокрушенной под грузом коллективного взгляда.
– Мелан, что ты…
Инэвера с колотящимся сердцем потянулась рукой.
Мелан поймала ее кисть, вывернула и с силой дернула. Инэвера повалилась на нее, и Мелан сгребла ее густые волосы в горсть, воспользовавшись инерцией падения и погрузив ее голову в воду.
Далекая трескотня, шум воды. Инэвера непроизвольно вздохнула и захлебнулась, но кашлянуть под водой не могла, внутренности свело спазмом. Горячая вода обжигала лицо, и Инэвера отчаянно сопротивлялась, но Мелан держала крепко, и все было тщетно. Она забилась, когда ожгло легкие, но Мелан, как Соли в беседке, применяла шарусак, ее движения были быстры и точны. Инэвера ничего не могла сделать.
Мелан что-то орала в ухо, но вода скрадывала звук, и Инэвера не различала ни слова. Понимала лишь, что неизбежно захлебнется. Это казалось чудовищной нелепостью. Инэвере ни разу не довелось зайти в воду выше колен. В Копье Пустыни вода считалась драгоценностью, а на базаре была и товаром, и валютой. Существовало присловье: «Сверкает золото, но божественна вода». Позволить себе утонуть могли только самые зажиточные граждане Красии.
Она уже теряла надежду, когда Мелан с плеском выдернула ее и поставила прямо. Волосы Инэверы прилипли к лицу; она сотрясалась от кашля и судорожно глотала густой, наполненный паром воздух.
– …явилась сюда, – кричала Мелан, – затеяла беседу с дамаджи’тинг, как с постельной подружкой, и с трех попыток научилась вязать бидо!
– С трех попыток? – переспросила одна девушка.
– Убить ее за это, – добавила вторая.
– Считает себя лучше нас, – сказала третья.
Инэвера затравленно осмотрелась сквозь спутанные волосы, но напоролась на бесстрастные, мертвящие взгляды. Никто и пальцем не пошевелит, чтобы помочь ей.
– Мелан, пожалуйста, я… – пролепетала она, но Мелан усилила хватку и снова погрузила ее в воду.
Инэвере удалось задержать дыхание, но воздух вскоре вышел, и когда Мелан дозволила ей вдохнуть еще разок – она уже билась в очередном приступе паники.
– Не разговаривай со мной! – рявкнула Мелан. – Меня пристегнули к тебе на год, но мы не подруги. Ты воображаешь, что можешь явиться и одним махом занять место Кеневах? Обойти мою мать? Обойти меня? Во мне течет кровь Кеневах! А ты просто… неудачный расклад.
Откуда-то она извлекла острый нож, Инэвера в ужасе вздрогнула, а Мелан черкнула им по волосам, отсекая густые локоны.
– Ты никто.
Она перекинула нож в пальцах, взялась за лезвие и протянула его рукояткой следующей девушке, которая как раз приблизилась.
– Ты никто, – поддакнула та, сгребла очередную прядь волос Инэверы и отхватила ее.
Поочередно подошли все, беря нож и кромсая волосы Инэверы, пока от гривы не осталась лишь тень – уродливая, неровная и окровавленная.
– Ты никто, – произносила каждая в свой черед.
Когда отошла последняя, Инэвера стояла на коленях в воде, сломленная и плачущая. Ее вновь и вновь разбирал кашель, жег горло огнем. Казалось, что в легких осталась капля воды, и они непреклонны в намерении ее выхаркнуть.
Кеневах была права. Дворец дама’тинг почти не отличается от Великого базара, только нет ее заступника Соли.
Инэвера подумала о Манвах и ее последних словах насчет Кришн. Коль скоро ей неведом шарусак, то она разберется с Мелан и остальными так, как поступила ее мать. Опустит очи долу и будет делать, что скажут. Усердно работать. Слушать. Учиться.
А потом, без посторонних глаз, разыщет склад Мелан и запустит вредителей.

Глава 1
Арлен

Лето 333 П. В. 
30 зорь до новолуния 

Ренна еще раз поцеловала Арлена. Приятный ветерок овевал тонкую пленку пота на их коже, даруя прохладу в удушливо жаркой ночи.
– Давно хотела выяснить, есть ли у тебя татуировки под этой тряпицей, – призналась она и пристроилась у него под боком, положив голову на его обнаженную грудь и внимая ударам сердца.
Арлен рассмеялся и обнял ее одной рукой:
– Это называется «бидо». И даже у моей одержимости есть границы.
Ренна подняла голову, приблизила губы к его уху.
– Может, тебе нужен доверенный метчик. Долг жены – хорошенько позаботиться о том, что находится у мужа под бидо. Могу расписать тебя воронцом…
Арлен сглотнул и зарделся.
– Метки расползутся еще по ходу рисования.
Ренна расхохоталась, обхватила его и вновь уронила голову ему на грудь.
– Иногда мне кажется, что я не в себе, – сказала она.
– Как это? – спросил Арлен.
– Будто я так и сижу в прядильной Селии Пустоцвет и таращусь в никуда. А все, что было после, только сон. И я гадаю, не унесли ли меня фантазии в светлое место, где я и осталась.
– Если это место для тебя светлое, твое воображение никуда не годится, – заметил Арлен.
– Почему? Я избавилась от Харла и демоновой фермы, стала сильнее, чем могла мечтать, и танцую в открытой ночи. – Она обвела вокруг себя рукой. – Все купается в красках и свете. – Взглянула на него. – И я с Арленом Тюком. Какое же место для меня светлее?
Ренна закусила губу, едва слова сорвались с языка. Она много раз проговаривала их про себя, но не смела произнести вслух. Ее нерешительность отчасти объяснялась страхом: «Что на это ответит Арлен?» – но многим была обязана и личным сомнениям. Все сестры Таннер хотели запрыгнуть в постель к первому встречному, лишь бы человек был славный, но влюблялись ли хоть раз?
В детстве Ренна считала, что любит Арлена, но их знакомство было шапочным; теперь же она поняла, что лелеяла фантазии, совершенно его не зная.
Этой весной Ренна убедила себя, что любит Коби Рыбака, но сейчас осознала свою лживость. Коби – неплохой малый, но если бы на ферму Харла завернул кто другой – Ренна наверняка соблазнила бы и его. Все что угодно, только бы убраться оттуда! Любое место казалось лучшим, чем ферма, а любой мужчина на свете был лучше ее папаши.
Но Ренна покончила с враньем. И больше не прикусит язык.
– Я люблю тебя, Арлен Тюк, – сказала она.
Как только слова прозвучали, она утратила всякую смелость и задержала дыхание, но Арлен без малейшего колебания обнял ее крепче.
– Я люблю тебя, Ренна Таннер.
Она выдохнула, сомнения и страхи рассеялись.
Переполненная магией, Ренна лежала у него под боком без сна, но только радовалась этому. В тепле и безопасности она лениво подивилась, что всего несколько часов назад на этом самом месте они с Арленом сразились с князем демонов и его слугами. Казалось, это произошло в другом мире. В другой жизни. Им ненадолго удалось ускользнуть.
Но вот высох пот, мерцание страсти угасло, и снова проступил реальный мир, ужасный и грозный. Их окружали тела мертвых подземников, вся поляна залита черным ихором. Один, перевертыш, сохранил ее собственный облик; его аккуратно отсеченная голова источала ихор. Невдалеке лежал Сумеречный Плясун с ногами, скрепленными шинами, едва не погибший от нападения демона-оборотня.
– Плясуна придется еще подлечить, прежде чем он сможет идти, – прикинул Арлен. – И даже после этого может понадобиться ночь-другая, чтобы он вошел в полную силу.
Ренна оглядела поляну:
– Не по душе мне провести здесь еще одну ночь.
– Мне тоже. Подземники потянутся сюда завтра, как черви к дождевой луже. У меня есть неподалеку лежбище, там спрятана телега; она достаточно большая, чтобы перевезти Плясуна. Я могу забрать ее и вернуться вскоре после рассвета.
– Все равно придется ждать ночи, – возразила Ренна.
Арлен склонил к ней голову:
– Почему?
– Конь весит больше, чем дом твоего папаши. Как мы уложим его на телегу, не зарядившись силой ночи? И кто ее повезет?
Арлен взглянул на нее, и выражение его лица сказало ей все, несмотря на густо вытатуированные метки.
– Прекрати, – шикнула она.
– Что прекратить?
– Прикидывать, соврать мне или нет, – ответила Ренна. – Теперь мы сговорены, а между мужем и женой не должно быть лжи.
Арлен удивленно уставился на нее, покачал головой:
– Я не врать собрался, а решал, время ли об этом говорить.
– Да, если шкура дорога, – кивнула Ренна.
Арлен прищурился на нее, но она выдержала взгляд, и чуть погодя он пожал плечами.
– Я не теряю всю силу днем, – признался он. – И даже под полуденным солнцем смогу, пожалуй, поднять молочную корову и зашвырнуть ее дальше, чем у тебя получится с речным камешком.
– Почему ты такой особенный? – спросила Ренна.
Арлен вновь наградил ее знакомым взглядом, и она, посуровев, погрозила ему кулаком – и только наполовину в шутку.
– Расскажу тебе сразу как только попадем в убежище, – рассмеялся Арлен. – Честное слово.
Ренна ухмыльнулась:
– Поцелуй – и считай, что договорились.

В ожидании Арлена Ренна вынула выданный им рисовальный набор, дар суженого, расстелила на земле чистую тряпицу и аккуратно в ряд разложила инструменты. Затем достала бусы из речных камешков и нож и принялась медленно, тщательно, любовно их чистить.
Бусы были подарком Коби Рыбака, сделанным на помолвку: прочный шнурок, продетый сквозь десятки гладких, отполированных камней. Он был таким длинным, что Ренне приходилось делать двойную петлю, и все равно украшение свисало ниже грудей.
Нож – острый как бритва, – принадлежал ее отцу, Харлу Таннеру. Тот всегда носил его на поясе. Он убил им Коби, когда Ренна убежала к жениху, а она, в свою очередь, убила тем же ножом его самого.
Не случись этого, к возвращению Арлена в Тиббетс-Брук Ренна и Коби стали бы мужем и женой. Бусы были символом ее неверности Арлену, свадебным подарком от другого мужчины. Нож служил напоминанием о человеке, который всю жизнь продержал ее в частных Недрах.
Но Ренна не могла расстаться ни с тем ни с другим. К добру или худу, это были единственные вещи, которые она называла своими, последние фрагменты ее дневной жизни, которые перешли в ночную. Она пометила обе: бусы – защитными метками, нож – боевыми. Ожерелье могло при надобности служить переносным кругом, но как удавка оказалось эффективнее. А нож…
Нож прошел сквозь грудь князя подземников. Даже сейчас ее меченые глаза различали яркое свечение магии. Не только метки – все лезвие давало тусклый свет. Слабейшего касания хватило, чтобы из пальца выступила кровь.
Она знала, сила выгорит на солнце, но сейчас оружие казалось несокрушимым. И будет сильнее даже днем. Магия всегда улучшала предметы. Таким же образом обычнейшая протирка тряпицей восстановила блеск бус, а шнурок стал прочнее прежнего.
Ренна прокараулила Сумеречного Плясуна до рассвета. Лучи утреннего солнца пали на трупы подземников и предали их огню. Это зрелище никогда не надоедало Ренне, хотя цена оказалась высокой. От тепла горящих демонов ее накожные метки, нанесенные воронцом, начало припекать – из них вытекала магия. Нож раскалился в ножнах, обжег бедро. Пришлось прислониться к дереву, она ощутила себя куклой жонглера с перерезанными нитями, слабой и полуослепшей.
Морок быстро прошел, и Ренна глубоко вздохнула. Она отдохнет и через несколько часов почувствует себя как никогда хорошо, но даже это будет бледным подобием ночных ощущений.
Как удается Арлену сохранять мощь при солнечном свете? Может быть, дело в том, что его метки намертво вытатуированы, а не начертаны воронцом? Если так, она сегодня же возьмется за иглу и чернила.
Трупы демонов горели жарко и споро, через считаные секунды от них остались только выжженная земля и зола. Ренна затоптала последние костерки, чтобы пожар не разошелся по кустарнику, а после наконец смирилась с изнеможением, свернулась калачом подле Сумеречного Плясуна и заснула.

Проснувшись, она обнаружила, что так и лежит возле Сумеречного Плясуна, но уже не на ложе из мха, а на грубом одеяле да в катящейся телеге. Она вскинула голову и увидела Арлена, увлекавшего за собой пару волов. Скорость, с которой он их тащил, впечатляла.
Картина согнала с нее последний сон. Ренна легко перепорхнула на козлы, схватила вожжи и звучно прищелкнула. Арлен подскочил от неожиданности, она рассмеялась.
– Н-но!..
Арлен наградил ее кислым взглядом, и Ренна снова прыснула. Она соскочила с телеги и пошла в ногу с ним. Дорога была разбита, местами заросла, но не настолько, чтобы помешать им идти.
– Сладкий Колодезь прямо по ходу, – сообщил Арлен.
– Сладкий Колодезь?
– Так назван поселок, – объяснил он. – В нем вода очень вкусная.
– Я думала, мы избегаем селений, – заметила Ренна.
– В этом нет никого, кроме призраков. – (Ренна расслышала в словах Арлена боль.) – Ночь забрала Сладкий Колодезь пару лет тому назад.
– Ты знал это место раньше?
Арлен кивнул:
– Наведывался, когда был вестником. В поселке жило десять семей. «Шестьдесят семь работяг», – любили они говорить. Немного чудаки, но всегда были рады вестнику, а самогон гнали – крепче не бывает.
– Ты бы хлебнул у моего папаши, – буркнула Ренна. – Годился и как выпивка, и как керосин.
– В Сладком Колодезе варили такой, что герцог Энджирса его запретил, – с ностальгией проговорил Арлен. – Стер поселок с карт и приказал гильдии вестников там впредь не показываться.
– Но вы все равно приезжали.
– Еще бы, провалиться мне в Недра! Что он о себе возомнил – отрезать поселок? Да и один самогонный рейд в Сладкий Колодезь приносил вестнику доход, равный полугодовому жалованью. К тому же мне нравились колодезники. Они пометили весь поселок, жизнь кипела в нем днем и ночью. Их песни слышались за милю.
– Что же произошло? – спросила Ренна.
Арлен пожал плечами:
– Работа загнала меня далеко на юг, и я несколько лет не навещал это место. Вернулся вот этим путем, когда уже начал расписывать метками свою плоть. Я уже несколько месяцев жил сам по себе, вдали от всех. Мне было так одиноко, что я разговаривал с Плясуном, вел диалог за обоих. Я сходил с ума и знал это.
Ренна вспомнила, как часто общалась с животными на отцовской ферме. Сколько задушевных бесед провела она с Сударыней Царапкой и Копытцем? Она познала одиночество, хотя рядом был Харл.
– Однажды я сообразил, что нахожусь неподалеку от Сладкого Колодезя, – продолжил Арлен, – и решил закутать лицо и руки да наплести маревниковых баек про то, как обгорел после огненного плевка. Все что угодно, лишь бы поговорить и послушать. Но в поселке впервые за все время было тихо.
Они миновали купу деревьев, и показалась деревня: десять крепких домиков с соломенными крышами и Праведный дом ровно окружали центральный дощатый тротуар с большим колодцем в центре. По внешнему периметру высились меченые столбы, а в каждом доме было два этажа: верхний – жилой, и нижний – под мастерскую или лавку. Там обнаружились кузница, таверна, конюшня, пекарня, ткацкая мастерская и другие заведения.
Ренне стало жутко, когда они пересекли тротуар и направились к конюшне. Все отлично сохранилось. Ничто не указывало на нашествие демонов, – грезилось, что вот-вот кто-нибудь выйдет наружу. Мысленным взором она прозревала призраков местных жителей с их жизненным строем.
– Я подступил ближе и увидел, что тротуар завален костями, залит кровью и дерьмом демонов, – сказал Арлен. – И вонь стояла, словно прошло всего несколько дней. Дней! Приди я раньше, мог бы…
Ренна молча тронула его за руку.
– Один меченый столб выглядел так, будто треснул и повалился на ветру, – продолжил Арлен. – Должно быть, лесные демоны нашли прореху и напали, когда люди ужинали. Несколько человек бежали в ночь, но я прошел по следу и обнаружил только останки.
Ренна живо представила, как колодезники собрались за деревянными столами на тротуаре за общей трапезой, совершенно не подготовленные к удару подземников. Она услышала крики и увидела смерть. Стало дурно, она опустилась на колени, и ее вывернуло.
Мигом позже Арлен положил руку ей на плечо, и Ренна поняла, что плачет. Она виновато вскинула взгляд.
– Здесь нечего стыдиться, – произнес он. – Я сам воспринял случившееся намного хуже.
– Что ты сделал?
Арлен с силой выдохнул:
– Отключился на несколько недель. Дни напролет хоронил кости, хлестал самогон, а по ночам убивал все демоново отродье, что восставало в пределах десяти миль от Сладкого Колодезя.
– Я видела свежие следы по пути сюда, – заметила Ренна.
– Завтра утром займутся костры, – прорычал Арлен.
Ренна положила ладонь на рукоятку ножа и плюнула на деревянный тротуар:
– Честное слово.
Они вошли в конюшню, и Арлен уложил Сумеречного Плясуна на пол. Он крякнул от натуги, но справился с задачей. Ренна покачала головой, сомневаясь, что сможет повторить подобное, даже заряженная магией в ночи.
– Нужна вода, – сказал Арлен.
– Я принесу, – отозвалась Ренна и повернулась к центральному колодцу. – Хочу проверить, так ли сладка вода, что в ее честь назвали поселок.
Арлен схватил ее за руку:
– Вода уже не сладка. Я нашел в колодце поселкового старейшину Кеннита, по прозвищу Сладкий Колодезь. Гнил там больше недели, пока я не сумел спуститься и выудить то, что от него осталось. Отныне в колодце яд. Насосы за таверной еще подают чистую воду, но ничего подходящего для названия поселка больше нет.
Ренна вновь сплюнула, подхватила ведро и зашагала к таверне. Ее рука опять потянулась к ножу, лаская костяную рукоять. Дождаться бы ночи.
Позаботившись о Плясуне, они вымылись и перекусили холодной пищей в пустой таверне.
– Наверху сдавалась комната, – сообщил Арлен. – Можем несколько часов поспать до наступления ночи.
– Сдавалась комната? – переспросила Ренна. – Пустуют же целые дома!
Арлен помотал головой:
– Негоже занимать постель, владельца которой выпотрошили. В этой комнате я ночевал в мою бытность вестником, и она достаточно хороша.
«Я люблю тебя, Арлен Тюк», – подумала Ренна, но повторять уже сказанное не было смысла. Она кивнула и последовала за ним наверх.
Даже съемная комната оказалась больше любой, где доводилось спать Ренне. В ней стояла большая кровать с пуховой периной. Ренна села, дивясь ее мягкости. Она никогда не спала на чем-либо толще соломенного матраса. Она легла навзничь и словно очутилась на облаке.
Утопая в пуховых объятиях, Ренна шарила глазами по комнате. Ясно, что Арлен уже провел здесь какое-то время. Всюду виднелись его вещи, разбросанные в характерном беспорядке: банки с красками, кисти, гравировальные инструменты и книги. Маленький письменный стол превратился в верстак, пол покрывали стружка и опилки.
Арлен пересек комнату, свернув коврик и обнажив расшатанные половицы. Он поднял целую секцию пола. Изобличающие щели были предусмотрительно засыпаны опилками. Ренна села и округлила глаза, когда увидела, что находится внутри. Склад оружия – смазанного, наточенного и густо измеченного. Она соскользнула с постели, подошла и присела на корточки, пожирая глазами работу Арлена.
Арлен выбрал небольшой лук из златодрева и колчан стрел. Вручил их Ренне со словами:
– Пора тебе научиться стрелять.
Ренна недовольно скривилась. Опять он ее бережет. Удерживает от ближнего боя. Сохраняет целой и невредимой.
– Не хочу. И копий мне не нужно.
– Почему?
Ренна воздела бусы из речных камешков и выхватила нож:
– Не хочу убивать подземников из укрытия. Я убью демона так, чтобы он знал, кто это сделал.
Ренна ожидала спора, но он лишь кивнул:
– Отлично тебя понимаю. – Арлен по-прежнему протягивал ей оружие. – Но иногда мы оказываемся в меньшинстве или должны уничтожить демона быстро, пока он кого-нибудь не растерзал. – Он улыбнулся. – И должен признать, это довольно приятно – прицелиться и свалить подземника издалека.
Ренна глубоко вздохнула. Конечно он прав. Да, он защищает ее, но на свой обычный манер.
Обучая обороняться самостоятельно.
«Я люблю тебя, Арлен Тюк».
Она взяла лук и восхитилась его легкостью. Арлен вручил ей маленький колчан с мечеными стрелами, после чего извлек остальное оружие и завернул в промасленную ткань.
– Зачем тебе все? – не поняла Ренна.
– Этого даже мало, нужно намного больше, – отозвался Арлен. – Я поступлю так, как следовало давным-давно. Выдам меченое оружие каждому мужчине, женщине и ребенку – достаточно сильному, чтобы его удержать. Я понаделал арсеналов по всей Тесе, но все хранил для себя. Хватит. Мне не нужно оружие, чтобы убивать демонов. Я шагнул дальше.
– Как это?
Ренна решила, что он и сейчас отведет глаза, как делал всегда, когда уклонялся от ответа. Любовь не любовь, а пусть только попробует – она в момент расшибет его лысую кочку.
Но Арлен взглянул в лицо, и в его глазах плясал огонь.
– Я кое-что покажу тебе ночью. – Он погладил метки видения вокруг ее орбит. – Тебе понадобится ночное зрение, чтобы понять.
Ренна взяла его руки в свои и поднялась. Она попятилась, увлекая его за собой, пока ее ноги не коснулись ложа. Они утонули в пуховой перине, и поцелуи быстро сменились ласками. В ушах стучала кровь – нежная дробь, которая наполнила ее той же жизненной силой, что прибавлялась ночью.
Солнце садилось, когда они вернулись в пивную на ужин. После еды Арлен встал и скрылся за стойкой. Мгновением позже пришел с тяжелым глиняным кувшином в руках.
– Демонам нравится восставать в полях, что начинаются от заднего двора. Почему бы не выпить, пока мы их ждем?
Они вышли в сумерки, лавандовое небо потемнело. Поля колодезников лежали к югу от поселка и занимали много акров. Росли там в основном картофель, пшеница и сахарный тростник. Поля не возделывались уже годами, но дикий урожай там и тут упорно цеплялся за почву. В полях на равном расстоянии друг от друга стояли меченые столбы. Большинство пришло в плачевное состояние и стало бесполезно, но Ренна замечала все новые и новые, покрытые четкими свежими метками. Она оценила картину в целом в поисках закономерности.
– Ты превратил это место в лабиринт. Вроде того, пустынного, о котором рассказывал.
Арлен кивнул, нашел место почище и сел.
– Так удобнее отрезать демонов от стаи, а до поддержки всегда бывает не больше шага.
Он поднял увесистый кувшин и наполнил две крохотные глиняные чашки прозрачной жидкостью.
– В Красии есть спиртной напиток, который шарумы иногда выпивают перед сражением. Называется кузи. Говорят, он повышает боевой дух. – Арлен протянул ей чашку. – Я обнаружил, что самогон обладает таким же действием.
– По-моему, ты говорил, что шарумы принимают свой страх, – заметила Ренна.
Она устроилась рядом, кувшин стоял между ними.
– Большинство – да, и это отменная способность, – согласился Арлен. – Но принятие оставляет тело холодным. Здесь, в Сладком Колодезе, я хочу быть не холодным, а бешеным, как сами Недра.
Ренна кивнула. Это она понимала. Проигнорировав чашечки, она подцепила пальцем кувшин за ручку. Утвердила его на плече и с плавностью знатока приложилась к напитку, сделав солидный глоток.
Арлен не соврал, самогон оказался на редкость крепок, и Ренна чуть поперхнулась, но он был слаще отцовского варева, и огненный шар в желудке вскоре умерил свой жар и растекся теплом по телу.
Арлен бросил чашки, взял кувшин и приложился по ее примеру. Они передавали его друг другу, пока свет не померк полностью и не закурились демаскирующие дымки, что возвещали приход подземников. Клубы тумана сгущались в полевых демонов – гладких и приземистых, рыщущих на четырех лапах, аки львы, быстрее всего живого. Появилось и несколько лесных демонов, те были крупнее, а потому воплощались дольше.
Ренна встала и чуть качнулась, но сразу восстановила равновесие. Она направилась к сгущавшемуся лесному демону, на ходу помахивала висящим на пальце кувшином, который стал значительно легче.
Ренна сверлила взглядом материализующуюся тварь и вспоминала о ночи в отцовском нужнике, где она сидела взаперти и орала благим матом, а демоны скреблись в дверь. Подумала об оставшихся позади пустых домах и отравленном колодце.
Она в последний раз приложилась к самогону и закупорила кувшин. Другую руку сунула в мешочек на поясе.
Демон наконец уплотнился и разинул пасть, готовый зареветь. Он мог бы заглотить ее голову целиком; внутри громоздились ряды острых зубов.
Прежде чем он издал звук, Ренна швырнула в зияющую глотку желудь. Тепловая метка, которую она нарисовала на нем, активизировалась при соприкосновении с языком демона, и желудь взорвался.
В ту же секунду Ренна плюнула самогоном в морду чудовища.
И посторонилась, когда его голову объяло пламя. Демон рухнул на землю и забился в конвульсиях, его похожая на кору броня прогорала изнутри.
Послышался смех; Ренна обернулась и увидела, что Арлен ей аплодирует.
– Красиво исполнено, но я сделаю лучше.
Ренна ухмыльнулась, скрестила руки и отступила под защиту меченого столба.
– Любопытно взглянуть, Арлен Тюк.
Арлен поклонился. В нескольких футах от него соткался полевой демон, крупнее ночного волка. Он зарычал и подобрался, готовый прыгнуть.
Не трогаясь с места, Арлен скрестил руки так же, как Ренна. Капюшон был снят – он теперь почти не надевал его, – но прочая дневная одежда осталась на месте, скрывая могущественные метки, вытатуированные по всему телу. Полевые демоны были быстры как ветер, и без защиты меток казалось, что тварь собьет его с ног и разорвет. Рука Ренны метнулась к ножу и стиснула рукоятку.
Но полевой демон пролетел сквозь Арлена, будто тот был соткан из дыма. Тело вспенилось в том месте, где прошел монстр, и мигом позже вновь стало четким.
Демон за его спиной очухался, а Арлен коротко поклонился.
– Ничто в ночи, Рен, отныне не в силах тронуть меня, если я замечу атаку.
Полевой демон, не теряя времени, развернулся и снова прыгнул. Ренна подумала, что он опять пройдет насквозь, но Арлен на сей раз скользнул в обход быстрее, чем видно глазу, обхватил подземника за шею и резко остановил. Сохраняя зажим, проворно переместился демону за спину, уклонившись от выставленных когтей. Другой рукой, голым пальцем начертил ему на груди тепловую метку.
Едва он дочертил символ, линия занялась огнем, Арлен отпустил демона и отступил, а того пожрало пламя.
Ренна разинула рот, но Арлен еще не закончил урока. Он устремился к другому полевому демону, провоцируя нападение. Тот соблазнился, зарычал и пошел на приступ, топорща когти.
– Конечно, если я вовремя не замечу приближения… – Арлен отлетел на несколько шагов, упал навзничь и заворчал, когда зубы демона впились в его живот.
Ренна ахнула при виде крови, которая брызнула дугой. Она выхватила нож и бросилась вперед, чтобы втиснуться между Арленом и демоном.
Но Арлен выпрямился и остановил ее, вскинув руку. Демон прыгнул снова, но Арлен опять разошелся, как дым.
Когда он собрался вновь, от раны не осталось следа. Затянулась даже одежда.
– Имея секунду на раскачку, я могу исцелиться от всего, что не убьет меня сразу.
Демон приступил к нему в третий раз, но Арлен стремительно начертил в воздухе метку – и тварь отлетела, как от удара копытом. Его новообретенное могущество казалось безграничным.
Но когда демон грохнулся в нескольких ярдах от него, Арлен пошатнулся в поклоне. Меченые глаза Ренны видели, что еще мигом раньше он ярко сиял от магии. Сейчас же свечение меток потускнело.
Арлен перехватил ее взгляд и кивнул:
– Я рисую метки на демоне, и подземник питает их сам. Но если черчу их в воздухе, они забирают магию из меня.
Демон бросился на него в четвертый раз, однако теперь Арлен схватил его за горло и припечатал к земле в зажиме шарусака. Ренна видела, как пульсировали силой наручные метки и его свечение восстанавливалось, а демона – убавлялось. Демон заверещал и дернулся, но Арлен усмирил его легко, как мужчина – малое дитя. Сила в его руках нарастала, пока горло демона не поддалось. Тогда Арлен одним движением мускулов оторвал ему голову.
Ренна засекла крадущегося к ней полевого демона и изменила позу, прикинувшись слабой и беспомощной. Это оказалось нетрудно. Достаточно вспомнить ту бесполезную корову которой она была всю жизнь. Жертву.
Но эта ее часть умерла вместе с Харлом. Подземник прыгнул и наткнулся на невидимую стену а Ренна моментально развернулась и всадила нож в его грудь. Метки на лезвии вспыхнули, пробив демонову броню и отослав Ренне дозу магии, которая согрела ее лучше, чем самогон. Она надвинулась, пыряя снова и снова, и каждый удар наполнял ее трепетом силы.
Когда демон упал замертво, она присела на корточки и начертила на грубой броне тепловую метку.
Ничего не произошло.
– Почему у тебя получается, а у меня нет? – окликнула Ренна Арлена, озирая поле в поисках новых врагов.
Несколько демонов еще ходили кругами, но пара людей успела их насторожить, и они держались на расстоянии.
– Я и сам долго не знал, – отозвался Арлен. – Не понимал, что у меня за силы. Но когда сразился с демоном по пути в Недра, наши сознания соприкоснулись и многое стало ясно. Я действительно частично стал демоном.
– Дерьмо это демонское! – фыркнула Ренна. – В тебе нет их зла.
Арлен пожал плечами:
– Большинство демонов тоже не злы. У них ума не хватает быть злыми – или добрыми, если на то пошло. С таким же успехом можно назвать злой осу за то, что она жалит. Однако мозговые демоны…
– Эти сволочи злее Харла, – бросила Ренна.
– В тысячу раз, – кивнул Арлен.
Ренна свела брови.
– Значит, по-твоему, выходит… что? Подземники всего лишь животные? Сомневаюсь. Осы не горят на восходе солнца. Может быть, демоны не злы, но они и не часть природы.
– Это речи жителей дня, – возразил Арлен. – Тех, кто не покрыл глаза метками. Оглянись! Разве магия не естественна?
Ренна задумалась. Она видела, как сила выходит из Недр и стелется над земной поверхностью, подобно светящемуся туману, что клубится в ногах. Она наблюдала ее в сердцевине деревьев и трав, даже животных и людей. Возможна ли жизнь без нее?
– Может, и естественна, – допустила она, – но это не объясняет, почему ты считаешь себя частично демоном и сохраняешь силу днем, когда магию выжигает солнце.
Арлен замялся и отвел глаза, размышляя. Ренна прищурилась, и Арлен это заметил.
– Рен, я не буду ни врать тебе, ни темнить. Просто здесь нет повода для гордости, а я не хочу, чтобы ты… думала обо мне хуже.
Ренна подошла ближе, положила ему на щеку ладонь. Его кожу защипало от магии.
– Я люблю тебя, Арлен Тюк. Ничто на свете не в силах это изменить.
Арлен печально кивнул, избегая смотреть ей в глаза:
– Мне придало сил мясо.
– Что?
– Мясо демонов, – пояснил Арлен. – В пустыне я ел его месяцами. Это казалось вполне справедливым, они-то нас пожирают.
Ренна ахнула и отступила на шаг. Арлен встретился с ней взглядом, и по выражению его лица она поняла, что выглядит онемевшей от ужаса.
– Ты… ел  их? Демонов?
Арлен кивнул, и Ренну замутило.
– Выбор был невелик. Меня бросили умирать в пустыне без еды, без надежды. Я был бесконечно жалок.
– Я бы, наверное, предпочла умереть. – На лице Арлена написалась мука, и Ренна пожалела о своих словах.
– Да, – вздохнул он. – Наверно, я не такой сильный, как ты, Рен.
Ренна метнулась к нему, взяла за руки, ткнулась лоб в лоб.
– Арлен Тюк, ты сильнее, чем я когда-либо была, – заявила она, чувствуя, что к глазам подступают слезы. – Не выбей ты из меня дурь, я так бы и померла, только бы сохранить в тайне позор Таннеров. Какая же тут сила?
Арлен помотал головой, и на губу ей капнула его слеза, прохладная и сладкая.
– Из меня самого надо было выбить дурь, да не раз и не два, за все эти годы.
Ренна поцеловала его:
– Ты уверен, что именно мясо демонов придало тебе сил?
Арлен кивнул.
– Колин Тригг говаривала, что съеденное становится частью тебя, и, я полагаю, это правда. Я впитал способность подземников накапливать в клетках магию, но кожа осталась защитой от солнца. Я превратился в батарею.
– В клетках? Батарея?
– Наука старого мира. Это не важно.
Арлен отмахнулся от вопросов в обычной несносной манере, утаивая от нее сведения лишь потому, что считал объяснения чересчур утомительными. Как будто она не готова слушать его всю ночь. Как будто на свете возможен звук лучше его голоса.
– Представь себе дождевую бочку после ливня. Она полна воды, даже когда небо расчистится, а земля высохнет. Я не могу пользоваться магией на солнце, но чувствую ее внутри себя – она залечивает раны, делая меня неутомимым и сильным. А по ночам я словно вынимаю пробку, и это лишь малая часть возможного. Я еще только скребусь в двери.
Ренна помолчала, раздумывая. Что бы ни говорил Арлен, невозможно считать подземников чем-то иным, нежели злым обезображиванием природы, оскорблением Создателя. Ей часто случалось измазаться в мерзком ихоре, который они называли кровью, но мысль о том, чтобы взять его в рот, казалась чудовищной.
Но мощь…
– Я знаю, о чем ты думаешь, Рен, – сказал Арлен, выдергивая ее из грез. – Не пробуй.
– Почему? Тебе это вроде не повредило.
– Ты не представляешь, как это было, Рен. Я обезумел. Живота своего не щадил. Жил как животное.
Ренна покачала головой:
– Один посреди запустения, и не с кем поговорить, кроме Плясуна и подземников. Знакомое дело. Тут каждого одолеют черные мысли о мясе демонов.
Арлен посмотрел на нее и кивнул:
– Честное слово. Но поедать демонов не то же самое, что расписывать кожу воронцом. Последствия не улетучатся через несколько недель, а ты к этому не готова.
– Кто ты такой, чтобы судить, к чему я готова? – ощерилась Ренна.
– Рен, я не командую, а умоляю. – Арлен опустился перед ней на колени. – Не ешь мяса, а если кто спросит, скажи, что это отрава.
Ренна долго рассматривала его, не зная, как поступить – обнять или врезать. Наконец она вздохнула, выпуская пар:
– Я подумаю. И никому не скажу. Честное слово.
Арлен кивнул и встал:
– Тогда идем охотиться. Мне нужна уйма магии, когда я лечу Плясуна.

Когда они вернулись в конюшню, Сумеречный Плясун на свой лад стенал от боли, вывалив язык. Он не прикоснулся к еде, а воду выпил только ту, которую ему залили в глотку. И он тяжело дышал.
Демон-оборотень одним ударом сломал огромному скакуну ребра, и только Создатель знал, что пострадало внутри; перевертыш отправил Плясуна в полет, и Плясун ударился о дерево, опять же сломал хребет, а при падении – и ноги. Арлен магией спас ему жизнь, однако без дальнейшей помощи тому не суждено было не то что скакать – ходить.
Но Арлен так напитался магией, что его метки сияли сами собой, и в конюшне стало светло как днем. Он уподобился самому Создателю, когда взялся за ногу Плясуна, вправил сломанные кости и начертил в местах перелома метки.
Плясун страдальчески заржал, когда кости воссоединились с сухожилиями, – ужасный звук, невыносимый для Ренны. Свечение Арлена слабело с каждым лечебным маневром, а их было много. Вскоре метки потускнели, а потом полностью погасли. Но он все трудился; чуткие пальцы ощупывали тело коня, выискивали точки для приложения силы. Как только ребра зажили, Плясун расправил грудь и задышал ровно. Ренна облегченно вздохнула, но Арлен слабо застонал и обмяк.
Она понесла его в постель, а он дрожал, дышал мелко и коротко. Ренна почти не слышала биения его сердца, а магический свет умалился настолько, что грозил погаснуть в любой момент. Она разделась, скользнула к нему под бок, крепко обняла и попыталась передать ему толику собственной магии, но ничего не изменилось.
– Не умирай у меня на руках, Арлен Тюк, – попросила она. – Мы слишком много пережили вдвоем.
Арлен не ответил. Ренна встала, утерла слезы и заходила по комнате, лихорадочно соображая.
«Ему нужна магия – так поди и достань».
Нож прыгнул ей в руку; она схватила плащ и выбежала за дверь, не потрудившись одеться. Плащ-невидимка скрыл ее от подземников, и она быстро нашла полевого демона, который рыскал невдалеке от меток.
Ренна отшвырнула плащ и, прежде чем тварь осознала ее присутствие, прыгнула демону на спину, запрокинула ему башку и перерезала горло. Затем наполнила прихваченное из конюшни ведро черным ихором, богатым светящейся магией.
Этой жидкостью вскоре покрылась ее обнаженная кожа, и Ренна почувствовала, как наливаются мощью воронцовые метки. Она ощутила себя невероятно сильной и быстрее ветра помчалась к Арлену. Уложив на пол, окатила его из смрадного ведра и увидела, как метки становятся ярче, впитывая магию, а после тускнеют по мере укрепления света его личной ауры. Дышать ему стало легче, и Ренна упала на колени.
– Хвала Создателю, – прошептала она и нарисовала в воздухе метку.
Машинальный жест, но очень похожий на те, которыми Арлен лечил Плясуна. Если бы она могла сделать то же самое для него!
Ренна взглянула на ведро, с его кромки свисал скользкий кусок демоновых потрохов. Она взяла его в руку и потыкала пальцем. Студень. Черный. Он вонял, и ее желудок взбунтовался. Пришлось глубоко вдохнуть, чтобы удержать в нем ужин.
«Арлен обгонит меня, – подумала Ренна. – И ему не справиться одному, как бы он ни был силен. Мне нужно шагать в ногу, иначе снова останусь снаружи, когда его затянет в Недра».
– Хорош рассусоливать, – пробормотала Ренна.
И, задержав дыхание, положила мясо в рот.

Глава 2
Зарука

Лето 333 П. В. 
28 зорь до новолуния 

Ренна проснулась вскоре после рассвета. Арлен мирно спал, и она постаралась не шуметь, когда смывала с себя корку Шторы были наглухо задернуты, и Ренна по-прежнему чувствовала заряд силы, но мощь выгорела, стоило выйти на солнце. Она потянулась, выискивая признаки эффекта от мерзкой трапезы. Если перемена и наступила, то неуловимая. Арлен достиг своего уровня силы, месяцами питаясь исключительно мясом демонов. При мысли о новой порции Ренну чуть не вывернуло.
В конюшне она почистила Сумеречного Плясуна и задала ему утренний корм. Скакун выглядел здоровым, ничто не указывало на то, что всего две ночи назад он находился на грани смерти. Даже рубцы побледнели и стали едва заметны.
Покончив с делом, Ренна отправилась в поле, где набрала дикого картофеля и других овощей – достаточно и неплохо для разового завтрака. Тот поспел, когда в кухню приковылял измученный Арлен. Казалось, он вовсе не спал.
– Пахнет, как на Небесах, – сказал он.
– Яиц и нормального хлеба не нашла, зато поймала кролика, так что у нас есть мясо, – ответила Ренна, выкладывая рагу в деревянные тарелки, которые они принесли в пивную.
Они сели, Арлен секунду смотрел в тарелку, после чего обхватил руками голову:
– Пожалуй, я ночью перестарался.
– Это мягко сказано, – хмыкнула Ренна.
Арлен надул щеки и медленно выдохнул:
– Теперь жалею о самогоне.
– Ешь! – приказала Ренна. – Желудок успокоится, когда туда что-нибудь попадет. И выпил бы ты воды, сколько влезет, сладкая она или нет.
Арлен кивнул, набросился на еду, и его тарелка быстро опустела.
– Еще есть? – спросил он, и Ренна вздрогнула.
Она так увлеченно наблюдала за его трапезой, что не притронулась к своей пище.
– Забирай мою. – Она подтолкнула к нему тарелку и взяла его, пустую. – Я положу еще.
Вернувшись, Ренна с радостью обнаружила, что он умял и вторую порцию.
– Получше? – спросила она.
– Чувствую себя человеком. – Арлен чуть улыбнулся краем рта. – Когда-то им был.
– Лежи сегодня, – предложила Ренна. – А ночью снова зарядишься.
Арлен помотал головой:
– Нынче придется пройти много миль, Рен. Днем сделаем остановку, а дальше на всех парах – в Лощину.
– Что за остановка?
Арлен снова улыбнулся, на сей раз шире, и сверкнул глазами:
– Нужно подобрать тебе подходящий свадебный подарок.

Они устремились по дороге вестников, Арлен мчался с огромной скоростью рядом с Плясуном. Через несколько часов Ренна заметила, что он притомился, но ехать верхом наотрез отказался.
– Плясуну нужен отдых больше, чем мне, – заявил он.
Солнце давно миновало зенит, когда они дошли до развилки, и Арлен свернул на не столь исхоженный тракт, немногим шире узенькой тропки, что уходила в пустынную холмистую долину.
– Кто там живет? – поинтересовалась Ренна.
– Знакомый коневод, – бросил Арлен. – За ним должок.
Ренна подождала дальнейших разъяснений, но ничего не последовало.
Ранчо показалось лишь через час ходьбы. В нем было три хлева, каждый с собственными метками помимо столбов вокруг объездных загонов и двора. Помечены были и просторные пастбища.
На крыше ближайшего хлева появился паренек, он держал короткий лук с нацеленной на них стрелой.
– Кого там несет? – крикнул он.
Ренна присела, готовая метнуться влево или вправо, если мальчишка выстрелит. Она схватилась за родную костяную рукоятку отцовского ножа, хотя от него не приходилось ждать проку. Она ненавидела Харла Таннера, но всегда чувствовала себя в безопасности, когда прикасалась к ножу, которым его убила.
Арлен беззаботно заорал в ответ:
– Того, кто пожалеет, что не отдал тебя лесному демону, Ник Жеребец, если ты не опустишь лук и не кликнешь папашу!
– Вестник! – завопил Ник, опустил лук и замахал рукой. – Мам! Пап! Вестник пришел и привел Плясуна!
Паренек съехал с крыши на крылечный навес, откуда с легкостью спрыгнул на землю. Он сбегал в огород, выдернул пару морковок, поспешил к гостям и потрясенно уставился на Плясуна:
– Вымахал с амбар!
Он осторожно приблизился к огромному скакуну, держа перед собой морковины.
– Спокойно, малыш, это же я, Ник. Ты ведь помнишь меня?
Сумеречный Плясун заржал и взял морковь, но паренек не расслабился, готовый задать стрекача.
Ренна удивилась. Если он знает Плясуна, ему должно быть известно, что конь кроток как утренняя заря.
– Мальчик! Он не укусит и не лягнет.
Ник повернулся, собираясь что-то сказать, но осекся, впервые заметив Ренну. Он ощупал взглядом ее тело, и она не разобрала, на что он глазел – на воронцовые метки или на плоть, которую те покрывали. Не то чтобы ее это смутило, но хамство есть хамство, она уперла руки в боки и зыркнула на него в напоминание о приличиях. Мальчишка вздрогнул и отвернулся так быстро, что Ренна подавила смешок.
Ник густо покраснел и обратился к Арлену:
– Ты что, его… приручил?
Арлен рассмеялся:
– Вряд ли. Плясун по-прежнему коварнейший зверь на свете, но кусает и лягает теперь только подземников.
Позади негромко свистнули, и Ренна крутанулась на месте. Не задумываясь, она снова нашарила рукоятку ножа и быстро отняла руку в надежде, что никто этого не засек.
«И это я учу Ника хорошим манерам».
Подоспевший мужчина ничем не показал, что заметил ее нервный жест. Он, как и мальчик, первым делом уставился на коня. Приблизился неспешно и спокойно, дал Плясуну время привыкнуть к его присутствию. Скакун всхрапнул и притопнул копытом, но прикосновение стерпел.
– И впрямь вырос. – Мужчина огладил его могучие бока.
Человек этот был высок и худощав, с густой, но короткой бородкой. Длинные каштановые волосы перехвачены сзади шнурком.
– Ладони на две выше родителя, а я не видывал коня крупнее, чем старый Облом. – Он приподнял бабку. – Впрочем, неплохо бы подковать.
Хозяин наконец посмотрел на гостей и, как и мальчик, смерил взглядом Ренну, оценивая, словно лошадь. Она издала глухой горловой звук, и мужчина вздрогнул, натолкнувшись на яростный взор.
Арлен встал между ними.
– Это всего лишь взгляд, Рен, – обронил он тихо. – Они хорошие люди.
Ренна стиснула зубы. Ей отчаянно не хотелось это признавать, но он был прав насчет вещей, которые даже днем творит магия. Теперь она заводилась с полуоборота. Глубоко вдохнув, она отогнала гнев.
Арлен кивнул и повернулся к коневоду:
– Ренна Таннер, это Жон Жеребец и его мальчонка Ник. Жон объезжает и разводит диких энджирских мустангов.
– Во всяком случае, отлавливает и разводит, – уточнил Жон и с извиняющимся видом протянул руку. – Не так-то просто приручить того, кто в состоянии затоптать насмерть полевого демона и оторваться в открытой ночи от кого угодно.
Ренна пожала руку, но быстро отпустила, когда он поморщился от ее хватки.
– Иногда я знаю, что они чувствуют, – пробормотала она.
Жон кивнул на Плясуна:
– Этого вот споймал. Изловил жеребенком, ему и шести месяцев не было. Решил, что из такого молодого я дикость-то выбью, но он невзлюбил узду и вырывался из хлева не раз и не два.
– Открытая ночь беспощадна, – сказал Арлен. – Шесть месяцев среди демонов – это целая жизнь.
Жон кивнул:
– Я не думал, что даже тебе удастся его приручить.
– Мне и не удалось, – отозвался Арлен. – Я просто вернул его туда, откуда он вышел.
– Однако надел на него седло и уздечку, – возразил Жон, – хотя мне вряд ли следует удивляться. Тогда ты был свихнувшимся татуированным вестником, который спас моего мальчугана. А ныне ты, я слышал, грозный Избавитель!
– Нет, – качнул головой Арлен. – Я Арлен Тюк из Тиббетс-Брука, и у меня вместо ума чаще бывала сума.
– Значит, имя у тебя все-таки есть, – послышался новый голос, и из фермерского дома вышла женщина.
Она была невзрачна, но энергична, как та, что привыкла к тяжелому труду. Одета в мужскую одежду: высокие кожаные сапоги, портки и жилет поверх простой белой блузы. Каштановые волосы перехвачены шнуром, как у Жона.
– Не обращай внимания на мальчиков, – обратилась она к Ренне. – Когда живешь на одной конине, больше и поговорить не о чем. Меня зовут Глин.
– Ренна.
Ренна пожала ей руку, но стиснула кулаки, когда Глин обняла Арлена. Что настроило ее против женщины, которая к нему прикасается, – магия?
– Рада вновь свидеться, вестник. Останешься ужинать?
Арлен кивнул и впервые на памяти Ренны кому-то тепло улыбнулся.
– С удовольствием.
– Зачем пожаловал? – спросил Жон. – Догадываюсь, что не просто подковаться.
– Мне нужна еще лошадь, – кивнул Арлен. – Кобыла на племя для Плясуна. – Он криво улыбнулся Ренне. – Начинаем обзаводиться семьей.

Мэк Выгон, что жил по соседству с фермой отца Ренны, разводил лошадей. Пока была жива мать, Ренна часто навещала его ранчо – оно было куда меньшее, чем у Жона Жеребца, но в остальном почти такое же. Плясуна отвели к кузнецу, после чего Жон и гости направились к большому огороженному полю, где под зорким присмотром конных работников и лающих псов паслись лошади. По пути они миновали надежные корали, слишком высокие даже для Сумеречного Плясуна, чтобы перемахнуть при свете дня. Их использовали для объездки и карантина.
В одном Ренна увидела огромного черного жеребца, который бежал легким галопом под наблюдением двух озабоченных верховых с кнутами наготове. Она резко остановилась.
– А, вот и старик Облом, – сообщил Жон. – Родитель Плясуна. Споймал его на равнине с полудюжиной кобыл и молодым Плясуном. Назвали Обломом за то, что нам пришлось пережить, пока не загнали его в кораль. Этот здоровый гад ни в жисть не станет работать, зато готов ночь напролет пробивать копытами стены хлева, только позволь. Коварен, как демон, и чересчур хитер. Городские коневоды скажут, что у диких лошадей ума нет в помине, потому и не слушаются команд, но ты им не верь. Мустанг живет своим умом. Его хватает, чтобы выжить в открытой ночи, чем большинство людей похвастать не может. Облому нравилось сбрасывать всех, кто пытался его оседлать, а после втаптывать их в дворовую пыль. Мы упокоили его в племенном загоне, когда надоело вправлять себе кости.
Ренна посмотрела на необыкновенное животное и загрустила: «Ты был королем равнин, а здесь нарезаешь круги по загону и день-деньской осеменяешь кобыл». Пришлось подавить желание шагнуть к воротам и выпустить его.
– Этим летом хороший приплод, – похвастался Жон, когда они вышли в поле. – Невест полно, выбирай любую.
– Рен, выбор за тобой, – объявил Арлен. – Бери, какую хочешь.
Ренна присмотрелась к табуну. На первый взгляд лошади Жона почти не отличались от Мэковых, но стоило подойти ближе и оценить размер… У нее расширились глаза. По сравнению с матерями жеребята выглядели малышней, но даже они были больше иных жеребцов Мэка. У Жона водились годовики достаточно крупные, чтобы ездил зрелый мужчина, а дрянных не было. Демоны выбраковали всех слабых, остались только гиганты, гладкие и темношкурые.
Крепких молодок хватало, но Ренна поймала себя на том, что не сводит глаз со взрослой кобылы, стоящей особняком. Та, в черных и бурых пятнах, была на ладонь выше остальных. Она выглядела угрюмо, и другие лошади не покушались на ее обширную территорию.
– Как насчет той? – показала Ренна.
Жон хрюкнул:
– У тебя зоркий глаз, девочка. Большинство не видит ничего дальше уродливой масти. Это Буря. Споймал ее прошлым летом перед худшим ненастьем, какое видывал. Сильнее многих жеребцов, и ей всего пять годков. Сбежать пыталась столько раз, что я сбился со счета. Подойди к ней с уздечкой – ночь, да подойди к ней вообще! – и она покажет, на какую подлость способна. Укусила даже старого Облома, когда я свел ее к нему в загон посмотреть, не поладят ли.
– Уздечка не нужна. – Ренна перепрыгнула через ограду и пошла полем.
– Сказано же, лошадь опасна! – крикнул Жон вслед. – Ты понимаешь, что творишь?
Ренна отмахнулась и даже не потрудилась взглянуть в его сторону.
Буря не попятилась, когда Ренна приблизилась. Добрый знак. Казалось, кобыле все равно, но Ренна знала по навостренным ушам, что полностью завладела ее вниманием.
Она подняла пустые ладони.
– Я без узды. Мне она не по нраву, поэтому и тебя не заставлю.
Буря подпустила ее ближе, но, когда Ренна потянулась к холке, проворно щелкнула мощными челюстями. Ренна едва успела отдернуть руку до того, как откусят.
– А это лишнее! – цыкнула она и с силой хлопнула кобылу по носу.
Буря пришла в неистовство, встала на дыбы и взбрыкнула, но Ренна была начеку. Многомесячная охота на демонов и поглощение их магии сделали ее сильнее и быстрее, чем можно было мечтать, и сейчас, когда ее кровь вскипела, руки и ноги защипало и она почувствовала привкус ночной силы – даже при свете дня.
Ренна выгнулась, как стебелек на ветру, ощутив дуновение воздуха, когда грозные копыта промахнулись на считаные дюймы. Обезумевшая кобыла снова и снова пыталась ее сокрушить. Мощными ударами. И быстрыми. Такими, что переломили бы хребет полевого демона.
Однако Ренна двигалась плавно и ровно, как в танце, и оставалась нетронутой. Так продолжалось какое-то время, Ренна гадала, кто сдастся первым. Новая сила в ее конечностях – лишь толика того, что она чувствовала ночью. Лошадь казалась неутомимой.
Но вот наконец удары Бури замедлились, и она напряглась всеми мышцами, готовая бежать. Ренна бросилась к ней, не дав пуститься вскачь, сгребла гриву в горсть и запрыгнула на голую спину.
Если раньше Буря пребывала в бешенстве, то теперь ее ярость утроилась. Она сражалась в полном согласии с кличкой, прыгая и извиваясь в полете, вставала на дыбы и галопировала кругами в попытке сбросить Ренну.
Но Ренна сидела прочно и не уступала. Она сомкнула руки на шее лошади – такой толстой, что еле удалось сцепить пальцы. Едва получился захват, могучая шея составила весь ее мир, превратилась в единственного противника. Все прочее потеряло значение.
Она призвала всю силу, какую могла собрать, и сжала.
Казалось, это продолжится вечно, но Буря в конце концов начала успокаиваться. Она перестала вставать на дыбы и побежала вокруг загона, приводя в исступление псов, другие лошади убирались с ее пути.
Ренна продолжала стискивать ее шею, медленно и уверенно, и вскоре даже галоп сменился норовистым кайтером. Ренна улыбнулась. Норовистость – это хорошо.
Она ослабила хватку, двумя руками вцепилась в гриву и с силой повела влево. И рассмеялась, когда Буря покорно свернула. Ренна обжала бока коленями, забрав гриву в кулак, вынула нож и шлепнула им плашмя по лошадиному крупу.
– Н-но!..
Буря рванулась вперед, пустилась галопом. Ренна зачехлила нож и взялась за гриву двумя руками. Дернуть в сторону – и можно свернуть, но Ренна дала лошади волю, возбуждаясь от ветра, что трепал длинную косу, и непрестанно сотрясаясь от неистовой скачки.
Она подалась вперед, придвинула губы к уху Бури:
– Ты принадлежишь ночи, девочка. Я не позволю тебе кончить жизнь, как Облом. Даю зарок.
Ренна направила лошадь обратно и резко остановилась у изгороди, где ждали Арлен и остальные.
– Выбрала, значит? – спросил Арлен. – Бурю?
Ренна кивнула:
– Но Буря – плохое имя. Я назову ее Зарукой.

Трапезы на ранчо Жеребца были семейным делом, а семьей считались все, вплоть до последнего работника и прачки, в целом больше тридцати человек. Даже собаки расположились на одеялах вдоль стен просторной столовой, готовые метнуться за объедками. Ренна и Арлен сели рядом с Жоном, Ником и Глин во главе длинного стола на козлах, заставленного снедью и кувшинами с водой и элем.
Жон читал молитву Создателю, а Ренна заметила, что кое-кто из работников таращится на меченое лицо Арлена. Даже сквозь речитатив Жона ее острый слух различил слово «Избавитель», шепотом произнесенное за столом. Пальцы погладили гладкую костяную рукоятку ножа.
Жон закончил молитву и выпрямился:
– Не ведаю о Тебе многого, но я проголодался! Так перейдем же к суетному.
Притихший стол пришел в движение, и тридцать едоков с усвоенной сноровкой передавали друг другу подносы с мясом, миски с овощами, хлебные корки и соусницы.
Все наполнили тарелки, смеясь и болтая по ходу еды и выпивки, а солнце тем временем садилось. Люди поглядывали на Арлена, однако он притворялся, будто этого не замечает, и уплел три порции. Он встал не раньше, чем опустели тарелки и раскурились трубки.
– Глин, обед был великолепен, как всегда, но нам пора в путь.
– Чушь, – возразила Глин. – Снаружи не видно ни зги. Ночуйте здесь, у нас полно комнат.
– Мы ценим выше гостеприимство, – ответил Арлен, – но впереди у нас много миль.
Глин надулась, но все же кивнула:
– Велю девочкам собрать кое-что в дорогу. Один Создатель знает, что за еда у вас в седельных сумках. – Она встала и направилась в кухню.
Арлен вручил Жону тугой кошель:
– За Заруку.
Жон покачал головой:
– Твои монеты здесь не нужны, вестник, после того что ты совершил для меня и моей родни. Ты спас не только мальчонку – твоих меченых стрел хватило надолго, чтобы всем спать спокойно.
Арлен тоже покачал головой:
– Наступают трудные времена, Жон. Беженцы из Райзона потоком текут на запад. Не надейся, что сюда не придет война. Красийцы положили глаз на Милн и дальше, а что касается подземников – народ дает им отпор, и не рассчитывай, что им это понравится. Они нахлынут в ночи всей ордой, особенно в новолуние.
Он силой вложил кошель в руки Жона:
– Золота у меня полно. Не вижу причины не заплатить за то, что беру. Я еще оставлю тебе пару меченых копий. Ты умен, привлечешь кузнецов и метчиков, чтобы сделать такие же и вооружиться до зубов.
Ренна тронула его за руку и, когда Арлен взглянул, умоляюще посмотрела ему в глаза:
– Забери и Облома! Негоже держать его взаперти. Он создан для ночи.
– Поспорить трудно, – согласился Арлен, – но нам придется в спешке проделать длинный путь, и у нас нет времени тащить до самой Лощины еще одного дикого мустанга.
Он глянул на Жона и отсчитал еще монет:
– Можешь выслать его следом?
– За мной куда больший долг, – ответил Жон, – но я не могу рисковать работниками, отправляя их в такое путешествие. Едва они встанут лагерем, Облом выдернет кол и порушит охранные круги.
Арлен кивнул:
– Я пришлю за ним лесорубов, как только доберусь до Лощины. Если кто и может справиться с таким огромным конем, то это они.

Они пустились вскачь по дороге. Сумеречному Плясуну пришлось сбавить обычную скорость, чтобы подстроиться под Заруку, но Ренна знала: нужно лишь подождать.
– Я разметила тебя, – шепнула она в ухо кобыле, – и это ему  придется приноравливаться к тебе. 
Зарука уже обзавелась подковами, которые Арлен пометил лично, как у Плясуна. На дорогу выступил лесной демон, и Ренна сбила его в громовом разряде магии. Затем остановилась, чтобы растоптать невезучую тварь, и расхохоталась, когда Зарука вышибла из демона жизнь и впервые вкусила магии. С новым рвением она понеслась за Плясуном, сокращая разрыв.
Незадолго до рассвета они разбили лагерь.
– Побудь с лошадьми, – попросил Арлен. – Мне нужно маленько восстановить силы.
И он растворился во мраке.
Ренна дала ему время исчезнуть – это заняло несколько вдохов. Затем снялась с места на собственную охоту. Невдалеке от лагеря она приметила полевого демона и превратилась в прежнюю безмозглую Ренну, всхлипывающую и задыхающуюся от страха.
Демон заурчал и пошел на приступ, но Ренна была начеку и повергла его на землю броском шарусака. Ее кулаки были исчерчены мощными метками, и она молотила выползня по голове, пока тот не затих.
Затем вытащила нож и, как и в прошлый раз, даже не подумала о том, чтобы приготовить мясо, съела его сырым, всосала ихор демона, как соус Глин. Вкус оказался еще гаже, но память о силе при свете солнца укрепила желудок Ренны.
Она утерлась и вернулась в лагерь, жуя дурнолист. Возвращение Арлена заслышала, когда вырезала метки на копытах Заруки.
– Он не узнает, что я сделала, – поделилась с нею Ренна. – Вовек не узнает. И даже если проведает, то что? Арлен Тюк мне не указ, сговорены мы или нет.
Это прозвучало довольно правдиво, но все равно показалось ложью.
Когда Арлен появился, Ренна вздернула подбородок. Он так лучился магией, что ей пришлось прикрыть меченые веки. Она поняла, почему его считали Избавителем. Бывали времена, когда и сам Создатель так не сиял.

Глава 3
Овсюжники

Лето 333 П. В. 
27 зорь до новолуния 

На следующий день они скакали по разбитой дороге вестников, разговаривали мало. Арлен надвинул от солнца капюшон, но Ренна знала – на его лице написана досада.
«Что за спешка и что за важные дела у Арлена в Лощине Избавителя?»
Она понимала, что это связано с девушкой. С Лишей Свиток. Ее имя прицепилось к Ренне, как клещ. Когда Ренна впервые спросила, кем ему приходится Лиша, Арлен уклонился от ответа, но тогда они не были сговорены и она не имела права настаивать. «Пожалуй, пора повторить», – подумала Ренна.
– Берегись! – крикнул Арлен на крутом повороте.
Путь преградила перевернутая телега, и объехать ее не позволяли густые кусты с обеих сторон. Ренна стиснула коленями бока Заруки и с силой дернула за гриву. Огромная лошадь заржала, встала на дыбы и неистово взбрыкнула; Ренне осталось только крепче держаться. Арлен весело наблюдал за нею с Сумеречного Плясуна, который уже встал как вкопанный и успокоился.
– Я пообещала, что не будет узды, – напомнила Ренна кобыле, когда та наконец угомонилась. – О седле речи не было. Подумай об этом.
Зарука всхрапнула.
– Эй, рачитель! Пособил бы ты нам! – крикнул седобородый человек и махнул им старой расплющенной шляпой.
Он и еще один тип стояли за телегой и толкали, а костлявая кляча вытягивала спереди.
– Дай-ка я разберусь, Рен, – пробормотал Арлен и выдвинул Сумеречного Плясуна вперед Заруки.
– Что случилось? – окликнул он неизвестных.
Человек подошел к ним, снова сняв на ходу шляпу и грязной рукой утер со лба пот. Его волосы и борода были сплошь седыми, глубокие морщины забились пылью.
– Застряли в гнилой грязище! Не одолжите большую лошадь, чтобы выбрались?
– Прости, не могу, – ответил Арлен, изучая окрестности.
Тот уставился на него:
– Что значит «не могу»? Что же ты за рачитель?
Ренна взглянула на Арлена, удивленная его грубостью по отношению к попавшему в беду седобородому.
– Плясун их вытащит в два счета.
Арлен покачал головой.
– Телега не застряла, Рен. Это старейший трюк из разбойного справочника. – Он засопел. – Не думал, что им еще пользуются.
– Разбойники? Честное слово?
Ренна огляделась, на сей раз ночными глазами. Отрезаны невесть где средь бела дня – в час, когда они слабее всего. Грязь даже не доходила до щиколоток незнакомцев, а в кустах по обе стороны дороги могли запросто скрываться другие. Ее пальцы потянулись к ножу, но Арлен подал упреждающий знак, и клинок остался в ножнах.
– Мало нам демонов в ночи, – продолжил Арлен. – Еще и люди нападают друг на друга днем!
– Что за нелепица! – воскликнул седобородый, но попятился.
И Ренна так отчетливо увидела в его глазах ложь, что подивилась, как не заметила раньше. То, что дневной народ, даже престарелый, бывает не лучше демонов, не было для нее новостью. До седины дожили и Харл, и Рэддок Стряпчий.
Человек за телегой на миг пригнулся и скрылся из виду, после чего нарисовался снова с арбалетом в руках. Двое, с охотничьими луками, вышли из кустов и взяли их на прицел. Сзади, из-за поворота, появились еще трое с копьями, перекрыв путь к отступлению. Все, как один, костлявые, с темными кругами вокруг глаз и в обносках.
Безоружен был только седобородый.
– Я никого не хочу забидеть, рачитель, – произнес он и надел шляпу, – но времена отчаянные, а у тебя больно солидный груз для рачителя и его…
Он прищурился на Ренну. Она держалась в тени, и меток на коже не было видно, но возмутительный покрой ее одежды не укрылся ни от кого. Мужчина с арбалетом негромко присвистнул и подался вперед, чтобы взглянуть поближе.
– Не вздумай, Донн, – предупредил седобородый, и арбалетчик опомнился.
Седобородый снова зыркнул на Арлена:
– В любом случае мы заберем у вас всю еду, одеяла и снадобья, не говоря уже о больших лошадках.
Ренна взялась за нож, но Арлен только хохотнул:
– Поверь мне на слово, ты не захочешь этих лошадок.
– Не учи меня, чего мне хотеть, рачитель, – окрысился седобородый. – Создатель давно нас покинул. Слезайте, пока мои люди не понаделали в вас дыр.
Арлен в мгновение ока спрыгнул с Сумеречного Плясуна. Ренна едва успела моргнуть, а он уже подскочил к седобородому, скрутил старика удушающим захватом шарусака и поставил между собою и лучниками.
– Я, как ты выразился, тоже не желаю никого «забидеть», – признался Арлен. – Хочу лишь продолжить путь. Так что скажи своим людям…
Речь оборвалась: лучник выстрелил. Ренна задохнулась, но Арлен поймал стрелу в воздухе, как проворный малый ловит слепня.
– Она скорее летела в тебя, а не в меня, – заметил Арлен, держа стрелу перед седобородым.
Затем отшвырнул ее.
– Недра тебя забери, Брайс! – заорал седобородый. – Убить меня хочешь?!
– Виноват! – крикнул Брайс. – Сорвалась!
– «Сорвалась»!.. – буркнул старик. – Помоги нам Создатель.
Пока все глазели на лучника, один из копейщиков крался к Арлену сзади. Для дневного народа он был достаточно ловок, но Ренна не стала бить тревогу. По позе Арлена она поняла: он знает об опасности за спиной. И даже приманивает.
Едва копейщик прыгнул, Арлен оттолкнул седобородого. Копье прошло над головой Арлена, хотя должно было выйти из горла. Арлен перехватил древко, нагнувшись с поворотом так, что инерция нападавшего обратилась против него самого, и вот копейщик тяжело грянулся на спину. Арлен, теперь вооруженный копьем, поставил ему ногу на грудь и посмотрел на остальных.
В схватке его капюшон слетел, и люди разинули рты.
– Меченый, – произнес Брайс, разбойники принялись перешептываться.
Чуть погодя седобородый присмирел.
– Выходит, это тебя зовут Избавителем, – прищурился он. – По мне, так не похож.
– Я никогда и не называл себя так, – ответил Арлен. – Я Арлен Тюк из Тиббетс-Брука, а избавлять намерен исключительно от дурных манер – тех, кто не начнет сию секунд вести себя по-товарищески.
Седобородый посмотрел на него, потом на своих людей. Махнул – и они перестали целиться, уставились на Арлена, который испепелял их взглядом, как делала мать Ренны, когда заставала девчонок за озорством и собиралась задать им взбучку.
Не выдержал долго даже седобородый. Он снова вытер пот с обветренного лба и смял шляпу.
– Извиняться не буду, – заявил он. – У меня семеро по лавкам есть просят, и люди нуждаются в помощи. Я накуролесил, но не из жадности и не со зла. Человек забывается, когда подолгу мается на дороге, а пойти ему некуда.
– Знакомая история, – кивнул Арлен. – Как тебя зовут?
– Варли Овес, – ответил седобородый.
Арлен снова кивнул:
– Ты, стало быть, из Овсюга? Три дня пути на север от Форта Райзон, за Желтыми Садами?
Варли выпучил глаза, но признал его правоту.
– Ты далеко забрался от Овсюга, Варли, – заметил Арлен. – Сколько времени проторчал на дороге?
– Почти три сезона. С тех пор как красийцы взяли Форт Райзон, – ответил Варли. – Я понял, что следом пустынные крысы заявятся к нам, и велел народу паковать все, что нажили, да сниматься с места.
– Ты городской гласный?
Варли рассмеялся:
– Я был рачителем. – Он пожал плечами. – Наверно, им до известной степени и остался, хотя сомневаюсь, что сверху это кто-нибудь видит.
– Тоже знакомое чувство, – кивнул Арлен.
– Вот и подался в бега весь поселок Овсюг, – продолжил Варли. – Шестьсот человек. У нас были травницы, метчики, даже отставной вестник во главе. Полно припасов. Честное слово – мы взяли больше, чем могли унести. Но все быстро изменилось.
– Как всегда.
– Пустынные крысы прибыли быстро, и всюду шныряли их разведчики. Убегая, мы потеряли много людей, а зимой – еще больше. В конце концов красийцы прекратили нас преследовать, но до Лактона никто не чувствовал себя в безопасности.
– Но в Лактоне вас не приняли, – догадался Арлен.
Варли помотал головой:
– К тому времени мы малость поистрепались. Если на неделю разбивали лагерь в парующем поле или малость рыбачили в их пруду, на это смотрели сквозь пальцы, но никто не собирался впускать в город пятьсот чужаков. Обвинили бы при случае в краже, и не успели бы мы оглянуться, как весь город погнал бы нас в шею мотыгами и граблями. Оттуда мы подались в Лощину, где райзонцев принимали тысячами, но тамошний люд жевал кору и выкапывал жуков, только бы брюхо набить, а лесорубы шерстили лагеря беженцев в поисках рекрутов, чтобы те поубивались в открытой ночи. Некоторые из нас лишились всего стараниями красийцев, а нам еще предлагали взяться за демонов? Да никого бы и не осталось.
– И вы отправились на север, – подхватил Арлен.
Варли пожал плечами:
– Это представлялось самым разумным. На мне еще висело триста душ. В Лощине нам дали пару меченых копий и еще помогли, чем сумели. В Крестьянском Пне не были и наполовину так любезны, а гады из Форта Энджирс мигом нас завернули. Я слышал, что работенка может найтись в Ривербридже, но там оказалось не лучше. Набито битком. И вот мы здесь, и деваться нам некуда.
– Покажи ваш лагерь, – предложил Арлен.
Разбойник какое-то время смотрел на него, затем кивнул и повернулся к своим людям. Телегу мигом убрали из грязи, и вскоре все сошли с дороги на узкую лесную тропу Арлен спешился и повел Сумеречного Плясуна в поводу Ренна поступила так же, направляла Заруку, положив ладонь на ее могучую шею. Кобыла била копытом и всхрапывала при каждом приближении постороннего, но постепенно привыкала к прикосновению Ренны.
Прошло больше часа, прежде чем показался лагерь овсюжников, надежно спрятанный подальше от дороги. У Ренны расширились глаза при виде убогого скопления наспех залатанных палаток и крытых фургонов, среди которых густо воняло потом и фекалиями. Там собралось душ двести. Люди Варли, сами одетые в лохмотья, казались сливками общества.
По лагерю бродили женщины, дети, старики – измученные, грязные и полуголодные. Многие ходили в бинтах, а ноги у большинства были обмотаны тряпьем. Трудились все – чинили и метили ветхие укрытия, следили за котелками с овсянкой, сушили белье и скребли посуду, собирали хворост, сооружали меченые столбы, присматривали за худосочной скотиной. Без дела лежали только больные и раненые, ютившиеся под дрянным дождевым навесом. По лагерю звучно разносились их стоны.
Арлен повел через него Сумеречного Плясуна, деревенея при встрече с потухшими и усталыми взглядами. Местные дрогнули, когда увидели его меченое лицо, и принялись перешептываться, но никто не отважился к нему подойти.
Возле убежища для больных Ренну затошнило, как от мяса демонов. На узких походных койках распростерлось десятка два человек – в окровавленных бинтах, зловонные и грязные. Двое испражнились под себя, еще один лежал в собственной блевоте. Никто не выглядел жильцом.
За всеми сразу пыталась ухаживать одна-единственная изможденная женщина. Ее седые волосы были собраны в тугой пучок, на худом лице застыло страдальческое выражение. Поверх заношенного платья не оказалось даже фартука с карманами.
– Создатель, у них даже толковой травницы нет!.. – шепнул Арлен.
– Это моя жена, Еви, – буркнул Варли. – Она не травница, но заменяет ее для тех, кому нужно.
Еви подняла взгляд, ее глаза потрясенно округлились при виде меченой кожи Арлена и Рейны.
Арлен подошел к седельной сумке, взял мешок с травами:
– Я немного владею искусством травниц, особенно когда речь идет о ранениях, нанесенных подземниками. Рад помочь, чем могу.
Еви упала на колени:
– О, прошу тебя, Избавитель! Мы что-нибудь да сделаем!
Арлен свел брови в приступе гнева.
– Начни с того, что не веди себя как дура! – процедил он. – Я не Избавитель. Я Арлен Тюк из Тиббетс-Брука и просто хочу помочь.
У Еви был вид, будто ее ударили. Бледные щеки зарделись, она быстро поднялась.
– Прошу прощения… не знаю, что на меня нашло…
Арлен сжал ей плечо:
– Ты не обязана объяснять. Я знаю про кабацкие байки, которые рассказывают обо мне жонглеры. Но говорю тебе: я такой же человек, как все, и попросту научился кое-каким фокусам старого мира, ныне забытым.
Еви кивнула, посмотрела ему в глаза и расслабилась.
– Милях в шестидесяти севернее находится деревня Мертвый Колодезь, – обратился Арлен к Варли. – Я могу нарисовать приличную карту с указанием мест, где можно разбить лагерь по пути.
– С какой же стати нас примут в Мертвом Колодезе лучше, чем где-то еще? – спросил Варли.
– Потому что в Мертвом Колодезе никого не осталось. Подземники прорвались и перебили всех мужчин, женщин и детей. Но мы там только что побывали и хорошо зачистили местность. Сперва будет тесновато, однако в поселке есть все, чтобы начать жизнь заново. Главное, замуруйте старый колодец и выкопайте новый.
Варли разинул рот:
– Ты… отдаешь нам деревню?
Арлен кивнул:
– Я часто в нее наведывался. Это было особое место. Мне бы хотелось, чтобы оно вновь стало домом для хороших людей. – Он многозначительно посмотрел на Варли. – Для людей, которые не жалуют разбойный промысел.
Варли не выглядел убежденным.
– В Каноне сказано: «Не доверяй человеку который в минуту острейшей нужды предложит все, чего ты желаешь».
Арлен улыбнулся:
– Создатель покинул тебя, но рачитель Варли не может не цитировать Канон?
– Мир полон противоречий, – усмехнулся тот.
– В Мертвом Колодезе вам будет никак не хуже, чем здесь, – заверил Арлен. – Ваши метки слабы. Мне было достаточно пройти мимо, чтобы оценить.
Варли кивнул и сплюнул:
– Метить ограду некому, только больничные койки. Народ старается, как может, расписать хотя бы палатки и телеги.
Арлен кивком указал на Ренну:
– Это Ренна Таннер, моя суженая. Она мастерица ставить метки. Кликни своих людей, и проведите ее по лагерю. Подскажете сами, чем вам помочь.
Еви склонилась перед Ренной:
– Твоя помощь – истинное благословение.
Ренна с улыбкой схватила Арлена за локоть:
– Прошу прощения, мы на минутку, – и увлекла Арлена назад, к лошадям и дальше. – Что за шутки, Арлен Тюк? – вопросила она. – Мне пришлось царапаться и кусаться, чтобы с твоего позволения пометить собственный зад, а теперь ты доверяешь мне расписать целый лагерь?
Арлен взглянул на нее:
– Хочешь сказать, что не готова? И я не должен тебе доверять?
Ренна уперла руки в боки:
– Не смей так говорить.
– Тогда о чем речь? – недоумевал Арлен. – Свет меркнет, и ты должна любой ценой укрепить их метки. Стращай местных, выбивай из них дурь, если понадобится, но дело сделай. Возьми несколько копий и меченых стрел, раздай всем, кто в состоянии воспользоваться.
Ренна моргнула. Раньше ей доверяли метить разве что хлев. Да и вообще не поручали ничего, кроме дойки и стряпни. И вот Арлен Тюк не колеблясь превратил ее для этих людей в Селию Пустоцвет.
«Я люблю тебя, Арлен Тюк».

Ренна вскоре увидела, что метки даже хуже, чем они с Арленом опасались. Правильным кругом лагерь и вовсе не был окружен. Овсюжники как попало рассеялись по поляне, отдельно и с разным уровнем мастерства пометили свои телеги, фургоны, палатки. Лучшие метки еле-еле дотягивали до годных.
– Сколько народу вы теряете еженощно? – спросила она.
– Слишком много, – со злостью ответил Варли. – И с каждой ночью все больше.
– Если оставаться на одном месте, то с каждой ночью и будет становиться только хуже, – объяснила Ренна. – Такой большой лагерь, где пахнет кровью и страхом, притягивает подземников, как яблочная кожура муравьев.
Варли сглотнул.
– Не по душе мне твои слова.
– И не должны быть. Делай что хочешь, но завтра все эти люди должны выступить в Мертвый Колодезь.
Ренна остановилась перед телегой, окруженной врытыми в землю мечеными столбами.
– Столбов-то порядочно, – заметила Ренна.
Варли кивнул:
– Это наш метчик понаделал до того, как его разорвали. Поначалу хватало, чтобы окружить лагерь, но нескольких мы лишились, а заменить не смогли.
– Будь добр, выдерни их все и отнеси на край поляны. – Ренна показала, куда. – Мы окружим самые большие фургоны и поставим столбы в промежутках. Лагерю придется сильно ужаться и поместиться внутри.
– Людям не понравится, если мы повыдергиваем их столбы, – возразил Варли.
Ренна наградила его тяжелым взглядом:
– Не думай о том, что им понравится, седая борода. Или тебе. Если хочешь потерять нынче меньше, лучше сделай, как я говорю, и управься до заката.
Мохнатые брови Варли разъехались, он снова снял шляпу и принялся ее терзать.
– Ладно-ладно.
– Мне нужна краска, – продолжила Ренна. – Сгодится любая; чем темнее, тем лучше, да побольше. И столбы вот такой высоты.
Она показала ладонью.
– Как можно больше. Рубите живые деревья, если придется. Все это понадобится только на последнюю ночь перед уходом в Мертвый Колодезь.
– Донн! – кликнул Варли. – Собери столбы. Всех несогласных посылай ко мне.
Донн кивнул и ушел, захватив с собой несколько человек.
– Брайс, – позвал Варли, – краску сюда. Живо!
Тот убежал, а Варли обратился к остальным:
– Свежие столбы. Разломайте все, что понадобится. – Он выжидающе оглянулся на Ренну.
– Фургоны нужно переставить до того, как я начну вкапывать столбы, – сообщила она, – то есть сейчас.
Варли кивнул и пошел толковать с владелицей телеги.
– Да мы же в самую помойку угодим! – расстроилась та.
– Тебе куда больше хочется – в помойку или демону в брюхо? – осведомился Варли.

Ренна вернулась к Арлену, когда почти стемнело. Отдельным пациентам импровизированной больницы чуток полегчало, но многие по-прежнему сильно страдали. Арлен стоял на коленях подле койки и держал за руку юную девушку. Другая ее рука заканчивалась на уровне локтя бинтом, который пропитался изжелта-бурым гноем. Половину лица, все еще воспаленную и красную, покрывала мокнущая короста после ожогов от огненных плевков. Кожа была мертвенно-серой, дыхание – поверхностным. Глаза закрыты.
– Демонова лихорадка, – доложил Арлен, не глядя на Ренну. – Огненный демон откусил ей руку и вызвал жуткое заражение. Я дал ей снадобий, какие знаю, но болезнь зашла слишком далеко; сомневаюсь, что ее развитие хотя бы замедлится.
Боль в его голосе резанула Ренну, но она приняла это чувство и дала ему раствориться. Работа осталась, и ее придется выполнить.
Арлен окинул взглядом других больных.
– Пару я, может, и спас, но у меня кончились травы, а в большинстве случаев и навыков всяко не хватит. – Он вздохнул. – По крайней мере, при свете дня.
– Ты зря сегодня распетушился, – покачала головой Ренна. – Начнешь исцелять людей в ночи, и историям про Избавителя не будет конца.
Арлен взглянул на нее, по его лицу текли слезы.
– А что прикажешь делать? Оставить их умирать?
Ренна смягчилась:
– Конечно нет. Я просто напоминаю, что приходится платить.
– Платить приходится всегда, Рен, – отозвался Арлен. – Во всем этом виноват я.
Он обвел рукой лагерь овсюжников:
– Я это допустил.
– И как же? – вскинула брови Ренна. – Ты вытурил людей из домов?
Арлен помотал головой:
– Разбудил демона, который это сделал. Нельзя было приносить Копье в Красию. Нельзя было доверять Джардиру.
– Какое Копье? Кто такой Джардир?
– Мозговой демон был готов на убийство ради ответа на эти вопросы. Ты точно хочешь знать?
– Демоны ничем другим и не занимаются, кроме убийств, – напомнила Ренна и показала на свою метку против мозгового демона, нарисованную воронцом на лбу. – И эти головастые твари больше не заползут в мой череп.
Арлен кивнул:
– Джардир – предводитель красийцев. Я познакомился с ним давным-давно, мы стали друзьями. Ночь, да больше чем друзьями! Он научил меня половине того, что я знаю, и много раз спасал мне жизнь. Я не любил бы сильнее даже родного брата. – Арлен сжал кулак. – И все это время он готовился вонзить мне в спину нож.
– Что случилось?
– Я обзавелся на черном рынке картой затерянного в пустыне города, который считался родиной Каджи.
– Что за «черный рынок»? – не поняла она. – Открыт только ночью?
Арлен улыбнулся, но не весело.
– Так и знал, что ты это подумаешь. «Черный рынок» означает, что я купил краденое.
Ренна нахмурилась:
– Это не похоже на Арлена Тюка, которого я знаю.
– Гордиться нечем, – согласился он, – но я вел дела со многими темными личностями, с тех пор как покинул Тиббетс-Брук. Варли – честняга по сравнению с ними. Бывает, выйдешь за метки, а там только такие и шастают.
Ренна хмыкнула:
– Итак, ты раздобыл карту этого места, Каджи. Что дальше?
– Каджи не место, – поправил Арлен. – Это человек. Последний полководец времен войн с демонами. Избавитель, если ты веришь в такие вещи.
Ренна расхохоталась:
– Ты, Арлен Тюк, открыл охоту на Избавителя? Я поняла: ты плетешь историю для пивной.
– Я охотился не за Избавителем, – огрызнулся Арлен. – Я искал его метки. И нашел их, Рен. Избавитель Каджи или нет, но я разыскал его гробницу и забрал его Копье. В мир вернулись древние боевые метки, призванные разить подземников! Я принес Копье Джардиру, и у него хватило духа заявить, что я его украл. Что оно принадлежит ему. Я предложил сделать копию, вплоть до последней метки, но это его не устроило.
Арлен глубоко вздохнул и некоторое время дышал размеренно, беря себя в руки. Ирония в том, что облегчение приносила красийская техника медитации, но Ренна и ей была рада.
– Что он сделал? – спросила она чуть погодя.
– Отнял Копье в ночи. Подготовил ловушку и улыбнулся, когда его люди швырнули меня в яму на растерзание демонам. Теперь он идет на север, намереваясь поработить нас всех для новой войны с демонами.
– Так убей его, и делу конец, – предложила Ренна. – Есть люди, без которых мир только чище.
Арлен вздохнул:
– Иногда мне кажется, что он станет чище без меня.
– Что? – изумилась Ренна. – Ты же не можешь всерьез сравнивать себя с этим….
– Я не оправдываю Джардира, – перебил ее Арлен. – Но как ни стараюсь, не могу не думать, что ничего не случилось бы ни с тобой, ни с райзонцами, ни с кем другим, сдержи я наш зарок и останься на ферме. Все ждут, что я наведу порядок, но как мне это сделать, если я же все и испортил?
Ренна стиснула зубы и влепила ему пощечину Потрясенный Арлен отшатнулся. Еви и больные обернулись на звук, но Ренна оставила их без внимания.
– Не надо удивляться, Арлен Тюк, – сказала она. – Ты сам велел мне выбивать дурь из всех, кто не занят метками, а сейчас почти темно. Я не видела, чтобы ты творил иных дел, кроме правых, и нам некогда вникать в эту ахинею.
Арлен встряхнул головой, проясняя мысли, и неожиданно улыбнулся:
– Я люблю тебя, Ренна Таннер.
Ренна затрепетала от восторга, но приняла это чувство и позволила ему миновать. Предстояли дела.
– Мы пошарили и заготовили достаточно столбов, чтобы на три четверти окружить лагерь. Для замыкания цепи пришлось рисовать метки в пыли.
– Никогда не полагайся на пылевые метки, – напомнил Арлен.
– Я не дура. Выставила посты с мечеными копьями, но половина людей Варли спит на ходу и только придуривается, а другая – готова обмочиться от страха.
Арлен кивнул, тень его кривой улыбки вернулась.
– Не волнуйся. С этим я справлюсь.
Ренна привела его к дозорным постам. Там, как она и сказала, маялось полдюжины человек с новенькими мечеными копьями в дрожащих руках, а вторая группа, разбойники Варли под командованием Донна и Брайса, устроилась на земле играть в шарак. Их меченое оружие лежало, полузабытое, рядом. Все фургоны и меченые палатки были закрыты, но у многих людей не нашлось и такого убежища, и они со страхом следили за садящимся солнцем. Варли стоял невдалеке, все еще безоружен. И по-прежнему мял свою шляпу.
При появлении Арлена лагерь зашептался, кое-кто даже приотворил ставни в фургонах и отвел пологи палаток.
Арлен направился к людям Варли и пинком выбил из руки Донна стаканчик с костями.
– Эй, в чем дело? – взвился тот.
– Солнце садится, а ты играешь в кости – вот в чем дело, – прорычал Арлен.
– Ты спятил, Донн, перечить Избавителю? – подал голос Брайс.
– Он не Избавитель, – возразил Донн. – Сам сказал. – И повернулся к Арлену. – До захода солнца еще десять минут, а метки – вот они, в пыли, не проглядишь.
– Нельзя доверять пылевым меткам, – отрезал Арлен.
Донн посмотрел на небо:
– Дождь вроде не собирается.
– Тебе надо печься не только о дожде. – Арлен изучал метки. – Пылевую метку может стереть что угодно.
С этими словами он выставил обутую в сандалию пятку и стер целый ярд тщательно нарисованных Ренной меток. Ренна ахнула, но Арлен рассмеялся, глядя, как дозорные вскакивают и расхватывают оружие.
– Что, десять минут уже не кажутся долгим сроком? – осведомился он зычно, чтобы слышал весь лагерь.
– Создатель, да ты рехнулся? – крикнул Варли, но Арлен проигнорировал его и снова устремился к игрокам в кости.
Он кивнул Донну, уже стиснувшему новое меченое копье. Другие тоже поспешили взяться за меченое оружие.
– Вот теперь вы проявляете уважение к наступающей ночи.
Донн испепелил его взглядом:
– Лучше бы тебе оказаться Избавителем, потому что иначе ты буйнопомешанный.
Арлен улыбнулся и подступил к остальным, которые ужаснулись вдвойне, – и было от чего. Стемнело достаточно, чтобы ожило меченое зрение Ренны. Из почвы засочились люминесцентные клочки магии, невидимые другим; они собирались в тени и укреплялись против света. Вскоре дороги в Недра откроются полностью – и демоны восстанут.
Жеред, которому едва исполнилось шестнадцать, так сжал копье, что побелели костяшки пальцев.
– Почто ты это сделал? Я не хочу умирать!
– Все умирают, – возразил Арлен. – Как умереть – вот что важно. Ты хочешь погибнуть из-за того, что слишком перетрусил, чтобы защититься? Хочешь, чтобы твоя семья погибла из-за того, что у тебя затряслись колени, когда пришла пора ее защитить? Или хочешь забрать с собою подземника? Может, даже не одного?
– Ты, парень, решил для убедительности запустить в лагерь демонов? – Варли в гневе указал на силуэты, которые сгущались на краю поляны, окутанные мраком.
– В этот лагерь не проникнет ни один демон, – пообещал Арлен и сделал глубокий вдох.
Ренна увидела, как мягкий светящийся туман, клубившийся у его ног, метнулся к нему, словно дым в кузнечные мехи. Воздух вокруг Арлена потемнел, когда он впитал магию, и вновь прояснился, когда ожили и зажглись накожные метки. Это увидели даже непомеченные глаза овсюжников, и все вокруг ахнули, как один.
Полевой демон сгустился и ринулся к бреши. Где-то в лагере взвизгнула женщина. Арлен взмахнул рукой, рисуя в воздухе большую метку. Она вспыхнула, едва демон достиг цели, и тварь с хрустом остановилась в прыжке. Магия спружинила, отшвырнув демона от лагеря.
– Создатель!.. – прошептал Варли.
– Не одолжишь копье? – обратился Арлен к Жереду и выхватил оружие из безжизненных пальцев паренька.
Арлен шагнул за метки и указал копьем на восстанавливающегося демона.
– Посмотрите, как бьется полевой демон! – объявил он громко, чтобы слышали все. – Когда он стоит на четырех, на свете нет никого быстрее, а острая чешуя выдержит удар даже меченого копья…
Демон бросился на него, но Арлен проворно посторонился и врезал ему тупым древком. Ударные метки вспыхнули и опрокинули демона на спину.
– Но сбейте его с ног – и откроется брюхо, где нет брони. – Он с силой вонзил копье демону в грудь.
Пока он говорил, Ренна приготовилась сразиться с очередным сгущавшимся демоном. Она вдохнула, как Арлен, стремясь напитаться магией. Воздух не потемнел, но Ренна могла поклясться: она что-то почувствовала. Дневная усталость прошла. Она обрела силу.
Полевой демон ударил ее лапой, как хлыстом, но Ренна засекла движение и упредила сверкнувшие когти. Не дав твари опомниться, она метнулась стрелой и захлестнула на горле демона бусы. Метки на речных камешках зажглись и врезались в плоть. Демон попробовал взвыть, но издал только хриплый стон. Ренна, пока он катался и корчился, сжимала его ногами, предусмотрительно подобрав их и держа подальше от когтей. Еще секунда – и полыхнула магия, бусины резко высвободились, а голова демона откатилась. Ренна извлекла нож Харла и принялась следить за другими демонами, которые подкрадывались, покуда Арлен продолжал урок.

Арлен пришел к больничной палатке под утро. Все овсюжники спали, кроме дозорных, которые патрулировали метки. Ренна расписала последние столбы, и Арлен вручил Варли карту с указанием маршрута до Мертвого Колодезя. Над поселковым колодцем нарисовал маленький череп.
– Ты уверен, что должен это сделать? – спросила Ренна.
Арлен кивнул:
– Я не могу закрыть на это глаза, Рен.
– Не сомневаюсь. Тогда делай быстро, пока никто не видит.
Арлен опустился на колени подле безрукой, умирающей от демоновой лихорадки девушки и начертил в воздухе метки. Девушка резко вдохнула, когда сквозь нее пронеслась магия, и снова обмякла. С лица исчезли краснота и пузыри, кожа обретала здоровую бледность.
– Откуда ты все-таки знаешь целебные метки? – поинтересовалась Ренна. – Вытянул из сознания демона?
– Вроде того, – отозвался Арлен. – Это не совсем целебные метки. Тело желает себе добра и знает, как исцелиться. Метки лишь придают ему сил, чтобы ускорить процесс.
Арлен переходил от пациента к пациенту, действовал быстро. Он зарядился энергией, насколько смог, но лечение стремительно высасывало ее. Вскоре его зашатало. Наконец он полуприкрыл глаза и споткнулся.
Ренна поддержала его.
– Довольно, – шепнула она. – Ты сделал все, что мог. Хочешь себя убить, чтобы вылечить остальных?
– Оно подкрадывается, – произнес Арлен. – Сейчас неуязвим, а через секунду, глядишь, сморил сон. Мне надо усвоить свои пределы.
Он глубоко вдохнул, и клубящийся магический туман вновь потянулся к нему Метки засияли ярче, но это было ничто по сравнению с мощью, которую он излучал минутами раньше. Он выглядел измученным, под глазами залегли темные круги.
– Пора уходить, – сказала Ренна.

Они проскакали несколько миль, прежде чем Ренна остановила кобылу. Арлен увидел, что она отстала, и развернул Сумеречного Плясуна.
– Ступай, – произнесла Ренна.
– Что?
– Поохоться на что-нибудь. Еще не рассвело, а тебе, чтобы взбодриться, мало воздушной магии. Не время для церемоний.
Арлен склонил голову набок, изучая Ренну, и слабо улыбнулся на привычный манер.
Ренна осталась невозмутима. Она указала в сторону от дороги вестников, на равнины:
– Иди.
Он кивнул и направил Сумеречного Плясуна прочь с дороги, в траву. Ренна дождалась, когда он скроется из виду, после чего повернула Заруку и помчалась обратно тем путем, каким они прибыли.
Время поджимало, но Ренне много и не надо. Лесной демон, которого она приметила минутами раньше, еще хоронился за толстым деревом, чей ствол и спрятал его от меченых глаз Арлена.
Она подогнала Заруку к дереву и понудила лягаться; меченые копыта разили демона, как молнии, тот завертелся юлой и рухнул на землю.
Ренна легко соскочила с лошади, извлекла нож Харла.
«Арлен суров к себе».
Демон извивался, когда она приступила к нему. Его магия уже залечивала раны. Через считаные секунды он сможет напасть вновь, но у подземника не осталось секунд. Броня лесного демона – толстая грубая шкура в узлах и наростах поверх выступающих тяжелых костных пластин. Участки между последними – самые уязвимые. Ренна ударила, развела грудные пластины и вырезала сердце до того, как оно перестало трепыхаться.
«Он бы продолжил лечить людей, пока не умер бы сам. Постоянно рвешься отдать за кого-то жизнь, Арлен Тюк. За многие годы ты в этом не изменился».
Казалось, Арлен досадовал, не будучи в силах найти на убой достаточно крупного демона, и никакое бремя не было для него чрезмерным. Он будет искать, пока не отыщет, стремясь принять смерть по-красийски.
Ренна впилась зубами в сердце демона. Оно воняло и горчило, скользкое от черного ихора, липкое и жесткое. Оно лопнуло, когда ее зубы сомкнулись, и рот наполнился жидкостью еще более мерзкой. Ренна считала, что хуже вкуса не бывает, пока не срыгнула и желчь не затопила полупережеванное сердце демона, не хлынула в ноздри. Отчаянно захотелось выплюнуть жуткую смесь и опорожнить желудок, но, вместо этого, она стиснула зубы.
«Арлен не может найти здесь смерть, он будет искать ее в Недрах, и я не пущу его одного. Я обещала быть с ним и не превращаться в обузу».
Ренна глотнула и дала волю слезам. Она приняла тошноту, объезжая ее, как объезжала Заруку – забыв обо всем на свете и сдерживаясь, пока желудок наконец не унялся. Тогда она откусила еще.
Когда вернулся Арлен, восстановивший свое свечение, она уже взяла себя в руки. Темные круги под его глазами исчезли, движения вновь стали быстрыми и отточенными. И в нем взыграла кровь. Она услышала это по дыханию и увидела трескучую магию, что окружила его и принесла с собой первобытные желания, которые не так легко подавить.
Она испытывала во многом то же самое. Только предельная концентрация позволила сосредоточиться на метках, которые она рисовала на пятнистой шкуре Заруки. Кобыла хлестала Ренну хвостом, но не кусалась и не отходила.
– Прибавилось силенок? – спросила Ренна.
Арлен кивнул:
– Правда, на душе все так же пусто. Заряжен и изнурен одновременно. Но я оклемаюсь. Впереди долгий путь, и я не хочу останавливаться до самой Лощины. – Он указал вперед. – Эта тропа выведет нас на восток к дороге на Старохолмье. Ее забросили лет девяносто тому назад, когда подземники разорили Форт Хилл. По ней мы напрямик и без помех доберемся до Лощины. Будем ехать всю завтрашнюю ночь и доберемся к полудню следующего дня.
Ренна кивнула:
– Кем тебе приходится Лиша Свиток?
Арлен ритмично вздохнул три раза – вернейший признак того, что он принимал какое-то чувство или воспоминание, однако понять их было невозможно.
– Лиша Свиток – травница из Лощины Избавителя, но больше похожа на Селию Пустоцвет из Брука. Люди вытягиваются перед нею по струнке. Трактирщик из Ривербриджа сообщил, что Джардир похитил ее из Лощины и силком уложил в постель. Нужно выяснить, так ли это. Если сумею, возьму след. Если Джардир ее хоть пальцем тронул, я убью его.
Ренна улыбнулась:
– Иначе ты не был бы мужчиной моей любви. За то, что он сделал с тобой, меня и саму подмывает его убить.
– Даже не пытайся, Рен, – предостерег Арлен. – Ты ему не ровня, и не важно, чему научилась. Мы еще не родились на свет, а Джардир уже воевал с демонами.
Ренна пожала плечами:
– Ты не ответил на мой вопрос. Я не спросила, кто такая Лиша Свиток. Я поинтересовалась, кем Лиша Свиток приходится тебе. Красийцы, по слухам, уложили в постель много женщин, так почему ты спешишь ради этой одной?
– Она мой друг, – сказал Арлен.
– Ты говоришь о ней не как о друге. Ты весь напрягся. Заледенел. Я не могу прочесть твои мысли. Поэтому мне кажется, что ты темнишь.
Арлен взглянул на нее и вздохнул:
– Каких ты ждешь от меня слов, Рен? У тебя был свой Коби Рыбак, а у меня – свой.
– Коби Рыбак – один-единственный, – проговорила Ренна, и кровь застучала у нее в висках. – Папаша отваживал каждого, кто приходил на двор больше раза. А у тебя сколько было?
Арлен пожал плечами:
– Две или три.
– Да, спрос на тебя невелик. – Ренна сплюнула.
И почувствовала, как в ней просыпается монстр, демоническая сущность, вопиющая о насилии. Она сжала губы. Это слишком много, чтобы принять. Это расплющивает. Она напряглась, подавляя острое желание наброситься на него. И даже убить.
– А что? – озлился Арлен, он выдержал ее яростный взгляд и ответил сторицей: – Я должен был хранить верность, ибо наши отцы сторговали нас, как скотину? Я покинул Тиббетс-Брук, Рен, и возвращаться не собирался.
Ренна отпрянула. Арлен Тюк – одна только дума о нем, память о поцелуе на сеновале и ее слова зарока составляли для Ренны Таннер целый мир в юные годы. Грезы об Арлене помогли пережить тяжелые времена, которые сломили бы других. Да и сломили. Мысль о том, что тогда она ничего не значила для него и даже не вспоминалась, оказалась невыносимой.
Арлен бросился на нее, и она инстинктивно обнажила нож. Он оказался проворнее, схватил ее за руки и придержал с силой, достойной скального демона. Она рванулась прочь, но тщетно.
– Я не знал тогдашнюю девочку, – сказал Арлен. – Не знал и женщину, которой ты стала. Иначе бы немедленно повернул назад и забрал тебя с собой.
Ренна перестала бороться и посмотрела на него:
– Ты не лукавишь?
– Честное слово, – кивнул Арлен. – Ты спрашиваешь, были ли у меня женщины? Были, да. Но это прошлое, с которым покончено.
Он заключил ее лицо в ладони и приподнял его так, чтобы их глаза встретились.
– Мое будущее – Ренна Таннер.
Ренна отшвырнула нож, но, когда Арлен ее отпустил, все равно набросилась на него.

Глава 4
Второе пришествие

Лето 333 П. В. 
27 зорь до новолуния 

Они мчались до рассвета и перешли на шаг, лишь когда солнце выжгло ночную силу. Арлен свел их с дороги, уверенно направив Сумеречного Плясуна на тракт вестников, который так зарос и петлял, что был почти невидим. Тропа под ногами Ренны не исчезала, но открывалась впереди и смыкалась позади внезапно, словно Ренна брела сквозь густой туман.
Около полудня тропа превратилась в широкую дорогу вестников, и путники, перекусив и справив нужду, снова поехали верхом. Подобно дорогам в Ривербридже, эта, на Старохолмье, была каменной, но большей частью растрескалась и приросла огромными рытвинами, заполненными землей и густо покрытыми низкорослым кустарником и сорняками. Не раз пробивалось и дерево, выворачивая каменные глыбы, которые одевались в грязный мох. В других местах большие отрезки дороги не пострадали от времени, и плоское полотно из серого камня тянулось на мили без единой трещины.
– Как же перевозили такие здоровые камни? – подивилась Ренна.
– Никак, – ответил Арлен. – Замешивали грязевую кашу под названием «бетун», которая затвердевала в сплошной камень. Все дороги были такими, широкими и каменными, порой на сотни миль.
– И что с ними случилось?
Арлен сплюнул:
– Мир сделался слишком мал для больших дорог. Дорога на Старохолмье – едва не последняя. Природа не торопится их забрать, но в конце концов забирает.
– Мы проедем по ней далеко и быстро, – заметила Ренна.
– Да, но ночью придется гнать, – предупредил Арлен. – Полевых демонов тянет сюда, как свиней к корыту. Выползают из рытвин.
Ренна ухмыльнулась:
– Кто я такая, чтобы тревожиться? Со мной Избавитель!
Арлен насупился, и она рассмеялась.
Но вскоре ей стало не до смеха. Зарука уступила и согласилась на несколько сплетенных полосок кожи в качестве уздечки, но на этом ее покладистость закончилась. И Ренна только чудом не слетела на скаку, когда огромный энджирский мустанг во весь опор помчался по древнему шоссе, перемахивая через преграды и еле опережая орду полевых демонов, которые следовали по пятам.
Сумеречный Плясун справлялся не лучше, у него на хвосте висела такая же прорва подземников, что и у Заруки. Демоны казались рожденными для дороги и пожирали мили длинными неутомимыми прыжками.
С ночного неба неслись хищные крики воздушных демонов. Ренна глянула вверх и четко различила их по магическому свечению: массивные, широкие крыла застили звезды. Даже воздушным демонам недоставало скорости, чтобы спикировать и атаковать галопирующего коня, но если замедлить ход…
– Дадим бой? – крикнула Ренна Арлену.
Их чувства обострились в ночи, но все равно трудно сказать, услышал ли он ее сквозь грохот копыт и пронзительный визг демонов, настроенных убивать.
– Их слишком много! – прокричал Арлен. – Если остановимся, подтянутся новые! Гони!
Его встревоженное лицо не обмануло ее ночные глаза. Конечно, ему не грозила опасность. Ничто не в силах повредить Арлену в ночи. Ренна – уязвимее. Ее меченый плащ не защищал при скачке, она поставила много меток на пятнистую шкуру Заруки, но они не продержатся долго в напряженном бою с демонами, которых становилось все больше. Даже в меченых доспехах Сумеречного Плясуна имелись проемы, необходимые для подвижности.
У Ренны чесались руки взяться за нож, но она крепко держалась за могучую шею Заруки. Подземник дотянулся до копыт и в награду за старания получил в рыло. Вспыхнули вырезанные Ренной метки, раздробили длинные, бритвенно-острые зубы демона и отшвырнули назад.
Но радовалась Ренна недолго. Зарука споткнулась, потеряла скорость, и тут же подоспели другие подземники, едва не напрыгнули на нее. Покатившийся по дороге демон, которого она лягнула, остановился и кое-как встал. Магия уже залечивала раны. Очень скоро он продолжит погоню.
Арлен отпустил поводья Сумеречного Плясуна, развернулся и начертил в воздухе метку. Ренна ощутила порыв ветра, и гнавшихся за ней подземников сдуло, как палую листву.
Ренна весело посмотрела на Арлена, но улыбка исчезла, когда она увидела, как потускнело его свечение. Фокус не повторится, а полевые демоны отставали лишь на шаг. Она прокляла свое упрямое нежелание освоить лук, который он ей вручил.
Полевой демон прыгнул. Длинные крючковатые лапы пропахали глубокие борозды в бедре Сумеречного Плясуна под самым доспехом, пытаясь повергнуть массивного жеребца на землю.
Плясун остановился и лягнул, меченые копыта сокрушили череп демона, но пауза позволила другим тварям взгромоздиться на кучу битого древнего бетуна и броситься на Арлена.
Арлен извернулся, перехватил летящую лапу и врезал демону по голове.
– Не останавливайся! – крикнул он, и Зарука промчалась мимо.
Накулачные метки вспыхивали с каждым ударом, превращали рыло демона в месиво. Он швырнул подземника в гущу собратьев, сшибив на землю и разметав орду и снова пустил Плясуна галопом.
Вскоре они догнали Ренну, но бока Плясуна намокли от крови, и он замедлился, тогда как демоны возобновили погоню.
– Ночь! – Ренна взглянула на дорогу и увидела вторую волну демонов, которая катилась на них с противоположной стороны, растянувшись на всю ширину полотна.
Часть Ренны рвалась в бой. Демон в ее крови взывал о резне, но ей хватило ума понять, что сражение безнадежно. Если они не прорвут кольцо и не обгонят свору, только Арлен увидит рассвет.
Эта мысль слегка утешила, когда она приняла вызов.
– Топчи напролом, – шепнула она в ухо Заруке.
– Следуй за мной! – крикнул Арлен.
Он почерпнул немного силы от убитого демона, хотя ее все равно было меньше, чем в начале. Он быстро нарисовал в воздухе метку, и ближайших демонов расшвыряло в стороны. Он же, разя длинным копьем, пронзал каждого демона, который подступал слишком близко, но один оказался недостаточно расторопен – угодил под копыта Сумеречного Плясуна и породил вспышки магии в ночи. Ренна следовала по пятам и окончательно затоптала беспомощного демона, оставив его раздавленным и переломанным.
Будучи предоставлен себе, он бы оправился даже от столь серьезных увечий, но сотоварищи уловили его слабость и временно прекратили преследование. Они свирепо набросились на покалеченного собрата, разорвали броню длинными лапами и принялись отрывать зубами большие клоки плоти.
Ренна оскалилась и на секунду представила, что присоединилась к пиршеству и насыщается силой из мяса демона.
– Вперед смотри! – гаркнул Арлен, выводя ее из транса.
Ренна встряхнула головой и отвернулась от мерзкого зрелища, возвращаясь к делам насущным.
Казалось, можно вырваться из капкана, но стычка задержала их достаточно, чтобы на Ренну спикировал воздушный демон, он выставил когтистые лапы в намерении сдернуть ее с лошади и унести.
Воронцовые метки на руках и плечах Ренны вспыхнули, возводя барьер, и в лапы демона ничего не попало, но сила отдачи сбросила Ренну со спины Заруки. Она крепко ударилась о землю и с хрустом разбила правое плечо; рот наполнился пылью и кровью. Воздушный демон с пронзительным клекотом опустился рядом, она откатилась, едва избежав бритвенно-острого когтя на конце массивного крыла.
Плечо пронзило болью, когда она вскочила на ноги, но Ренна приняла ее, как дерево принимает огонь, и левой рукой неуклюже извлекла нож. Лежать бревном – смерти подобно.
Шансы на выживание резко уменьшились. Рядом вставала на дыбы Зарука, разбрасывала копытами полевых демонов, которые кусали и когтили ее со всех сторон. Через секунду они накинутся и на Ренну.
– Ренна! – Арлен развернул Сумеречного Плясуна, но даже он не успевал.
Воздушный демон неловко встал. На земле твари неповоротливы, чем Ренна и воспользовалась, сделала подсечку и глубоко вонзила ему в горло меченый нож. Руку обдало горячим ихором, и Ренна ощутила в себе волну прихлынувшей магии. Ее поврежденное плечо укрепилось.
Полевой демон метнулся на спину Заруки, и Ренна вынула из мешочка пригоршню каштанов. Тепловые метки, которые она начертила, активировались, едва соприкоснулись с подземником, и каштаны взорвались серией хлопков и вспышек, прожгли шероховатую броню. Демона ранило не сильно, но он опешил, обжегся, и Ренне этого хватило, чтобы сшибить его с ненадежного насеста.
Наблюдать за дальнейшим было некогда: подземники заметили ее и устремились к ней. Ренна увернулась от первого и пнула его в брюхо. Мощно вспыхнули воронцовые ударные метки на голени и подъеме стопы. Демон отлетел как мячик. Второй напал сзади, прокусил туго зашнурованный жилет и оставил длинные борозды на спине. Она упала на колени, а спереди надвинулся третий, который яростно впился в плечо.
На сей раз ее меток не хватило, чтобы отделаться от демона. Кровь и грязь ослабили их, и Ренна заорала, когда подземник блокировал ее, терзая всеми четырьмя когтистыми лапами. Некоторые метки еще работали, но прочие – нет. Челюсти демона зашарили по ходу вспышек, нашли прорехи и с силой сомкнулись.
Но боль и магия стали для Ренны дурманящим снадобьем. В тот миг ей было все равно, выживет она или погибнет; ясно одно: она не умрет первой. Ее рука ходила, как поршень, вонзала в подземника отцовский нож и купалась в ихоре. Ее сила росла соразмерно слабению демона. Она медленно отцепляла его от себя, чувствовала, как когти выскальзывают из плоти мучительные дюйм за дюймом.
Он был уже мертв, когда Сумеречный Плясун расшвырял его собратьев, встал над ней и на землю спрыгнул Арлен, отбросивший свое одеяние. Его метки ярко зажглись, когда он разомкнул пасть демона, оттащил его от Ренны и швырнул в других, свалив их в куча-мала. Еще один ринулся на него, но Арлен уложил его броском шарусака и воткнул в глаз подземника палец с шипением, как от раскаленной кочерги.
Ренна рыкнула, вскинула нож. Тело изнемогало от боли, однако впитавшаяся в нее магия оказалась сильнее. Ночь полнилась мельтешением размытых фигур, но она различила огромный силуэт Заруки в окружении демонов. Один неистово извивался, повиснув на шее, и нащупывал точку опоры. Если уцепится, Зарука рухнет. Ренна взвыла и бросилась к ней.
– Ренна, в Недра эту затею! – крикнул Арлен.
Но она проигнорировала его и вторглась в самую гущу демонов, отчаянно расшвыривала подземников, работала ножом и пробивалась к Заруке. Каждый удар отзывался волнующим приливом магии, делал ее сильнее, быстрее – неуязвимой. Она поймала угнездившегося на спине Заруки демона за скребшуюся заднюю конечность, стянула, развернула и пырнула в сердце.
Арлен устремился за ней, растворяясь в дымное облако при столкновении с демонами, лишь с тем чтобы в следующее мгновение сгуститься в несокрушимую твердь. Он бил мечеными кулаками и ступнями, коленями и локтями, даже выбритым теменем. Мигом оказался подле нее и пронзительно свистнул, подзывая Плясуна.
Огромный скакун раскидал по пути очередную стаю и дал Арлену время окружить их воздушными метками против полевых демонов. Ренна меченым зрением разглядела тонкую нить магии, которую он оставил для сцепления символов. Полевой демон прыгнул, и две метки вспыхнули, отбросили его. Метки только укреплялись от соприкосновений с нечистью. Арлен не отклонялся от маршрута, замыкал круг, но несколько демонов преградили ему путь, продолжая терзать бок Заруки. Ренна двинулась к ним, держа наготове нож.
Арлен схватил ее за руку, потянул назад:
– Стой на месте.
– Я могу драться, – окрысилась Ренна.
Она попыталась высвободиться, но он легко удержал, несмотря на ее ночную силу. Затем повернулся и начертил в воздухе несколько ударных меток, отшвыривая от Заруки одного демона за другим.
После этого его хватка ослабла, и Ренна с утробным рыком освободилась:
– Не учи, что мне делать, Арлен Тюк!
– Не заставляй выбивать из тебя дурь, Рен! – рявкнул Арлен. – Посмотри на себя!
Ренна глянула вниз и задохнулась при виде глубоких зияющих ран, из которых текла кровь, спина и плечи горели. Безумная ночная сила покинула ее; нож выпал из руки, стал слишком тяжелым. Ноги подкосились.
Арлен подхватил ее, опустил на землю и отошел, чтобы закончить сеть меток вокруг и над ними. По дороге прибывали все новые полевые демоны, окружали их, как безбрежное море травы, но даже такая орда не сумела прорваться за метки Арлена – не удалось это и кружившим в небе воздушным демонам.
Как только сеть была готова, он вернулся к Ренне и бросился очищать ее раны от грязи и крови. Внутри запретного круга нашелся павший демон, и Арлен окунул в его ихор палец, как в чернильницу перо. Начертил метки на коже Ренны. Она почувствовала, как плоть напрягается и стягивается. Немыслимая боль, но Ренна глубоким вдохом приняла ее как плату за жизнь.
– Надень плащ, пока я займусь лошадьми, – велел Арлен, когда сделал все, что мог.
Ренна кивнула, вытащила из поясного кошеля меченый плащ. Тот, легче и тоньше всего, что приходилось ей носить, был покрыт хитроумно вышитыми метками невидимости. В нем Ренна становилась незримой для подземников. Она никогда не пользовалась плащом, предпочитала, чтобы демоны видели ее приближение, но не могла отрицать его пользы.
Зарука, в отличие от Сумеречного Плясуна, не носила доспехов и пострадала больше, но топнула и фыркнула на Арлена, захрапела и оскалила зубы. Арлен оставил это без внимания, подскочил к ней неуловимым прыжком, сгреб гриву в огромную горсть. Кобыла попыталась отпрянуть, но Арлен отнесся к ней, как мать к непослушному ребенку, когда меняет подгузник. В конечном счете Зарука сдалась и позволила о себе позаботиться, сообразив наконец, что ей хотят помочь.
Днями раньше будничное проявление силы удивило бы Ренну, но она успела привыкнуть к сюрпризам Арлена и едва на них отвлеклась. Перед ее умственным взором снова и снова возникали зияющие раны; она ужасалась при мысли, что игнорировала их, не чувствуя, как вытекает животворная кровь.
– Что же с тобой происходит? – спросила Ренна, когда Арлен вернулся. – Ты чувствуешь себя настолько живым, что не замечаешь, как это тебя убивает?
Арлен кивнул:
– Иногда забываю дышать. Так опьяняюсь силой, что кажется, будто мне незачем заниматься столь… земными вещами. Потом вдруг начинаю задыхаться. Несколько раз чуть не довел себя до полного опустошения. – Он поднял глаза и встретился с нею взглядом. – Магия будет внушать тебе, Рен, что ты бессмертна, но это не так. Смертны все, даже подземники. – Он указал на лежавший позади нее скелет полевого демона. – И борьба никогда не заканчивается. Каждый раз, когда ты вкушаешь силы, начинается новый бой.
Ренна содрогнулась, подумала о неодолимом притяжении магии.
– Как тебе удается не заплутать?
Арлен издал смешок:
– Завел себе Ренну Таннер! Теперь есть кому напоминать, что я всего-навсего тупица Тюк из Тиббетс-Брука и недостаточно хорош, чтобы дышать.
Ренна улыбнулась:
– Тогда тебе нечего бояться, Арлен Тюк. Ты никуда от меня не денешься.

К утру Ренна и лошади вполне оправились, но Арлен сбавил темп и пускал Сумеречного Плясуна только рысцой, а до полудня они дважды остановились на привал.
– Я думала, мы торопимся, – напомнила Ренна, когда они спешились во второй раз.
– День-другой значения не имеет, – заявил Арлен.
– Вчера ты иначе говорил.
Арлен отвернулся, его плечи поникли.
– Я неправильно расставил приоритеты, Рен. Извини. Не стоило требовать от тебя и лошадей невозможного.
Ренна глубоко вздохнула. Она терпеть не могла эту манеру отворачиваться, сообщая неприятные, по его мнению, вещи. Мужчины думают, что таким образом щадят чьи-то чувства.
«Может быть, и щадят, – подумала Ренна. – Свои собственные».
– Но и нянчиться с нами не надо, – возразила она.
– Рен, ты была на волосок от гибели ночью. Зарука и Плясун – тоже. Ничего страшного не случится, если мы пару раз остановимся размять ноги и справить нужду.
Он был прав, хотя Ренна не считала, что ей грозила неминуемая смерть. На самом деле она чувствовала себя сильнее и живее, чем когда-либо. На месте ран возникла новая розовая плоть – светлее ее врожденной, смуглой, которая нуждалась в свежем воронце, но была гладкой без малейшего намека на шрамы. Тело звенело от силы.
Взгляд пал на Заруку – увы, с ней дело обстояло иначе. Арлен лечил бок кобылы теми же целебными метками, что и Ренну, рисуя их демоновым ихором, насыщенным магией. О ранах Заруки напоминало лишь несколько проплешин на пятнистой шкуре, но движения все еще были скованными от боли, и от прежнего норова не осталось следа.
Ренна посмотрела на утреннее солнце и улыбнулась: «Отныне во мне есть сила. И чем больше я ем, тем сильнее становлюсь. Я не стану обузой, Арлен Тюк. Скоро тебе понадобится помощь, чтобы не отставать от меня».
– Тогда расскажи мне о Лощине, – попросила она. – Там тебя тоже считают Избавителем?
Арлен вздохнул:
– Там – в первую очередь. Два года назад Лесорубова Лощина была поселком чуть меньшим, чем Южный Дозор. Но в прошлом году ее поразила горячка, свалила половину жителей. Кто-то уронил лампу на постоялом дворе, огонь мгновенно распространился, а тушить некому. Метки погибли быстро.
Ренна представила бедствие и скрипнула зубами. Она поймала себя на том, что вцепилась в костяную рукоятку ножа, понадобились все силы, чтобы разжать пальцы.
– Мама говорила, беда не приходит одна.
– Честное слово, – кивнул Арлен. – Я прибыл на следующий день и обнаружил, что больше сотни мертвы, а половина выживших лежит в лежку. Близилась ночь, я пометил их топоры и научил сражаться тех, кто мог. Прочих поместили в Праведный дом и выставили караул. Той ночью погибло много людей, но они отплатили с лихвой, а на ногах к рассвету стояло больше, чем пало. Поселок отстроили заново с пустого места, превратили дома и дороги в одну большую запретную метку Отныне демоны в Лощину ни ногой, даже князья.
– Похоже, ты устроил из этого настоящее жонглерское представление, – хмыкнула Ренна. – Сдается мне, ты пусть немного, но хочешь, чтобы тебя там сочли Избавителем.
Лицо Арлена потемнело.
– Это последнее, чего я хочу. Нельзя так считать, вот уже триста лет хоронясь за метками в ожидании Избавителя.
– Но разве ожидание не закончилось? Явился Меченый, который нас всех спасет.
Арлен гневно сверкнул глазами, но Ренна отмахнулась:
– Ой, да, ты выбиваешь дурь из каждого, кто кланяется тебе и называет Избавителем, но так же быстро смягчаешься, когда народ беспрекословно выполняет твои указания.
Уязвленный Арлен отпрянул, но Ренна ответила ему тем же свирепым взглядом и не отступила. Наконец он беспомощно усмехнулся и пожал плечами:
– Не стану отрицать, Рен, это полезно для дела. А дел предстоит много. Народ понятия не имеет, что принесет следующее новолуние, а мне недосуг с ним нянчиться.
– Я ведь не спорю, просто понуждаю тебя к честности, – улыбнулась Ренна.
Проворно, как кролик, она метнулась к нему и поцеловала в меченую щеку.

Вскоре они свернули с дороги на Старохолмье и устремились по густо заросшему тракту вестников. На исходе дня им встретилась утоптанная грунтовка. На пересечении обнаружился большой меченый лагерь.
– Ха! – Арлен спрыгнул с Сумеречного Плясуна и изучил метки. – Немного корявые, но жирные и сильные. Это работа Дарси, она из лесорубов. – Он хмыкнул. – Лощина, верно, разрастается, как лесной пожар, коль скоро они уже забрались так далеко на север.
– Солнце садится, – заметила Ренна и чуть выдвинула нож из ножен, глядя, как магия просачивается в удлиняющиеся тени и открывает проходы в Недра. – Нужно двигаться.
Арлен помотал головой и снова уклонился от ее взгляда.
– Мы остановимся здесь.
– Я не собираюсь прятаться за метками каждую ночь, едва возникнет опасность, – процедила Ренна.
– Я и не прошу, – отозвался Арлен.
– Тогда едем!
– Куда? Мы уже на месте.
Арлен подошел к лагерному дровяному складу, набрал хвороста и ссыпал его в костерную яму. В глаза Ренне не смотрел, но действовал самодовольно и небрежно, будто играл.
В Ренне разгорелся гнев, краем глаза она увидела, как магия, которая тихо клубилась у ее лодыжек и свивалась в воронки, устремилась в нее, подобно дыму из трубки. Но едва она это заметила, струение замерло и не вернулось.
Она посмотрела на Арлена – тот все сооружал костер с видом довольным, как у кота, поймавшего мышь, – и разозлилась еще пуще. Магия притекала к нему легко, как воздух, но почему не к ней? В чем дело?
«Маловато съела. Еще не пройден путь».
– Тогда я пойду на охоту, – заявила Ренна.
Арлен пожал плечами:
– Не умрешь, если сначала поужинаешь.
Подмывало врезать ему по выбритому затылку. Ренна сжала кулаки, ногти до крови впились в ладони. Захотелось рвать и метать…
Она опомнилась. Первобытная, мощная магия пульсировала в ней, пробуждала примитивные инстинкты и доводила их до неистового влечения.
«Возможно, я уже съела слишком много».
Ренна несколько раз ритмично вздохнула, применив красийскую технику, которую Арлен показал ей, когда обучал шарусаку. Кулаки постепенно разжались, сердцебиение успокоилось – по крайней мере, умерилось до сильного, но ровного. Она заставила себя спешиться, наскоро почистила Заруку и отпустила ее пастись в густую траву на обочине.
Они почти закончили трапезу, когда Арлен вытянул шею, прислушался к чему-то далекому. Улыбнулся:
– Вот оно.
– Что? – спросила Ренна, но он быстро встал, выскоблил тарелку и уложил ее к котелку.
Затем начертил в воздухе метку и костер погас.
– Поехали.
Арлен вскочил в седло и пустил Сумеречного Плясуна галопом. Тот стрелой полетел по дороге.
– Сын Недр, – пробормотала Ренна, вытряхнула собственную тарелку и поспешила следом.
Зарука неплохо оправилась за день, но ей все равно понадобилось несколько минут, чтобы догнать Арлена, который успел остановиться. Впереди виднелось смутное зарево, доносился шум битвы, однако Арлен выглядел безучастным.
– Похоже, Лощина опять расширяется. Видать, лесорубы навели порядок. – Арлен спешился и кивнул в сторону леса. – Надень плащ, глянем.
Он быстро повел ее через чащу. Лесной демон заступил им путь, готовый напасть, но Арлен шикнул на него, а нательные древесные метки вспыхнули и отогнали подземника.
Вскоре они достигли узкого просвета на краю огромной вырубки, здесь повсюду торчали пни и пахло свежезаготовленной древесиной. Арлен остановился, всмотрелся во мрак.
Посреди вырубки в большом меченом круге горели костры; там было много палаток, тяглового скота и разного инструмента. В свете костров виднелись мужчины и женщины, которые вели бой с сонмом лесных демонов и десятифутовым скальным.
Все инстинкты воззвали к Ренне, понуждая ввязаться в сражение, – кровь закипела в стремлении убивать. Она учуяла ихор, и у нее потекла слюна, готовая помочь проглотить их гнусное мясо.
Но Арлен стоял спокойно, не собираясь вмешиваться. Она заставила себя расслабиться, убрала руку с ножа и закуталась в меченый плащ, скрываясь от глаз подземников.
С тех пор как она начала пожирать их плоть, плащ изменился. Метки вытягивали ее личную магию, но, вместо того чтобы вспыхивать ярче, они, как и плащ, тускнели и затуманивались. Если Ренна долго смотрела на них, у нее кружилась голова. Сколько еще демонов придется съесть, чтобы плащ полностью скрылся из виду? Наверное, больше, чем слопал Арлен, – он все еще видел плащ, хотя и никогда не смотрел на него подолгу.
– Что они делают? – подала голос Ренна.
Тишина и бездействие начали ее угнетать.
– Расчищают место под великую метку – объяснил Арлен. – Сперва валят деревья, готовят пространство для центра поселка; потом ветвят участок дальше, вырубают лес так, чтобы получилась метка, которая обезопасит селение на целые мили. По ночам убивают демонов, восстающих в огороженной зоне, чтобы сокращать их численность, а не просто отгонять к запретной черте, когда метка оживает.
– А почему так не поступают все? – спросила Ренна.
Такая большая метка накопит столько магии, что никакому подземнику не пройти, а испортить ее почти невозможно.
– Думаю, что так поступали – во времена войн с демонами, – предположил Арлен. – Но люди все забыли, а после Возвращения оказались слишком заняты тем, чтобы прятаться, а не шевелить мозгами.
Ренна хмыкнула, присмотрелась к сражению и мгновенно узнала в людях лесорубов. Прозвище «Лесоруб» часто встречалось на хуторах; его носил каждый, кто валил деревья и торговал лесом. Даже в Тиббетс-Бруке, до которого тянулись сотни миль, насчитывалось почти сто Лесорубов, живших общиной близ золотых деревьев. Они поразительно напоминали обитателей Лощины.
Мужчины были крупны и кряжисты, одевались в толстые кожаные жилеты, носили наручи, а бицепсы их, казалось, превосходили размером голову Рейны. Она прищурилась и словно воочию увидела Брайна Лесоруба, который несколько месяцев назад защитил ее на совете. Той ночью ей не хватило воли ни шевельнуться, ни пикнуть в свою защиту, но она запомнила каждое слово старейшин Тиббетс-Брука, что приговорили ее к смерти.
На вырубке обнаружились и женщины, вооруженные либо арбалетами, либо густо помеченными клинками. Сначала Ренне показалось, что они одеты в тяжелые юбки, но потом она рассмотрела их в действии и различила разрезы, которые позволяли свободно двигаться без ущерба для скромности.
Ренна фыркнула. Так же нелепо поступили бы и жены Тиббетс-Брука, которые за то и не жаловали ни Ренну, ни ее сестер. Девицы Таннер редко скрывали кожу от солнца. Сама Ренна обнажилась, сколько могла, чтобы открыть воронцовые метки для заряженного магией ночного воздуха.
Женщин окружала группа мужчин, разительно отличавшихся от лесорубов. Они были облачены в толстые, сильно опаленные деревянные доспехи с лаковыми метками и тяжелые шлемы; орудовали копьями и щитами, которые составляли одинаковые комплекты. В центре меточного круга на щите красовался игрушечный солдатик.
– Кто это? – спросила Ренна.
– «Деревянные солдаты», – объяснил Арлен. – Энджирская королевская гвардия. Герцог Райнбек пообещал направить их сюда для обучения лесорубов.
– Похоже, они засиделись, – заметила Ренна.
Несмотря на отменные доспехи, мужчины стояли столбом, крепко сжимали свое оружие и нервно поглядывали на демонов.
– Городская стража, – бросил Арлен. – Привыкли допекать народ и, может быть, способны на пару зуботычин, но до Лощины применяли копье только на плацу. А принц Тамос выглядит хуже всех, – показал он пальцем.
Действительно, человек, которого имел в виду Арлен, нарядился в согласии с представлениями Ренны о принце. Его стальные доспехи были расписаны золочеными метками и начищены до блеска. Сам он был высок и статен, крепко сложен и носил аккуратную черную бородку.
Но принц переминался с ноги на ногу, потягивал руки и вертел головой, тщетно пытаясь расслабить мышцы. Ренна чуяла страх Тамоса издалека и знала: его уловят и демоны.
Было ясно, что лесорубы перевели «деревянных солдат» в тыл, поручили охранять женщин, которые, впрочем, не нуждались в такой защите и не желали ее.
Много лет назад отец Ренны попросил Брайна и еще нескольких лесорубов из Тиббетс-Брука помочь расчистить участок под посевы. Ренна и Бени наблюдали, как те трудились часами, методично валили деревья, отвозили лес и выкорчевывали корни. Каждое движение выглядело отточенным и экономило силы, благо удары осуществлялись за счет веса орудий труда.
Во многом так же сражались и лесорубы Лощины. Те же орудия были помечены и разили с убийственной эффективностью.
Два человека, вооруженные огромными топорами с длинными ручками, метили в ноги лесного демона. Тот, долговязый и тощий, мог действовать с неимоверным размахом, но стоило ему напасть на одного, как второй подступал с противоположной стороны. Когда демон подбирался слишком близко, лесорубы принимали удары на меченые наручи, отражали атаку вспышками магии. Наконец топор подсек демона под колено, его нога прогнулась.
– Сэмм! – кликнул топорник, и позади демона возник третий лесоруб.
Он ударил тварь чудовищным сапогом в спину, и подземник грузно рухнул ничком.
Лесоруб был вооружен огромной двуручной пилой. Он нагнулся и принялся за дело: распиливал толстую, похожую на кору броню шеи так, что магия посыпалась искристым дождем. Брызнул ихор. Через несколько секунд голова отвалилась.
– Ночь!.. – прошептала Ренна.
Арлен с улыбкой кивнул:
– Это Сэмм Лесоруб, но все зовут его Сэммом Пилой. Привычный спиливать ветви для отвоза леса. По сотне деревьев на дню. Теперь он с той же скоростью отрезает конечности демонов.
Сэмма позвали вновь, и он повернулся к лесорубу, который опускал на голову лесного демона тяжелую киркомотыгу. Каждый удар меченым лезвием отбрасывал подземника на шаг, тот не мог восстановить равновесие, но не страдал всерьез, и раны затягивались столь же быстро, как наносились удары. Сэмм подошел сзади и распилил похожие на древесные стволы ноги, когда демон еще стоял. Тварь с визгом упала, а лесоруб зычно поблагодарил Сэмма и вскинул киркомотыгу, чтобы закончить дело.
С десяток лесорубов веревками волокли через вырубку скального демона, стянули ему руки и плечи и дергали так, что подземника швыряло из стороны в сторону. Две женщины без устали стреляли из арбалетов; тяжелые стрелы торчали из обсидианового панциря, как иглы дикобраза, но толку от них было немного, и они лишь усиливали ярость скального демона.
Трое мужчин и мальчик стояли в сторонке; двое, помоложе, держали маленькие, но увесистые киянки, а третий, старший, – тяжелую кувалду. У мальчика был толстый металлический клин.
– Томм Клин с сыновьями, – указал на них Арлен. – Смотри.
Скальный демон уперся ногами, стремясь натянуть веревки, и младшие метнулись к нему, всадили меченые костыли в зазоры между бронированными пластинами на коленях. Одновременно ударили киянками – один раз, второй, рассыпая магические искры, по мере того как забивали костыли.
Демон заверещал и пошатнулся, кренясь все больше, когда лесорубы налегли на веревки всем весом, чтобы его повалить. Он лупил хвостом, задел им группу людей и сбил троих с ног, вырвал из рук веревку Внезапное освобождение швырнуло демона в другую сторону, он потерял равновесие и рухнул.
Мальчишка проворно, как белка, вскочил ему на спину и приставил меченый металлический клин к стыку бронированных пластин. Дальше за дело взялся Томм Клин. Плавно взмахнул кувалдой и опустил ее на металл, породив громовой разряд магии. Вспышка оказалась такой яркой, что Ренна моргнула, а когда открыла глаза, демон уже застыл, сраженный отдачей.
Умело. Действенно. Без лишней траты сил.
– Какая жуть! – произнесла Ренна. – Как деревья валят.
Арлен кивнул:
– В первую ночь было некогда делать оружие и учить местных драться. Мне пришлось метить то, что имелось, и лесорубы отдали свою главную драгоценность – инструменты. Теперь к борьбе ежедневно присоединяется все больше людей, изготовление копий поставлено на поток, но даже лучшие не сравнятся с лесорубами. Они применяют старые орудия. Стоят особняком. Народ ступает легко, когда они в сборе, и травит о них застольные байки, когда их нет.
– И все потому, что в тяжелую пору им повезло встретиться с Арленом Тюком, – подвела итог Ренна. – Как и мне.
Арлен взглянул на нее, но она остановила его жестом.
– Я не больше, чем ты, считаю тебя Избавителем, но ты не можешь отрицать, что умеешь убедить людей в том, что у них есть зубы. – Она снова дотронулась до рукоятки ножа. – И когти.
– Каждый что-нибудь да умеет, – буркнул Арлен.
– Моя сестра говорила: невелика беда, если жители Лощины такие бугаи, что приходится подпрыгивать ради поцелуя, – заметила Ренна.
– Все началось не так, – возразил Арлен. – Магия сыграла свою роль. Хотя с утра ее выжигает солнце, она успевает подействовать на все, к чему прикоснулась. Меченое оружие не ломается и не тупится, а лесорубы почти год еженощно пропитываются магией. Старики молодеют, а молодые раньше срока мужают.
Он показал пальцем:
– Видишь того, с пепельной шевелюрой?
Ренна посмотрела, куда было велено, и увидела человека с мускулистыми, оплетенными толстыми жилами руками и ногами, что стоял нос к носу с семифутовым лесным демоном. Она кивнула.
– Его зовут Седой Ион, и он самый старый в Лощине. Год назад его волосы были белее снега. Руки тряслись, и даже с палкой он едва ковылял.
– Честное слово? – не поверила Ренна.
Арлен кивнул и указал снова, теперь на огромного человека в расцвете сил, который подкрадывался к демону сзади, пока Ион отвлекал внимание твари.
– Это Линдер Лесоруб. Ему лет пятнадцать, не больше.
Лесной демон ударил слева какого-то здоровяка, отшвырнул на несколько футов. Тот тяжело шлепнулся, выронил киркомотыгу. Ренна не заметила крови, но упавший ничком человек не успел подняться и увернуться от нападения демона.
Нож сам прыгнул ей в руку, и Ренна изготовилась рвануть вперед, но Арлен придержал ее за плечо. Ренна увидела, как на спину демона сиганул огромный волкодав, свалил подземника с ног и сомкнул гигантские челюсти на его шее. Пес прокусил броню и погрузил клыки в мягкую плоть.
Тем временем упавший пришел в себя и с чавкающим звуком вогнал киркомотыгу в череп демона. Пес вскинул на него взгляд, морда испачкалась черным ихором и ярко светилась магией – Ренна отчетливо видела ее мечеными глазами. Ренна в жизни не встречала такого большого пса; он весил не менее пятисот фунтов, угольно-черный мех – спутан, а когти такие здоровенные, что втягивались не до конца. Он зарычал на лесоруба, но тот лишь рассмеялся и почесал за ухом. Лесоруб свистнул и побежал обратно в гущу битвы, а пес слизнул ихор с зубов и последовал за ним.
– Создатель, – выдавила Ренна, – он ростом с ночного волка!
– Он не был таким, – отозвался Арлен, – но наелся демонов. Проклятая псина с каждым разом все больше, как ее вижу.
– Поэтому и ночные волки такими вымахали?
– Скорее всего.
Восьмифутовый лесной демон обошел увлеченных сражением лесорубов и ринулся на «деревянных солдат». Те заорали, напрочь позабыв о копьях, – только бы сомкнуть меченые щиты. Отдача от вспыхнувших меток отбросила их на женщин, которых им наказали охранять. Один солдат и вовсе упал, свалил заодно двух воительниц с заряженными арбалетами. Другой завопил, когда арбалет выстрелил и стрела впилась ему в заднюю часть бедра, пробила лакированный доспех.
Лесной демон почти не пошатнулся от неудачной атаки и с грозной скоростью устремился в образовавшийся проем.
Принц Тамос издал вопль, отбросил страх и метнулся наперерез. Он отразил щитом удар когтей, и те соскользнули в рое магических искр; принц сделал выпад коротким копьем, вонзил его демону в брюхо. Ренна видела магию, которая потекла по древку в руку принца, напитывая его силой.
Атака мастерская, но Тамос не задел жизненно важных органов, демон быстро оправился от короткого шока и снова простер к нему ветвистые руки. Тамос увернулся от первого удара и поймал на щит второй, не выпуская копья и тщетно пытаясь выдернуть его из толстой, похожей на кору брони. Колющие метки на острие проломили ее довольно легко, но не помогли его извлечь.
– Такое славное копье и такие скверные метки, – сказал Арлен. – Он умный, он бросит это дело и предоставит разобраться женщинам.
Действительно, несколько женщин держали наготове арбалеты и могли бы выстрелить, не стой у них на пути принц.
Но Тамос удивил их. Он взревел, крепче вцепился в древко, поднял ногу в армированном сапоге и принялся бить подземника, целясь в корпус. Ударные метки на подошве зажглись, и вот измочаленный демон упал на спину: принц все-таки стряхнул его с копья. Тамос немедленно вскочил сверху и вонзил высвободившееся копье в сердце подземника.
Затем он уперся ногой в грудь демона и выдернул копье, исторгнув фонтан ихора, после чего с криком повернулся, намереваясь помочь двум лесорубам, которые были заняты своей схваткой. Рыча, он всадил копье в спину их демона и притиснулся так, что на доспехах вспыхнули метки.
Перепуганный человек, которого видела Ренна, исчез: принц орал как буйнопомешанный, носился по вырубке, сражался отчаянно и самозабвенно.
Раздался вопль; Ренна обернулась и увидела, что лесной демон впился когтями в грудь лесоруба. Слабым ударом топора тот отогнал подземника на шаг, но выронил оружие и упал.
Ренна напряглась, однако Арлен уже сорвался с места. Она помчалась за ним, но оба не поспевали: демон приготовился к смертоносному прыжку.
Внезапно Ренна увидела размытое пятно и испытала знакомое головокружение при появлении стройной девушки, которая отбросила полы меченого плаща, очень похожего на тот, что носила Ренна. Девушка была одета в яркий шутовской наряд – просторные панталоны, блузу и тесный жилет. Она оказалась вполовину ниже сраженного лесоруба и, заступив дорогу огромному лесному демону, уподобилась домашней кошке, которая шипит на ночного волка. Но она отважно выдержала его взгляд, а когда он потянулся к ней когтями, вскинула скрипку и провела по струнам смычком, рождая нестройные звуки.
Демон взвизгнул и замахнулся, но девушка отскочила, споткнулась, упала и вновь встала на ноги, не прекращая играть. Демон попятился, зажал когтистыми лапами уши и снова взвыл.
Еще одно расплывчатое, чреватое дурнотой пятно – и позади демона возникла крупная женщина, которая оставалась незамеченной, пока не отсекла ему тонкую лапу тяжелым изрисованным клинком. Вкупе со скрежетанием скрипки рана оказалась для демона чрезмерной, он бросился наутек и вылетел на Арлена и Ренну. Арлен почти не замедлился, схватил его за рог, притянул к себе и начертил ему на груди тепловую метку. Затем отшвырнул демона, тот превратился в визжащий огненный шар и устремился к раненому лесорубу.
Глаза обеих женщин зажглись при виде бегущего к ним Арлена. В них промелькнули узнавание, потрясение и немалый страх. Та, что отсекла демону лапу, опамятовалась первой.
– Ты вовремя вернулся. – Она опустилась на колени подле раненого и вынула из туго набитых карманов фартука лекарские принадлежности.
Юная девушка таращилась на Арлена разинув рот.
Арлен криво улыбнулся:
– Рад снова свидеться, Дарси. – Он посмотрел на девушку. – Музыку, Кендалл, – не спи!
Он указал подбородком на скрипку, после чего встал на колени рядом с травницей. Кендалл приосанилась, приложила скрипку к плечу и огляделась в поиске новых опасностей.
Лесоруб мучительно закашлялся, брызнул кровью Арлену в лицо и затих. Арлен невозмутимо держал его, пока Дарси осматривала раны.
– Ночь!.. – прошептала она; три глубоких разреза тянулись от груди до таза, кровь была повсюду. – Мы ничего не сможем сделать.
– Демоново дерьмо! – рыкнул Арлен, свел края первого разреза и начертил в воздухе несколько меток.
Его и раненого окутало слабое сияние, а Дарси и девушка, онемевшие, смотрели, как затягиваются смертельные раны.
Лесоруб резко глотнул воздуха, зашелся в приступе кашля и попытался встать. Арлен положил ладонь ему на грудь и припечатал к земле. Тот открыл глаза и каркнул:
– Ты вернулся!
– Конечно я вернулся, Джоу Лесоруб.
– А говорили, ты нас бросил, но я не утратил веры, – прошептал Джоу.
Арлен поджал губы, но нагнулся и поднял его, как ребенка. Он понес Джоу за меченый круг. Там бродил рачитель, пожилой мужчина с седой бородой цвета пасмурного неба. Поверх обычного бурого одеяния на нем был плотный стихарь, украшенный защитными метками вокруг кривого посоха, символа его ордена. Он округлил глаза при виде Арлена, но вместе со служкой бросился на помощь, подхватил Джоу и отнес в меченую палатку с изображением посоха рачителей на пологах. При этом он не сводил взгляда с Арлена, а через несколько секунд вышел из палатки опять же с посохом из полированного златодрева, на котором были вырезаны метки, и принялся наблюдать из безопасного круга.
Бой заканчивался, и принц, что метался от поединка к поединку, внезапно остался без противников. Он безумно огляделся, тяжело дыша, не нашел угрозы, содрогнулся всем телом и оперся о копье. Его люди немедленно подоспели, окружили и скрыли от посторонних глаз. Ренна лишь слышала, как принца рвет за кольцом доспехов.
– И так всегда, – хмыкнула Дарси. – Когда кровь кипит, нет никого отчаяннее графьев, да только закипает она медленно, а потом графья валятся как подкошенные.
– Тут нечего стыдиться, – возразил Арлен. – Со мной не раз творилось то же самое. То, что он вышел в ночь, уже говорит о многом… – И осекся. – Граф?
Дарси кивнула:
– Явился с диковинным королевским указом, где наречен «Повелителем Лесорубовой Лощины и всех ее окрестностей», а с ним – вереница груженых подвод на целую милю. И солдаты. Больше тысячи, с множеством лучников, чтобы укрепиться против красийцев. Ему уже начали строить форт. Народ был так благодарен за провизию и одеяла, что спорить не стал, к тому же вы с Лишей уехали Создатель знает куда.
– Значит, вы просто отдали ему Лощину? – подытожил Арлен.
– Выбор был невелик, – огрызнулась Дарси. – Но все не так плохо. Тамос, как правило, не мешает людям заниматься своими делами, и никто не отрицает ни его помощи, ни надежды, которую он дал тем, у кого больше ничего не осталось.
Битва закончилась, но Ренна оценила плоды проведенной Арленом подготовки, ибо лесорубы методично прочесывали вырубку, убеждались в смерти подземников. Демоны исцелялись как по волшебству, и даже сраженные меченым оружием почти насмерть или лишенные членов восстанавливались в считаные минуты. Не раз случалось, что демон, который казался мертвым, пронзительно взвизгивал при приближении лесорубов и бросался на них или порывался бежать. Таких быстро пришпиливали к месту, и они дико извивались, когда лесорубы вскрывали толстые бронированные гребни, что окольцовывали их шеи. Дабы отхватить голову даже маленькому лесному демону, приходилось бить топором несколько раз, и к делу подключился Сэмм Пила.
Ренна подошла к Арлену и женщинам, рассмотрела их меченые плащи, от которых кружило голову.
– Им ты тоже пометил плащи? – осведомилась она.
Ответа ждала с ужасом.
Дарси повернулась, впервые заметив Ренну – особенно состояние ее одежды или нехватку оной. Она взглянула на плечи Ренны и раздула ноздри. Схватила край ее плаща, подняла его к свету, желая лучше рассмотреть, после чего с негодованием поворотилась к Арлену и наставила ему в лицо мясистый палец:
– Ты отдал свой плащ-невидимку?! Да ты хоть знаешь, скольких трудов он стоил госпоже Лише? Больших, чем ее собственный! Ты даже не поблагодарил ее и ни разу его не надел! А теперь сбагрил ни за грош…
– Тупая корова! – вскричала Ренна, выдернула у нее плащ и встала между ними. – Не смей с ним так разговаривать!
– Иначе что? – осведомилась Дарси и нависла над Рейной, их носы почти соприкоснулись. – Это не твое дело, девка, поэтому заткнись, пока не заломала!
Дарси была травницей, но Ренна узнавала воина с первого взгляда. Дарси на голову выше, более мощная – гора мышц без капли жира. Она носила такие же свободные панталоны, как и вторая воительница, а ее густо измененный нож был загнут внутрь, как коса. Им можно с равным успехом резать толстые стебли и конечности демонов. Рукоятка сильно истерта…
Но все это потеряло значение, когда Ренна схватила ее за горло и сжала. Дарси сопротивлялась, пыталась мужицкими лапищами отвести руки Ренны, но с тем же успехом можно разжать стальные брусья. Она ударила могучим кулаком, но Ренна с легкостью перехватила запястье и рывком выпрямила ее руку, превратив в рычаг. Лицо Дарси побагровело, шейные жилы вздулись.
– Довольно, Рен! – повысил голос Арлен и схватил ее за плечи.
Стиснул, и ее кисти разжались. Он переставил ее в сторону запросто, как снял бы кошку, которая запрыгнула на прилавок понюхать мясницкую колоду.
– Она первая начала, – прорычала Рен, сопротивляясь его железной хватке во многом так же, как Дарси боролась с ее. – Ты сам видел.
– Да, – невозмутимо согласился Арлен. – Верно. Но это не повод к убийству. Или в Бруке не ошиблись и за дело привязали тебя к столбу?
Ренну словно окатили из ушата, и она прекратила борьбу. Конечно он прав. Мало кто отрицал бы, что Харл Таннер получил по заслугам, когда Ренна вонзила в него его собственный нож, но Дарси Лесоруб – не Харл.
И все-таки какая-то часть Ренны жаждала крови. Ренна сделала глубокий вдох, приняла это чувство и разрешила ему пройти. Арлен ощутил, что она расслабилась, и немедленно выпустил.
– Ты в порядке? – спросил он у Дарси, которая хватала ртом воздух и растирала горло.
– Все прекрасно, – каркнула Дарси.
Арлен отрывисто кивнул:
– Тогда запомни: то, что я делаю с моим имуществом, не твое дело. И не надейся, что Лиша будет слушать твои бредни про ее отношения.
– Ясно. – Дарси кашлянула. – Наверное, ты прав.
Она повернулась к Ренне:
– Мамуля пыталась меня воспитать, но так и не сумела.
– Я тоже вела себя не очень приветливо, – буркнула Ренна.
В этот миг девушка прочистила горло, и все взоры обратились к ней. Она была лет семнадцати и хороша собой, но при близком рассмотрении Ренна увидела толстые рубцы, тянувшиеся из выреза. Когда-то ей угрожала смерть. Всерьез. И она умела зачаровывать подземников музыкой. Ренна сомневалась в правдивости рассказов Арлена о рыжем жонглере, но сейчас увидела все своими глазами.
Арлен с улыбкой поклонился девушке:
– Ты играешь все лучше и лучше, Кендалл. Похоже, Рожер неплохо натаскал подмастерьев.
Кендалл печально уставилась себе под ноги.
– Рожер не один месяц как уехал, – сообщила Дарси голосом еще хриплым, но уже окрепшим. – Отправился с госпожой Лишей в Райзон. А остальным его подмастерьям больше нравится играть кадриль, чем воевать с демонами. – Она дружелюбно толкнула Кендалл в плечо. – Но к нашей малютке-ведьме это не относится. Она стоит дюжины мужиков с копьями.
Кендалл по-прежнему смотрела в землю, но Ренна заметила, что ее бледная кожа порозовела, а губы дрогнули в улыбке.
– Когда уехала Лиша? – поинтересовался Арлен.
– Два месяца назад. С красийцами, – ответила Дарси.
Арлен издал короткий рык:
– Значит, это правда? Джардир пришел в Лощину и похитил Лишу?
– Сначала поухаживал.
Арлен сдвинул брови:
– О чем ты говоришь?
Дарси глубоко вздохнула и посмотрела на него:
– Он позвал ее замуж.
Арлен выкатил глаза, челюсть у него отвисла. Всего на долю секунды, но он лишился дара речи – это было ясно как день. Даже его магическая аура изменилась: затрещала с поверхности, как брошенный в костер лапник.
Ренна ни разу не видела, чтобы хоть что-нибудь застало Арлена врасплох, и не знала, как к этому отнестись. Лиша Свиток осталась в прошлом, но власть над ним сохранила.
Арлен подался вперед с лицом безмятежнейшим, но взглядом пытливым.
– Ты хочешь сказать, что Лиша выходит замуж за Ахмана Джардира? За лживого, кровожадного сына Недр? Ты на это намекаешь, Дарси Лесоруб?
Он говорил все громче. Не кричал, но повышал голос. Ренна снова увидела, как окрестная магия устремилась к нему, а метки разгорелись. Дарси отпрянула, как от озлившейся гремучей змеи.
– Она не согласилась! – выкрикнула Дарси. – И не валяет дурака! Сказала: это возможность взглянуть, что он натворил на юге. Счесть его войска, разобраться в его положении и намерениях. И поехала не одна. Взяла с собой Рожера, Гареда, Уонду и своих родителей, чтобы присматривали за ней.
– Не важно, – выдохнул Арлен. – Она поехала и прихватила отца, это говорит красийцам, что Эрни выставил ее на продажу и ждет, когда предложат хорошую цену.
– Как ты смеешь?! – ощерилась Дарси. – Госпожа Лиша не корова, ее не купишь и не продашь!
– Для них – корова! – рявкнул Арлен. – Красийцы не считают женщин свободными людьми. Герцогиня или молочница – им все равно, для этих людей женщина – имущество, которым торгуют! А если на добычу нацелился Ахман Джардир, его не перещеголяет никто, Дарси Лесоруб. Никто.
Дарси сникла, ее задор улетучился, и она кивнула:
– Я говорила, что это глупо, но она не слушала. Упрямая, как подземник. – Лицо Дарси страдальчески исказилось, ей было тягостно признать оплошность за своей драгоценной госпожой.
Ренна сплюнула. Дарси вздрогнула, но комментировать не стала.
– Не думаю, что госпожа попала в беду, – парировала она. – Она исправно пишет мне, и, судя по условным знакам, у нее и остальных все в порядке. У красийцев отличные вестники, этого не отнимешь.
– Условные знаки? – переспросил Арлен.
– Я же сказала – дурака она не валяет, – отозвалась Дарси, осмелившись наконец взглянуть ему в глаза. – Госпожа Лиша рассудила, что красийцы станут читать ее письма, и велела мне выучить особые слова и фразы, чтобы я знала, как обстоят дела, даже если у нее будут стоять над душой. Джардир покамест держит слово, но она пишет, что его войско растеклось по всему Райзону и счесть его невозможно. Она отдельно не велела упоминать тебя, но оставила условный знак, который сообщит о твоем возвращении.
– Передай, чтобы немедленно вернулась в Лощину, – велел Арлен. – У меня есть новости, которые не могут ждать, и ты их не зашифруешь.
– Я-то спорить не буду, – согласилась Дарси. – Создатель не назначал меня в городские травницы.
– Времена трудные, Дарси Лесоруб, и ты должна нести свою ношу. С новолунием грядет что-то скверное. По сравнению с ним Джардир покажется назойливым слепнем.
Дарси побледнела:
– О чем ты?
Арлен пропустил вопрос мимо ушей.
– Кто выступает от имени лесорубов, если нет Гареда?
– Мясники. Кому же еще? С ними не связывается даже новый граф. Он наделил их королевскими полномочиями, но все равно вынужден просить, когда ему что-то нужно, а они еще не удосужились заняться этим сами.
Раздался оглушительный лай, и к Арлену метнулась огромная тень, окруженная сиянием магии. Ренна выхватила нож, но Арлен опустился на колени и распахнул объятия, в которые бросился тяжеловес-волкодав. Здоровая бестия принялась лизать его лицо, и он заразительно расхохотался.
– Что, Эвин Лесоруб, ты таки научил эту дворняжку команде «к ноге»? – спросил Арлен у ее хозяина, когда тот приблизился.
– Тень идет к ноге, когда хочет, и ни в каком другом разе, – расплылся в улыбке Эвин. – Рад вашему возвращению, сударь.
– Как поживают Брианна и мальчики? – осведомился Арлен, трепля исполинского пса по спине.
– Мальчики растут как сорняки. Каллен скоро сам станет лесорубом, а у Брианны в пузе зреет еще один. Молюсь, чтобы теперь была девочка. – Эвин выжидающе посмотрел на Арлена.
Тот вздохнул:
– Уж кто уродится, Эвин. Я не уверен, что Создатель вообще существует, а уж тем паче прислушивается. Надеюсь только, что, если родится девочка, она будет похожа на маму.
Все потрясенно уставились на него, не в силах поверить, что Арлен пошутил, но Эвин разразился лающим смехом, остальные подхватили, и напряжение спало.
Дарси кашлянула, поймала взгляд Арлена и кивнула на поле боя, откуда к ним направился граф. Он вытирал рот шелковым платком, но шагал решительно. За ним шли два бойца, мужчина и женщина.
– Даг и Меррем Мясники, – шепнул Ренне Арлен. – Они и правда были мясниками до битвы за Лесорубову Лощину.
Мясники оказались кряжистые, с толстыми, испещренными шрамами ручищами и ожогами на лицах. Даг взмок от пота, он был лыс, в мясницком кожаном фартуке, укрепленном панцирной подкладкой и забрызганном ихором. Меррем, как Дарси, носила свободные панталоны, смахивавшие на юбки. Ее кожаный корсет был подбит изнутри, как фартук Дата, и тоже сплошь в ихоре. Оба, похоже, могли поднять быка. Тяжелые секачи на поясах почти не отличались от того, которым пользовался Харл, когда забивал борова, но их густо покрывали метки, и Ренна подумала, что орудие уже давно не применяли в мясницких целях.
Они шагали гордо, как гласные в городской совет. Лесорубы тянулись следом, покрытые кровью, потом и демоновым ихором. Они ослепительно светились магией. Все были намного выше Ренны, и ей почудилось, что она очутилась в кольце деревьев. Лесорубы возбужденно перешептывались, указывали на Арлена и рисовали в воздухе метки. В отличие от них, «деревянные солдаты» быстро построились позади графа, расправили плечи и держали копья, готовые убить за своего принца.
Граф Тамос был не так высок, как лесорубы, но наверстал упущенное с лихвой полированными доспехами, которые горели магией.
– Никто в Лощине не забыл, что ты сделал, – быстро произнесла Дарси, покуда граф не слышал. – Лесорубы пойдут за Меченым, и ни за кем больше.
Арлен кивнул:
– С историей про Меченого я перво-наперво и разберусь.
Тамос остановился на почтительном расстоянии от Арлена и замер с надменным видом; вперед же выступил человек помельче, которого Ренна до сих пор не замечала. Он был в доспехах и с коротким копьем за плечами, но воином не выглядел. Ладони гладкие, больше привычные к перу, чем к копью. Его табард украшали две эмблемы: трон, заросший плющом, и «деревянный солдат». Человек поклонился.
– Позвольте представить его светлость Тамоса, графа Лесорубовой Лощины, маршала «деревянных солдат», брата герцога энджирского Райнбека и повелителя всех земель и народов от реки Энджирс до южных границ.
Тамос взглянул на Арлена и удостоил его почти неуловимого кивка. Ренна не ведала придворных манер, зато безошибочно распознавала насмешку. Она улыбнулась, горя желанием увидеть, как Арлен согнет этого типа.
Но Арлен, к ее удивлению, отвесил низкий поклон.
– Граф Тамос, – произнес он громко, чтобы слышали все, – благодарю вас за помощь и поддержку беженцев, страдающих на ваших землях. Вы почтили Лощину стоянием с лесорубами в ночи.
Тамос прищурился в ожидании подвоха, но Арлен лишь поклонился вторично:
– Нас ни разу не представили друг другу должным образом. – Он обвел взглядом Дарси, Мясников и всю толпу. – Лично меня – и вовсе никому. Я Арлен Тюк из Тиббетс-Брука.
Воцарилась мертвая тишина. Ренна огляделась и увидела, что все затаили дыхание. Молчание продлилось всего несколько секунд, хотя казалось, что намного дольше. Затем загалдели все разом, и в этой какофонии не удавалось разобрать ни слова. Даже «деревянные солдаты» переговаривались в строю.
Тамос глянул на Дага Мясника, тот повернулся к толпе и гаркнул, перекрывая шум и гам:
– Заткнулись все! Это вам не выступление жонглера!
Шум немедленно стих до невнятного бормотания, но Ренна видела, что людям неймется. Порядок долго не продержится.
Тамос поджал губы, переваривая слова Арлена.
– Тиббетс-Брук, – проворчал он. – Значит, ты житель Милна в конечном-то счете. Подданный Юкора.
Он выплюнул это имя, как отравленное.
Арлен пожал плечами:
– Так говорят границы на карте, но Юкору всегда было начхать на Тиббетс-Брук, а народ отплатил ему тем же. Да, я вырос в Бруке, но я сам себе господин. – Он посмотрел графу в глаза. – Юкор мне указ не больше, чем вы.
Тамос сощурился, и они уставились друг на друга. Граф уничтожил в бою несколько демонов и полыхал магией – и сам, и его доспехи. Ренна видела нимб, который пульсировал вокруг него в унисон с дыханием, и понимала, что граф может оказаться нечеловечески проворным. Невероятно сильным. И магия взывала о нападении.
Ренна могла бы встревожиться, но граф при всей его силе стоял против Арлена Тюка, татуировки которого уже светились вовсю. Ренна не знала, нарочно ли это сделано, но воздействие на толпу очевидно. Многие лесорубы бормотали и чертили в воздухе метки.
Граф и Арлен держали стойку, как кобели из-за суки, но у Арлена зубы больше, а стая хранила ему верность. Лесорубы взялись за орудия, и «деревянные солдаты» нервно заерзали.
Арлен сделал вид, что не заметил сгущающихся туч и снял противостояние обезоруживающей улыбкой. Он повернулся к Ренне, с поклоном указал на нее размашистым и плавным натренированным жестом. Стало ясно, что он не чужд хороших манер, хотя обычно не прибегал к ним.
– Прошу извинить за то, что не представил мою спутницу, – произнес Арлен. – Это Ренна Таннер, тоже из Тиббетс-Брука. – Он посмотрел через голову Тамоса на сгрудившихся лесорубов. – Она моя суженая.
Рты снова разинулись, но теперь и у Ренны отвисла челюсть. Он заявил об этом прилюдно, и факт помолвки стал реальнее, чем секундой раньше. Она сговорена с Арленом Тюком. Снова.
На сей раз Тамос оправился быстро, подошел к Ренне, поклонился и учтиво поцеловал ее руку:
– Честь познакомиться с вами, сударыня. Позвольте первым делом принести поздравления.
Из выступлений жонглеров Ренна знала, что благородные жители Свободных городов целуют дамам ручки, но ни разу не видела этого воочию. Она оцепенела, не имея ни малейшего представления, как отвечать. К щекам прилила кровь, и она мысленно поблагодарила ночь, в которой смущение осталось незаметным.
– Б-благодарю вас, – выдавила наконец.
Тамос выпрямился и вновь повернулся к Арлену.
– А сейчас, – произнес он тихо, – если ты кончил изумлять этих мужланов, не побеседовать ли нам наедине?
Арлен кивнул, и графский слуга препроводил вождей в большой шатер из прочной холстины посреди меченого участка вырубки. Внутри оказались роскошные и теплые пушистые ковры, ложе под балдахином и большой стол с дюжиной стульев. Во главе его высился, в понимании Ренны, трон – массивный, из полированного дерева, с высокой спинкой и здоровенными подлокотниками, изрезанными под плющ. Она в жизни не видела такого огромного кресла, остальные сиденья выглядели на его фоне карликовыми. Тамос, охваченный магией и в сверкающих доспехах, уподобился не менее чем самому Создателю, когда занял свое место и приготовился править.
В следующий миг слуга Тамоса, Артер, откашлялся и отвел полог для рачителя, который ухаживал за Джоу Лесорубом и другими ранеными. Тот опирался на меченый посох, но, несмотря на седую бороду, шел прямо и на вид не нуждался в поддержке.
– Рачитель Хейс, главный инквизитор пастыря Петера Энджирского, – объявил Артер.
Арлен нахмурился, и Ренна уловила, что он мгновенно проникся недоверием к этому человеку.
– Помню-помню, направленный на смену рачителю Джоне, – проговорил Арлен, глядя на Тамоса, будто тот сам и представил вошедшего. – Что, Джона уже подвергся твоему допросу?
– Это забота рачителей Создателя и тебя не касается, – ядовито отрезал рачитель Хейс.
Арлен хмыкнул, быстро глянул на Дарси.
– Его забрали несколько недель назад, – сказала она. – Байка сходит с ума, ей не разрешили его сопровождать, и с тех пор она не услышала о нем ни слова, как ни молила.
Дарси чуть кивнула в сторону Тамоса.
Арлен посмотрел на графа, но Тамос беспомощно развел руками:
– Как говорит рачитель Хейс, это дело Совета рачителей. Я в этом случае не властен.
Арлен покачал головой:
– Нехорошо. Жена имеет право услышать о муже и увериться, что он жив и здоров… и лучше бы оно так и было.
– Как ты смеешь? – вознегодовал Хейс. – Ты можешь наряжаться рачителем, но ты не из нашего ордена, и надо еще посмотреть, что ты…
– А что – я? – вызывающе перебил Арлен.
– Довольно! – оборвал их граф Тамос. – Завтра вестник заберет у госпожи Байки письмо и через неделю доставит от ее мужа ответ. Если она пожелает навестить супруга, ей предоставят сопровождение.
Рачитель Хейс вперил в графа суровый взгляд:
– Ваша светлость…
– Я больше не твой ученик, рачитель, – отрезал Тамос. – Избавь меня от нотаций. Если совет не устраивает мое правление, пусть снюхается с моим братом и поймет, кому из нас не наплевать на его дела.
Какое-то время они смотрели друг другу в лицо, затем Хейс кивнул и склонился:
– Как прикажет ваша светлость.
– Добро, – буркнул Тамос и взглянул на Арлена. – Можем ли мы считать вопрос закрытым или у тебя найдутся другие завуалированные угрозы в мой адрес? У нас есть дела поважнее, чем сельский рачитель, который проповедует не по Канону.
Арлен кивнул:
– Намного важнее, ваша светлость. Подземники устали от нашего сопротивления. Они собираются дать сдачи, и крепко.
– Пусть! – прохрипела Меррем. – В Недрах живут недоумки, у которых одни мозги на двоих, а то и меньше. Мы зажжем такой костер, что увидит Создатель.
Даг одобрительно хрюкнул, но Тамос ничего не сказал, продолжив сверлить Арлена взглядом поверх составленных домиком пальцев.
– Мы не видали, Меррем, и малой толики того, что могут бросить на нас Недра, – возразил Арлен. – Меньше недели назад мы с Ренной столкнулись с демоном, который стократ умнее любого из нас. С мозговым демоном. У него был телохранитель – подземник, способный превращаться во что угодно, и демоны вели себя иначе, когда мозговой оказывался поблизости.
– В смысле – иначе? – уточнил Даг.
– Как солдаты под командованием хорошего полководца. Он отрядил за мной стаю лесных демонов, а те орудовали дубинками, когда не удавалось прорваться за мои метки когтями.
– Ночь!.. – содрогнулась Меррем, а Даг сплюнул на ковер.
Ренна посмотрела на Тамоса, но граф ничего не заметил. Он мертвенно побледнел, и она учуяла его страх. Куда подевался могущественный вождь и свирепый воин, которым он был секундой раньше?
– Мать должна узнать об этом, – промямлил Тамос чуть погодя.
Это вызвало всеобщий интерес. Рачитель Хейс потемнел лицом.
– Мать, ваша светлость? – переспросил он украдкой.
Слова прозвучали так тихо, что не услышал никто, но Ренна различила их отчетливо. Ее чувства обострялись с каждым днем.
Тамос вздрогнул и сел прямо. Бледность его почти спала.
– Брат, – поправился он. – Мой брат, герцог Райнбек, должен узнать об этом немедленно! Артер, снаряжай вестника!
Артер дернулся, но Арлен поднял руку, задерживая его:
– Я с сожалением довожу до сведения вашей светлости, что есть новости и похуже. Мозговые демоны способны напрямую вторгаться в мысли и пожирать их, узнавать о всех ваших действиях. Они даже могут захватить власть и превратить тело в послушную куклу.
– Создатель! – воскликнула Меррем. – Как же с такими сражаться?
Лицо графа позеленело настолько, что Ренна испугалась, как бы он не грохнулся в обморок.
– Против них хороши великие метки, – поделился Арлен. – А что до прочего, то существуют метки от мозговых демонов.
Порывшись в своем одеянии, он вынул лист пергаментной бумаги и меточную кисточку. Казалось, кисть превратилась в продолжение руки, он быстро нарисовал большую мозговую метку и показал ее собравшимся за столом:
– Этот символ способен пресечь их вторжение. – Он показал на такой же знак, вытатуированный на лбу, и на другой, у Ренны, нанесенный воронцом. – Мозговые демоны переносят свет еще хуже, чем обычные подземники. Их жалит даже лунный. Они выбираются на поверхность только в новолуние. В эти три ночи каждый, кто выходит за активную великую метку, должен иметь на лбу такое же начертание.
Дарси провела пальцем по извивам символа:
– Довольно простой. Можно изготовить печати и пометить весь город.
– Так и сделайте, – кивнул Арлен и посмотрел на мясников. – А вам придется расширить рекрутский набор и подготовить лесорубов ко встрече с подземниками, которые воюют по-умному.
– Рекрутов уже полно, – отозвался Даг, – но это лишь значит, что по округе носится незрелый молодняк с мечеными копьями, которыми напрочь не умеет пользоваться.
– У них есть три недели на подготовку, – отрезал Арлен. – Я помогу, чем сумею, но это твоя задача, Даг Мясник. Твоя и Меррем. – Он взглянул на Тамоса. – И вашего графа.

– Поверить не могу, что ты сдал армию охотников на демонов, – призналась Ренна, когда они шли к лошадям.
– Рен, я никогда не хотел командовать армией, – отмахнулся Арлен. – Сейчас любая армия, которую я поведу, скорее замарает копья красным, чем черным. Людям нужно держаться вместе ночью и днем. Я буду только мешать. Пусть трон достанется Тамосу. – Он посмотрел на нее и улыбнулся. – Если понадобится, я всегда его скину.
Ренна рассмеялась, и отиравшийся невдалеке лесной демон возбужденно огляделся в поисках источника звука. Она была в десяти шагах, но в меченом плаще могла незаметно подойти вплотную.
В плаще, который с такой любовью изготовила для Арлена Лиша.
– Я знала, что неспроста не люблю эту вещь, – сказала Ренна.
Расстегнула застежку, и плащ упал на землю. Демон взвизгнул, обнаружив жертву, и поспешил к ней. Ренна дождалась его и отклонилась в последний миг. Демон споткнулся, пролетел мимо, и она вонзила нож меж бронированными пластинами.
Демон зажал рану, но та оказалась несмертельной и уже затягивалась под действием магии. Он вновь повернулся к ней и пронзительно заверещал. Ренна встретила его взгляд и выжидающе распахнула объятия.
Демон повел себя осторожнее, сохранил дистанцию и попытался, пользуясь преимуществом, дотянуться до нее ветвистыми лапами. Ренна ждала подходящего случая, легко отступала и уворачивалась от выпадов. Время от времени она случайно задевала ножом мелькавшие конечности, но неглубокие порезы лишь жалили демона.
Однако Ренна все тянула, пока подземник не шагнул нужным ей образом. Увернувшись от очередной атаки, она не дала демону оправиться, с силой пырнула его в зазор между третьим и четвертым ребрами справа, как научил Арлен. Ощутила биение, когда нож пронзил сердце демона и накачал ее магией. Глаза подземника погасли.
Лесной демон, извиваясь, попытался достать Ренну когтями, но кожные воронцовые метки зажглись и оставили его в безвыходном положении. Наконец он обмяк.
Она посмотрела на Арлена:
– Вот! Этот демон знает, от кого принял смерть.
Арлен скосил на нее глаза:
– Он мертв, Рен. И ничего не знает.
Он нагнулся, подобрал плащ, стряхнул с него листья и пыль и аккуратно сложил.
– Честное слово, я и сам не любил его надевать. Мне нравится прятаться не больше, чем тебе. Пожалуй, и меньше.
Он ворчливо продолжил:
– Раз в кои веки получаешь подарок и понимаешь, что в него вложили душу, но развернешь – и первая мысль: «Неужели этот человек вообще не знает меня?»
Ренна кивнула:
– Папаша так же покупал у Джесси Хмеля бочонок эля на мой день рождения и все выдувал сам. – Ее передернуло. – Таннеры не были мастерами делать подарки. По крайности, после маминой смерти.
– Что с ней случилось? – мягко спросил Арлен. – Я слышал, виноваты демоны, но в городе никогда не делились подробностями.
– Трудно сказать, – согласилась Ренна. – Ее точно растерзали, но в метках не обнаружилось бреши – она вышла во двор. Помню, они с отцом той ночью вдрызг разругались. Я была мала и не задумывалась, но сейчас мне кажется, она от него сбежала. Ночь, меня и саму не раз подмывало.
– Рад, что этого не случилось, – произнес Арлен. – Одно дело – бежать, когда есть куда, но если попросту вынужден – лучше дать бой.
– Честное слово, – ответила Ренна.
– Впрочем, от плаща была польза. Без него нас могли разорвать в клочья.
– Значит, мне следует поблагодарить Лишу Свиток за наше спасение. – Ренна сплюнула.
– Рен, это ты нас спасла. Без плаща и ножа твоего батюшки ту тварь было не одолеть. Мозговой демон подступил ко мне ближе, чем любой другой; он чуть не прикончил меня, и я той ночью не раз оказывался на волосок от смерти.
Он протянул ей сверток, и Ренна кивнула, принимая. Улыбнулась:
– Не могу сказать, что не обрадуюсь, когда твоя Лиша увидит его на мне. Все поймут, что я главнее.
Арлен усмехнулся:
– Некоторые. Остальные подумают, что ты ее подмастерье.
Ренна насупилась, и он покатился со смеху.

Глава 5
Рачитель Хейс

Лето 333 П. В. 
25 зорь до новолуния 

– Побери его Недра! – выругался Арлен.
– Что случилось? – спросила Ренна.
Они спешились после быстрой скачки, повели лошадей через густую чащу и вышли на небольшую поляну часть которой заняла обнаженная и выступающая скальная порода. Арлен показал на нее пальцем:
– Кто-то нашел мое убежище.
Ренна присмотрелась к камню и помотала головой:
– Ничего не вижу.
– Оно там, – не унимался Арлен. – Надо подойти вплотную, чтобы увидеть дверь. Металлические воротца прикрыты пробочником, остальное – травой и мхом.
– С чего ты взял, что кто-то его нашел? – прищурилась Ренна.
Арлен указал на тонкую струйку дыма, которым курилась верхушка мертвого дерева, что угрюмо стояло на небольшом каменном выступе.
– Это мой дымоход. Я не оставлял очаг гореть три месяца кряду.
– Там спрятано что-то важное?
Арлен пожал плечами:
– Наполовину помеченное. Люди, которые присоединялись к лесорубам, разбирали оружие быстрее, чем я успевал пометить, и у меня так и не появилось собственного тайника. Только место, где можно преклонить голову.
Послышалось кудахтанье, и Арлен вздохнул:
– Мое уютное стойло превратили в курятник, провались он в Недра.
– И что теперь? – спросила Ренна.
– Наверно, снимем комнату в городке, – устало ответил Арлен. – Выступим завтра. Днем или ночью – не важно; все равно, как только мы покажем лица, сбежится толпа. Мне нужно поспать несколько часов, пока не началось.
– А почему бы нам не разбить лагерь, как всегда?
– Мы не животные, Рен. Нет ничего дурного в том, чтобы ночевать в постели, а мы не в той форме, чтобы знакомиться с населением.
Ренна состроила кислую мину. Ночью ей не удалось поохотиться, а в городе будет еще сложнее питаться мясом демонов без ведома Арлена. Отвращение к подобным трапезам улетучивалось по мере того, как умножались силы. Она была голодна и уже не насыщалась обычной пищей.
Но усталый вид Арлена охладил ее. Арлен нес на плечах все тяготы мира, и ей предстояло поддерживать его во всем.
– Отлично. Завтра. – Ренна взяла его за руки, поцеловала и улыбнулась. – Разложи круг, а я тебя убаюкаю. Заснешь как убитый.
Усталость исчезла с лица Арлена, едва она принялась его ласкать. Он никогда не утомлялся настолько, чтобы не возбудиться, завидя ее без одежды.
Через несколько часов, когда Ренна лежала без сна, а дыхание Арлена перешло в храп, она выскользнула из его объятий. Помедлила, глядя на него, лежащего в переносном круге. Он показался таким маленьким, таким беззащитным. При всей его мощи жизнь давалась ему тяжело, и спал он с трудом. Он нуждался в опоре. В человеке надежном, кому можно доверять.
В ком-то сильном.
Она обнажила нож и побежала в ночь.

Ренна проснулась, лежа лицом в грязи. Должно быть, ночью скатилась с одеяла. Ренна сплюнула и рассеянно мазнула рукой по лицу, потянулась спросонок. Еще не вполне рассвело, но небо посветлело достаточно, чтобы она обычным зрением рассмотрела струение магии, которая слабела и утекала в тень.
Арлен уже встал и топтался в одном бидо, роясь в седельных сумках Сумеречного Плясуна и бормоча под нос:
– Куда же я это засунул?..
Ренна улыбнулась. Она была готова каждое утро просыпаться со ртом, забитым землей, если первым, что явится ее взору, окажется Арлен Тюк.
– Что ты ищешь?
Не прекращая рыться, Арлен взглянул на нее, и его лицо озарила улыбка – отражение ее собственной.
– Мою одежду. А, вот она!
Он вытащил узел со скомканной одеждой, вытряхнул вылинявшие хлопчатобумажные брюки и когда-то белую сорочку. Надел их, и Ренна расхохоталась – настолько мешковато они сидели.
– Так и не дорос до отцовской одежки?
Арлен покосился на нее, затянул ремень и закатал рукава.
– Говорили, что в мою бытность вестником я был худым, но питался я сносно. А после всего этого, – он провел рукой по лицу, – потерял фунтов двадцать.
Он подвернул брючины.
Сандалии легли на аккуратно сложенную рясу и вместе с ней отправились в седельную сумку. Арлен извлек пару старых кожаных башмаков, но после недолгого размышления буркнул и спрятал их, оставшись босым.
Было странно видеть Арлена в обычной одежде. Ренна прищурилась, представляя, каким бы он стал, не уедь из Тиббетс-Брука, но у нее ничего не вышло. Татуировки, что покрыли предплечья и икры, не говоря уже о шее и лице, еще сильнее резали взгляд в сочетании с заурядными сорочкой и брюками.
– Зачем это все? – удивилась Ренна.
– Я переоделся в рясу, потому что капюшон скрывал лицо днем, а к странствующим рачителям приставали меньше, – объяснил Арлен. – К тому же ее легче снять на закате. – Он покачал головой. – Но мне надоело прятаться, а ряса только морочит людям голову. Я не праведник. А если понадобится быстро предъявить метки…
Он щелкнул пальцами, мгновенно превратился в туман, и одежда свалилась. Он тут же сгустился вновь, облаченный в одно бидо и с метками напоказ.
– Этот фокус пригодится не только для схватки с демонами, – оскалилась Ренна.
– Кое-что лучше делать по старинке, – улыбнулся Арлен.
– Значит, так и отправимся в город? – спросила она. – Ты не попросишь меня тоже прикрыться, как после Ривербриджа?
Арлен встряхнул головой:
– Прости, Рен. Я тогда вскипел. Я не имел права…
– Имел, – оборвала его Ренна. – Я дала тебе повод вскипеть. Зла не держу, из меня следовало выбить дурь.
Арлен в мгновение ока пересек поляну и обнял Ренну:
– Ты столько для меня сделала! И не однажды. – Он поцеловал ее.
Солнце наконец взошло и ласково тронуло их лучами.
– Мы больше не будем таиться, Рен, – пообещал Арлен. – Мы такие, как есть, и нас либо примут, либо нет.
– Честное слово, – отозвалась Ренна, возложила руки на его гладко выбритую голову и притянула к себе.
Вскоре они выступили в путь к Лощине Избавителя. Арлен шел босиком и вел на поводу Сумеречного Плясуна.
– На дорогах нет меток, – напомнила Ренна.
– Дороги и есть метка, – возразил Арлен. – Или ее кусок. После того как подземники разрушили большую часть города, мы отстроили новый, еще крупнее, в форме взаимосвязанных великих меток вроде той, которую лесорубы продвигают на север. Времени на каждое новое кольцо уйдет больше, чем на предыдущее, но через десять лет ни один подземник не сунется в Лощину за сотню миль.
– Это… невероятно.
– Так и будет, – кивнул Арлен. – Если удастся завершить к часу, когда Недра извергнут войско, чтобы отбросить нас в Эпоху невежества.
Даже в такую рань дороги и тропы кишели простолюдинами, что спешили по делам. Арлен кивал прохожим, но ничего не говорил и ни разу не остановился. На них же с Ренной все глазели, иные кланялись или чертили в воздухе метки. Почти все побросали свои занятия и устремились следом. Они сохраняли почтительную дистанцию, но их становилось все больше, гул усиливался, и Ренна не раз уловила слово «Избавитель».
Арлен не обращал на гудение внимания и с безмятежным лицом держал курс на городской центр.
Хижин и ферм встречались десятки, все новенькие, а строили еще сотню. Извивы великой метки оставили огромные участки нетронутого леса, сохранили в Лощине сельскую атмосферу и разительно отличали ее от Ривербриджа с его бетунными улицами, каменными стенами и высоченными зданиями.
– Почти как дома, – огляделась Ренна. – Кажется, свернем за угол – и увидим Торг и лавку Хряка.
Арлен кивнул:
– Это место называют Кладбищем Подземников, а вместо Хряка тут Смитт, но, если чуток сощуриться, разницы не будет. Быть может, поэтому я на какое-то время и осел в Лощине. Не был готов ехать домой, а это место похоже на дом больше, чем какое-либо.
Они свернули за угол и вышли к кладбищу. Центральный участок, вымощенный булыжником, напоминал такой же в Торге. На одном краю оказался каменный Праведный дом, он вполне мог бы принадлежать рачителю Харралу и стоять на Хмельном Холме, но выглядел меньшим из-за фундамента, который выкладывали вокруг него, – сотни мужчин рыли канавы и таскали камни.
Арлен резко остановился, и благодушие на миг слетело с его лица.
– Новый энджирский рачитель времени не теряет. Он словно возводит собор, который проглотит Праведный дом Джоны, как жаба – муху.
– Плохо, что ли? – отозвалась Ренна. – Ты сам сказал: город растет. Разве лишние скамьи не понадобятся?
– Пожалуй, – обронил Арлен, но сомнения его не развеялись.
На дальнем краю булыжной площади виднелся большой помост с просторной сценой и раковиной для усиления звука. Ренна обратилась слухом к гомону толпы, но один голос возвысился надо всеми. Она увидела Джоу Лесоруба, тот стоял на сцене без малейших признаков смертельных ранений, полученных считаные часы назад. Ренна разглядела уже знакомые рясы и рачителя Хейса с краю: он опирался на кривой посох и холодно наблюдал за происходящим в обществе служки.
– Я видел Его собственными глазами! – воскликнул Джоу. – Лесняга вспорол меня знатно, и я слышал, как травница Дарси сказала, что не в силах помочь! Но пришел Меченый и воздел свои руки, и вот на мне не осталось ни единой отметины!
– Убирайся со сцены, Джоу Лесоруб! – возмутился кто-то. – Ты, может, и дурак, но не жонглер! Трави свои маревниковые байки кому другому!
– Клянусь солнцем! – вскричал Джоу и высоко задрал изорванный и окровавленный дублет, показал бледные шрамы в местах, где его ранил лесной демон.
Толпа была настроена скептично, и Джоу ткнул в нее пальцем.
– Эвин Лесоруб, ты тоже свидетель!
Все взгляды обратились к Эвину, но его чудовищный волкодав ощетинился, и народ не отважился подойти.
– Я не видел волшебного исцеления, – заявил Эвин после секундного размышления. – По крайней мере, собственными глазами. Но да, Избавитель вернулся.
Арлен застонал и прикрылся ладонью, когда толпа с обновленным интересом переключилась на Джоу.
– Да! – крикнул тот. – Настоящий Избавитель вернулся, чтобы вызволить госпожу Лишу и усмирить пустынную крысу!
Толпа одобрительно взревела.
– Тупой как груда булыжников, но не так уж не прав, – пробормотал Арлен.
Только сейчас Джоу глянул вниз и увидел на краю толпы его и Ренну.
– Вот Он! – заорал Джоу, наставив палец. – Избавитель!
Арлен упер руки в боки, когда толпа дружно повернулась к нему, и посмотрел на Джоу, как на пса, который гадит в доме.
И вдруг толпа подалась вперед, потянулись руки. Сотни людей нахлынули разом, крича одно:
– Избавитель!
– Благословен будь!
– Благослови меня!
– Я нуждаюсь!..
– Ты должен!..
Ренна попыталась сдержать натиск, однако ей не хватило даже новоприобретенной силы.
– Назад! – заорала она, но ее не слышали, и в Ренне вскипела кровь, а глаза заволокло красным.
Она потянулась к ножу.
И в тот же миг увидела бутылку полетевшую в голову Арлена, но ничего не смогла сделать со своего места.
Впрочем, беспокоиться не стоило. Рука Арлена метнулась быстрее, чем видит глаз, и выхватила бутылку из воздуха. Все ахнули, а в толпе вдоль траектории ее полета образовался проход: неповинные в деянии поспешно расступились и выставили на всеобщее обозрение троих мужчин, те свирепо таращились на Арлена. Одеты были в лохмотья, но Ренна узнавала пропойц с первого взгляда и понимала, что их можно подбить на любую подлость. Ее рука вновь легла на рукоятку Харлова ножа.
– Избавитель! – сплюнул один. – Если ты весь такой Избавитель, где тебя носило, когда красийцы забрали мою дочь?!
– И моего сына! – крикнул второй.
– И мою ферму! – подхватил третий.
– Проявите хоть малость уважения, будьте вы прокляты! – зарычал Линдер Лесоруб и ударил заводилу в лицо.
Тот тяжело рухнул, а двое других в отместку повисли на великане. В попытке свалить Линдера они мотались туда-сюда, не доставая подошвами до земли. Человек, которому он врезал, тряс головой и силился встать, обуянный жаждой убийства.
– Эй, он правильно спросил! – крикнул кто-то еще, и мнения разделились.
Кричали и против, и за. Полдюжины лесорубов бросились к сцене.
Арлен мгновенно очутился на месте схватки, преодолел расстояние с нечеловеческой прытью.
– Хватит!
Он схватил обоих за шкирку, сдернул с Линдера и придержал, как нахальную малышню. Линдер надулся самодовольством и тоже заработал от него яростный взгляд.
– В следующий раз, Линдер, когда ты стукнешь кого-нибудь во имя мое, я проломлю тебе череп.
Линдер вдруг стал выглядеть на свои годы и залился мальчишеским румянцем.
Арлен отставил двоих изловленных – бережно, чтобы те удержались на ногах, и помог встать сбитому с ног. Затем заговорил – негромко, но его голос разнесся так же зычно, как крики Джоу из звуковой раковины.
– Приятель, я понимаю, тебе скверно, и соболезную насчет твоей дочери, но швырянием бутылок и дурацкими выходками ей не помочь, а я не единственный, на кого тебе нужно яриться. Я никогда не объявлял себя Избавителем. Я разрисован, но такой же простой человек, как ты.
– Но ты же избавил от бед Лощину! – возразил человек почти с мольбой.
Арлен покачал головой, изучая толпу. Все замерли и внимали его словам.
– Я не спасал Лощину. Местные жители сделали это сами, когда пролили кровь на этот самый булыжник, что у нас под ногами. Да, я вмешался в час черной полосы, но то же самое совершили Лиша Свиток и Рожер Тракт. А также Линдер и Эвин Лесорубы вкупе с сотней других. Даже Джоу, хотя ему, похоже, взбрело в голову еще и придуриваться. – Он зыркнул на Джоу, тот с глуповатым видом спрыгнул со сцены.
Арлен положил руку на плечо мужчины:
– Я знаю, что такое потерять близких. От этого сходишь с ума и делаешься бешеным, как сами Недра. Но грядут еще большие бури. Я прибыл на помощь, но она не стоит ломаного гроша, если действовать в одиночку.
Он повернулся, завораживая толпу, и заговорил уже громогласно:
– Есть дела поважнее, чем переливать из пустого в порожнее на Кладбище Подземников! Бьюсь об заклад, это касается и остальных!
Внезапно все потупили взоры, забормотали о незаконченных делах и строем потянулись прочь.
Подбежал Джоу Лесоруб, когда Арлен собрался уходить.
– Прошу прощения. Я не хотел…
– Я не сержусь на тебя, Джоу, – перебил он. – Сам виноват – напустил таинственности и скрытничал.
Джоу облегченно вздохнул, однако Арлен поднял палец:
– Но звуковая раковина предназначена для рачителей, жонглеров и волшебных скрипачей, а не для каждого болвана, которому вздумается рвать глотку. Чтобы я больше не видел тебя там – разве что захочешь сплясать или спеть. Если тебе нечего рубить топором, сходи к мясникам и попроси о деле.
Джоу яростно закивал и бросился наутек.
Ренна посмотрела туда, где стоял инквизитор, но он тоже исчез.

– Это место похоже на Брук больше, чем хотелось бы, – вздохнула Ренна. – Нас сожгут, если мы их не спасем?
– Дурь нужно выбивать из каждого, Рен, снова и снова, – напомнил Арлен, они вели лошадей в конюшню за новым постоялым двором. – Времена были трудные, народ слегка возбужден, но его можно простить. Не надо всякий раз хвататься за нож.
– Я не знала, что это так заметно, – напряглась Ренна.
– Нож-то большой, – пожал плечами Арлен.
К их лошадям приблизился худощавый, но мускулистый юноша. Посмотрел на Сумеречного Плясуна и быстро перевел взгляд на Арлена.
– Да, Кит, это я, – сказал Арлен. – Понятно, что места мало, но мне и моей суженой Ренне нужна комната на несколько недель.
Кит кивнул. Быстро привязал лошадей и проводил обоих через скромный боковой вход в раздевальню.
– Подождите здесь, я сбегаю за папой.
– Его отец, Смитт, – хозяин гостиницы и городской гласный, – объяснил Арлен, едва Кит исчез. – Хороший человек, если не злить его. Честнее Хряка, но довольно крут, когда доходит до торга. Его жена Стефни мила в малых дозах, но у нее всегда такой вид, будто она неделю не была в нужнике и хочет опорожниться на каждого, кто приблизится. И склонна к проповедям – она не хуже, чем в Южном Дозоре, объяснит, чего и зачем желает от тебя Создатель и как тебе жить.
Ренну перекосило. Дозорные быстро приговорили ее к смерти и объявили это волей Создателя.
Вскоре в раздевальню вошли двое: крупный мужчина с густой бородой и крепкий в свои шестьдесят и тщедушная женщина с седыми волосами, стянутыми в тугой пучок. Арлен оказался прав. Казалось, она положила в рот что-то горькое и хочет выплюнуть.
– Хвала Создателю, ты вернулся, – произнес Смитт, когда все были представлены.
– Создатель тут ни при чем, – возразил Арлен. – У меня есть дела в Лощине.
– Его десница причастна ко всему, большому и малому – подала голос Стефни.
Из-за высокого ворота ее платья выглядывал оставленный демоном шрам, а ее жесткость напомнила о гласной Тиббетс-Брука Селии Пустоцвет, которая защищала Ренну, когда все от нее отвернулись. Ренна не знала женщины сильнее Селии.
Ренна, не думая, протянула руку и чуть погладила шрам.
– Вы ведь сражались? – спросила она. – В прошлом году, когда подвели метки?
Женщина выпучила глаза, но кивнула:
– Я не могла остаться в стороне.
– Разумеется. – Ренна сжала ее плечо. – Нельзя просить от других того, чего не желаешь делать сама.
Болезненное напряжение исчезло с лица женщины, и она улыбнулась. Вышла неуклюжая гримаса, потеснившая глубокие складки.
– Заходите. Мест нет, но мы держим пару комнат для вестников. Сейчас мы вас пристроим и что-нибудь кинем в брюхо.
Арлен и Смитт разинули рты, она же повернулась и направилась к заднему лестничному колодцу.

Едва они разместились и проглотили завтрак, который Стефни прислала наверх, как в дверь постучали. Арлен отворил и обнаружил на пороге служку рачителя Хейса – того, что всегда крутился рядом.
На служке были только простые сандалии и бурая ряса, меченый стихарь снят до наступления ночи. В каштановой бородке проступала седина.
– Я Малыш Франк, помощник рачителя Хейса, главного инквизитора и духовного наставника его светлости графа Лесорубовой Лощины Тамоса, – произнес он и еле заметно поклонился. – Прошу прощения за вторжение, сударь Тюк. – Он кивнул Ренне. – Сударыня Таннер. Дело в том, что на его святейшество произвела сильнейшее впечатление ваша утренняя речь, и он просит вас почтить его своим присутствием на обеде в шесть часов сегодня вечером в трапезной Праведного дома. Форма одежды официальная.
Он собрался уйти, но Арлен остановил его ответом:
– Вам придется передать наши сожаления.
Франк на секунду застыл, а когда повернулся, на его лице еще сохранилась тень удивления. Он отвесил очередной неглубокий поклон:
– Вы хотите сказать, что у вас имеются… мм… более важные планы, чем встреча с его святейшеством?
Арлен беспомощно пожал плечами:
– Боюсь, мое расписание забито. Возможно, после новолуния.
На сей раз Франк не сумел скрыть недоверия:
– И это… ваш ответ его святейшеству?
– Изложить письменно? – осведомился Арлен.
Франк не ответил, и Арлен демонстративно распахнул дверь. Франк зашаркал прочь со смешанным выражением бешенства и потрясения на лице.
– Не староват ли он для Малыша? – спросила Ренна, когда затихли шаги.
– Ему небось под сорок, – кивнул Арлен. – Рачители обычно принимают сан к тридцати, даже если совет не найдет им приход.
– То есть он провалил испытание?
Арлен помотал головой.
– Это говорит лишь о том, что Хейс – могущественная фигура по сравнению с другими рачителями. Могущественная настолько, что быть при нем служкой престижнее, чем окормлять собственный приход. Политика, – выплюнул он с отвращением.
– Тогда зачем ты наговорил ему про расписание? Это не дружеский жест. Мы только час как вошли в город. Никаких частных визитов не запланировали.
– Начхать. – Арлен раздраженно махнул в сторону двери. – Будь я проклят, если меня заставят сидеть на пышном официальном обеде лишь для того, чтобы какой-то рачитель выглядел важной птицей. Я не вынесу такого позерства.
Он понизил голос до тенорка Франка:
– «Вы хотите сказать, что у вас имеются… мм… более важные планы, чем встреча с его святейшеством?» Ха!
– А у нас имеются более важные планы? – уточнила Ренна.
– Мы можем с тем же успехом часами биться головой о стену, – фыркнул Арлен. – Беседа с рачителем – из той же области. Все они вызубрили книгу, но каждый толкует ее по-своему.
– Брукский рачитель Харрал был хорошим человеком, – осторожно проговорила Ренна. – Стоял рядом со мной, когда весь город вывалил из домов, желая моей крови.
– Но не перед тобой, Рен, – заметил Арлен. – Запомни это хорошенько. А Джердж Страж полнился праведным гневом, и хотел твоей казни, и тоже был рачителем.
– Про старого рачителя Лощины не скажешь ничего плохого.
Арлен пожал плечами:
– Джона такой же дурак, как вся их братия. Может, в чем-то и больший. Но он всегда был справедлив с людьми. Заслужил уважение. Хейс не заслужил ничего.
– Ему и не дали, – заметила Ренна.
Арлен какое-то время молчал, но в конце концов буркнул:
– Ладно, я пошлю Кита сказать, что в нашем «расписании» нашелся пробел. Но никакой официальной формы одежды не будет.

Когда ближе к вечеру Арлен и Ренна отправились на обед с рачителем Хейсом в Праведный дом, перед постоялым двором не то чтобы собралась толпа, но возле лавок и на углах отирались сотни людей. Все они старательно делали вид, будто пришли по делам. При виде вышедшей пары поднялся дикий гомон.
Ренна вздохнула. Похоже, Арлену не изменить мнения некоторых – даже тех, кто впитывал каждое его слово, как прописанное в Каноне.
К ним стучались весь день напролет. Смитт и Стефни прилагали все силы, чтобы не допустить столпотворения просителей, но не отказывали никому, чье дело считали важным, а таких оказалось много. Мясники явились с увесистыми счетными книгами и рулонами карт, разложили их на полу и демонстрировали свои успехи в наборе рекрутов и расчистке территории. Десятки южных хуторян снялись с мест, когда красийцы растеклись по их землям для захвата Райзона, и многие селения целиком возродились в графстве Лощина на собственных великих метках. Таких меток теперь насчитывалось шесть, и они окружали саму Лощину, хотя полностью активными считались только две – в Новом Райзоне и Последнем Пределе.
Стеклодув Бени принес Арлену для осмотра красивые меченые изделия, а Кендалл просочилась с намерением поговорить об энджирских жонглерах, которые прибыли с караваном графа Тамоса.
– Пять мастеров из гильдии жонглеров и дюжина подмастерьев, – сообщила Кендалл. – Заявляют, что приехали помочь Рожеру натаскивать нас в укрощении демонов, но им, похоже, интереснее собирать истории о тебе.
И так без конца. Метчики, вестники, травницы, гласные из беглых городков – все они, по одному и парами, шли и шли, пока Ренне не захотелось взвыть.
Арлен воспринимал паломничество спокойнее, приветствовал многих как друзей и вносил предложения, которые большинство, похоже, считало приказами. И все-таки выход наружу принес облегчение, хотя и означал шествие под взглядами бессчетных зевак.
Рачитель Хейс и Малыш Франк ждали их на пороге Праведного дома. Хейс был в коричневой рясе из тончайшей материи, какую видела Ренна, если не принимать в расчет ее меченый плащ. Хейс надел поверх рясы белую ризу с вышивкой – зеленым плющом и сверкающим позолотой изогнутым посохом в центре, их заключали в круг метки, и Ренна узнала не все. Епитрахиль и кипа были цвета зеленого леса и расшиты золочеными метками. Пальцы Хейса унизаны золотыми перстнями с зелеными нефритовыми камнями величиной с коровий глаз.
Франк тоже официально вырядился в зеленую меченую кипу и белый стихарь поверх бурой рясы с узорным шитьем в виде посоха и плюща той же расцветки, что у Хейса. Горло охватило золотое ожерелье с большим красным камнем.
Оба они разительно отличались от Арлена, пришедшего босым в вылинявших портках и сорочке, и Ренны, наряд которой считался скандальным по любым меркам – кожаный жилет и юбка до середины икр, с вырезами до пояса по бокам. Но если их простая одежда – или ее отсутствие в случае Ренны – явилась оскорбительной, то принимающая сторона не выказала никакого возмущения.
– Добро пожаловать в Дом Создателя, господин Тюк, сударыня Таннер! – громко произнес Хейс, и голос разнесся далеко окрест. – Для нас большая честь ваш скорый приход.
Ренна искала сарказм в тоне старика, но тот показался искренним.
– С вашей стороны большая любезность принять нас. – Она начертила в воздухе священную метку.
Арлен ограничился невнятным бурчанием и кивком.
Улыбка Хейса чуть поблекла.
– Я должен поздравить вас с помолвкой. Как вы понимаете, она вызвала немало пересудов среди горожан. Для меня будет честью провести церемонию, если вам угодно.
– Это весьма почетно, – Арлен опередил Ренну и говорил не менее звучно, чем Хейс, – но я хочу, чтобы ее осуществил рачитель Джона, когда вернется.
Толпа снова загудела. Хейс поджал губы, и его рот превратился в тонкую линию, которая скрылась в густой бороде и усах.
– Насколько я понимаю, вы были близки?
Арлен пожал плечами:
– Я не всегда с ним соглашался, но рачитель Джона повел себя правильно, когда Лощина оказалась в беде. Надеюсь на его скорое возвращение.
Улыбка покинула и глаза Хейса, а Франк кашлянул.
– Нам лучше переместиться внутрь, ваше святейшество. Все собрались. Вас ожидают в обеденной зале.
– Очень хорошо, веди нас, – ответил Хейс.
Франк поклонился, проводил их в дом и плотно затворил высокие двери, отрезав от жадных глаз и ушей.
Из небольшого притвора под хорами виднелся неф, рассчитанный душ на триста. Полы были из простого камня, за многие годы отшлифованного бессчетным количеством ног. Поизносились и красивые деревянные скамьи, на сиденьях имелись впадины с вытертым лаком, продавленные многими поколениями задов. Опорные балки изрезаны метками, как и витражные окна, но в остальном они остались без украшений. Главный алтарь был не менее зауряден, хотя стол и кафедру покрывало свежее полотнище с вышитыми плющом и посохом энджирских рачителей. Под ними расстелили толстый ковер.
– Простите за убогую обстановку, – развел руками Франк. – Когда расширение завершится, у нас будет достойный Дом Создателя с подобающим обустройством для приемов его святейшеством.
Острый слух Ренны уловил, как скрипнул зубами Арлен, но он промолчал, и Франк довел их до двери в боковой части алтаря, за которой оказался узкий коридор, а дальше – небольшая трапезная без окон. Она была обставлена намного роскошнее, чем прочие помещения. Холодные каменные стены увешаны тяжелыми гобеленами, а массивный стол из полированного златодрева протянулся на всю комнату, его покрывала бархатная скатерть. Поверх расставили изящные фарфоровые тарелки и золотые подсвечники, разложили серебряные столовые приборы. В камине уютно потрескивал огонь, а наверху горели дополнительные свечи в простой деревянной люстре.
За столом сидели трое, но все они быстро встали, когда вошел рачитель.
– Лорда Артера, помощника графа, вы помните, – произнес Хейс. – Рядом с ним сквайр Гамон, капитан графской гвардии.
Артер облачился в тонкие рейтузы и начищенные до блеска сапоги, а также в белую кружевную сорочку и табард с графской эмблемой – деревянным солдатом. На спинке его стула висела перевязь с коротким полированным копьем. Оружие помечено, тонкой работы гарда – инкрустирована драгоценными каменьями. Красивая и в хорошем состоянии, но Артер не показался Ренне бойцом, вряд ли его копье хоть раз отведало ихора.
При этой мысли ее рот наполнился слюной, и ей пришлось подавить подступившее мерзкое вожделение. В кого она превращается, если такие вещи возбуждают в ней аппетит?
Гамон нарядился так же щегольски, хотя и без кружевных манжет, и в нем чувствовалась суровость воина. Короткая бородка не достигала старых рубцов от демоновых когтей. Его взгляд приковался к Арлену, оценивая, как перед дракой, а копье, судя по виду, не раз было пущено в ход. Оно висело на стене на расстоянии вытянутой руки.
– Большая честь, – произнес Артер и отвесил на пару с капитаном поклон. – Граф передает сожаления, но он занят на строительстве цитадели.
– То есть не пожелал быть замеченным в нашем обществе, – пробормотал Арлен.
– А это герцогский герольд – лорд Соловей Джасин, племянник первого министра Энджирса лорда Джансона, – представил Хейс третьего. – Завтра утром Джасин вернется в Энджирс, но нам повезло, что благодаря вашему приходу он получил возможность с вами увидеться.
– Он ждал бы, сколько необходимо, – вновь буркнул Арлен неслышно для всех, кроме Ренны.
Герольд был одет в ладно сидевшую куртку и просторные шелковые штаны изумрудного цвета, заправленные в высокие коричневые сапоги из кожи козленка. Накидка, тоже бурая, украшена вышитым энджирским Троном плюща. Он щегольски откинул ее, поклонился Ренне, и подкладка сверкнула многообразием цветов, которые, по мнению Ренны, подобали жонглеру.
– Никогда не заезжал так далеко от Тиббетс-Брука, – произнес он, целуя ей руку, – но мне, наверное, придется пересмотреть привычки, коль скоро здесь водятся такие красавицы.
Ренна зарделась.
– Довольно церемоний, – бросил Арлен.
– И в самом деле, – согласился Хейс и укоризненно посмотрел на Джасина. – Прошу садиться.
Он указал Арлену и Ренне на их места. Артер скользнул Ренне за спину, и она чуть не ударила его, но вовремя сообразила, что он отодвигает для нее стул. Тот был с бархатным сиденьем. Она ни разу не сиживала на столь мягком сиденье.
Франк хлопнул в ладоши, и появились служки с вином. Мужчины, в том числе и Арлен, щелкнули зажимами, вынули свои салфетки и расстелили на коленях. Ренна неуклюже сделала то же самое.
– У нас сегодня замечательное меню, – сообщил Франк. – Жареный фазан, фаршированный абрикосами, в винном соусе и молочный поросенок в сливовом желе, зажаренный на медленном огне и яблоневых дровах. – Он обратился к Ренне: – Какое предпочитаете вино – белое, красное?
– Что? – не поняла она.
– Вино, чадо, – улыбнулся Франк. – Какое вам нравится?
– А оно бывает разное? – спросила Ренна и покраснела, когда Джасин, Артер и Франк рассмеялись. – А что я такого сказала? – чуть слышно осведомилась она у Арлена.
Арлен был готов изрыгнуть пламя.
– Ничего. – Он не потрудился говорить тихо. – Они хамят, взирая на свои яства, покуда народ в миле отсюда питается лебедой и благодарит Создателя за щедрость.
Франк побледнел и глянул на рачителя, прежде чем ответить Арлену:
– Я не хотел оскорбить…
Арлен, не слушая его, обратил взор на рачителя Хейса:
– Так вот чему вы учите своих Малышей, ваше святейшество? Потешаться над простолюдинами? Говорю это, потому что там, откуда мы родом, рачители неспроста носят невзрачные рясы.
Хейс закаменел:
– Разумеется, нет.
– А я наблюдаю иное, – заметил Арлен и вновь посмотрел на Франка. – Как вы изволили выразиться об этом Праведном доме? Он убог? Имеет неподобающий вид?
Франк стал похож на затравленного оленя.
– Я лишь хотел сказать, что нужно нечто более величе…
– Вы говорите, не понимая смысла, – оборвал Арлен. – Сей Праведный дом – символ мощи жителей Лощины. Когда потеряли все, это здание устояло. Мы размещали здесь раненых, кое-кого – в этой трапезной, а их родные оставались снаружи и противостояли ночи. В этом месте нет ничего убогого. – Он перевел взгляд на Хейса. – Но вы хотите снести его и построить нечто побольше, чтобы люди забыли, кем они были до вашего появления, а также рачителя, которому принадлежал дом.
Хейс посуровел:
– Опять ты про Джону! Ты снял коричневую рясу, но продолжаешь вещать, как святой пастырь, и учить наш орден! Граф уже пообещал, что жене Джоны позволят увидеться с ним, но ты все равно устраиваешь сцену для толпы, а после снова, теперь за моим столом!
– Сцена-то ваша была, – заметил Арлен и оглядел собравшихся. – Я знаю, вы считаете нас глупцами, ибо мы деревенщина, но я много лет был вестником и чую политику с первой понюшки. Я выступил на кладбище и заявил во всеуслышание, что я не Избавитель и не праведник, но вам этого мало. Понадобилось, чтобы народ подумал, будто я состою в вашей стае, – он яростно зыркнул на Артера, Гамона и Джасина, – а королевские особы заслали с черного входа своих лакеев, чтобы подслушать и доложить. Избавьте меня от ваших игрищ. Я не придерживаюсь Канона и не присягал Трону плюща.
Ренна откинулась на спинку стула, забавляясь происходящим. Никто не обратил на нее ни малейшего внимания. Остальные рассвирепели, но Хейс поднял руку и призвал их успокоиться.
– Тем не менее, – возразил Хейс, – Трон плюща правит Энджирсом, и все, кто находится в его границах, подчинены его законам. Герцог Райнбек и пастырь Петер объявили Лесорубову Лощину зоной влияния Канона, господин Тюк. Пребывая здесь, вы подпадаете как под юрисдикцию герцога, так и под мою.
– Закон Эведжана, – бросил Арлен.
– Что? – переспросил рачитель.
– То же самое принято у красийцев, – пояснил тот. – Религия и закон суть одно. На Эведжахе, их священной книге, построена вся их цивилизация, и, завоевывая юг, красийцы насаждают Закон Эведжана, заставляют людей прятать лица и поклоняться Эвераму, хотят они этого или нет. Они насилуют женщин, порабощают мужчин и отбирают детей для полной индоктринации. Даже если прекратят наступление, через одно поколение на всей их территории будет господствовать Эведжан, умножив их численность вчетверо.
– Тогда, – улыбнулся Хейс, – тебе ясно, почему мы должны оказать им отчаянное сопротивление и отвергнуть ложное божество, возродить веру в истинного Создателя.
– Сопротивляясь им, вы превращаетесь в них, – рыкнул Арлен. – И я не потерплю этого в Лощине. Вы можете говорить с кафедры все что угодно. Если сумеете убедить людей, это их выбор. Но если вы ударитесь в древнюю ахинею – скажем, выставите блудницу на растерзание демонам, – я переломлю через колено столб и загоню одну половину в вашу дверь, а вторую – в графскую.
– Не загонишь! – рыкнул Франк.
– А ты проверь, – подала голос Ренна.
– Да как ты смеешь?! – вскричал Артер.
Капитан Гамон вскочил на ноги и схватился за копье:
– Именем графа Тамоса, я арестовываю тебя за изме…
Арлен фыркнул, не озаботившись даже встать. Он небрежно нарисовал в воздухе метку – и острие Гамонова копья стало цвета пасмурного неба. От оружия распространилось мерцание, острие и древко затуманились, а потом побелели, как иней.
– А-а-а! Создатель, моя рука! – взвыл Гамон.
– Не будь глупцом и сядь, – приказал Арлен.
Он посмотрел на мальчика-слугу, который с разинутым ртом и округлившимися глазами взирал на происходящее.
– Принеси сквайру котелок с холодной водой, пусть сунетруку.
Паренек сорвался с места, не удостоив взглядом ни Хейса, ни Франка.
Хейс сложил пальцы домиком:
– Итак, ты ставишь себя превыше законов людских и Создателя? И этим уведомляешь меня в лживости твоей утренней речи? В том, что не считаешь себя Избавителем?
Арлен мотнул головой:
– Этим я уведомляю вас в том, что я не мужлан, которым можно помыкать. Я вернулся в Лощину, чтобы заняться делом, а не воевать с вами или графом. Останемся друзьями, покуда вы будете судить по справедливости, – а вы, похоже, так чаще и поступаете. Но вы распоясались и должны понять, где кончаются метки. Мне неохота становиться пешкой в вашем политиканстве, и я потребую удовлетворения от ваших болванов, если еще раз вздумают высмеять мою суженую.
Хейс кивнул.
– Я приношу извинения за все, что оскорбило вас и госпожу Таннер. Это случилось непредумышленно, и я уверяю вас, – глянул он на Франка, – мой помощник получит подобающее взыскание.
Рачитель развел руками:
– Я тоже хочу, чтобы мы были друзьями. Мы с графом не желаем иметь в вашем лице врага, господин Тюк. Герцог, брат Тамоса, поручил ему выступить на юг, взять под охрану границу и защитить местных жителей. Мой долг, оговоренный пастырем Петером, во многом тот же. В отсутствие Джоны я призван служить этим людям, как служил он, то есть заниматься делом, в котором я кое-что смыслю.
– Это все, что вам поручено? – поинтересовался Арлен.
Хейс покачал головой:
– Есть еще одно дело. Вы.
– Я? – эхом откликнулся Арлен.
– Вы не первый в Энджирсе, в ком видят Избавителя, – объяснил Хейс. – Истории о Его возвращении рождаются каждые несколько лет, особенно в деревушках. Рачители Создателя расследуют все случаи, проверяют на подлинность. Лично я в моей должности изучил дюжину – мошенничество без единого исключения.
– Добавьте еще один, потому что я не Он, – улыбнулся Арлен.
Хейс наклонился к нему:
– Возможно, но вы и не простой вестник из захолустья, что бы ни говорили. Вы скоры на заявления, что, дескать, нет, вы не Он, но вам остается сказать, кто же вы есть.  Применяете магию демонов, – кто поручится, что вы и сами не порождение Недр?
Воцарилось молчание, и Ренна ощетинилась. Остальные подались вперед, чтобы не пропустить ни слова из ответа Арлена, сам же Хейс расслабился. Джасин достал маленький блокнот и крошечный карандаш. Жонглеры кормились байками, а герольды и того больше, хотя их аудитория состояла из одного слушателя.
– Вы видели нынче же утром, как я стоял на солнце, – начал Арлен. – Разве это по силам порождению Недр?
– Все когда-нибудь происходит впервые, – пожал плечами Хейс.
– А как быть с тысячами демонов, которых я уничтожил, включая тех, что погибли у вас на глазах? По-вашему, это уловка, чтобы втереться в доверие к людям?
– Сами скажите.
– Ему не надо ничего говорить, – выпалила Ренна, и все резко повернулись к ней.
– Простите, юная сударыня, – укоризненно произнес Хейс, – но…
– Арлен не хотел сюда идти, – перебила Ренна. – Он все это предвидел. Сказал, вы попробуете либо захомутать его, либо обвинить. Что проще разговаривать со стенкой. Это я уговорила его проявить дружелюбие. – Она встала. – Теперь жалею о своем решении и не вижу причин задерживаться ради таких бесед. Ешьте своего фазана, приятного аппетита.
Она направилась к двери, и Арлен виновато пожал плечами перед рачителем и с ухмылкой последовал за ней.

Солнце садилось, на улицах Лощины царило оживление. На Кладбище Подземников строились отряды лесорубов, готовились к ночному патрулированию, а лавочники продолжали свой шустрый промысел – торговали едой, выпивкой и прочими товарами – и отнюдь не собирались закрываться. Даже рабочие, что закладывали фундамент для нового Праведного дома, трудились не покладая рук. Ренна знала: великая метка обеспечит им безопасность на всю ночь, хотя это и не укладывалось у нее в голове. Свобода – ночью и днем! Жители графства Лощина не обязаны жить по расписанию демонов.
– Скоро совсем стемнеет, как они будут работать? – спросила Ренна.
Арлен помотал головой:
– Магия вот-вот восстанет. Не успеешь оглянуться, света окажется достаточно.
Ренна подивилась, наблюдая за верными признаками исторжения – клочьями дымного света, что возникали из-под земли и были видны только ей и Арлену.
Но магический туман не коснулся великой метки. Взамен разогрелась и засияла вся мостовая. Ренна подумала, что ей чудится, но вскоре рассвело настолько, что игнорировать сияние стало трудно. Так ярко, что сделалось видно каждому, будь он с мечеными глазами или нет. Теперь понятно, отчего столь беспечны люди перед наступающей темнотой. Было не так ясно, как днем, но более чем достаточно для работы.
– Красиво, – согласилась Ренна.
Край великой метки виднелся невдалеке. Магия там поднималась обычным образом, но струилась к великой метке, в точности как утекала к Арлену, когда он ее призывал. Ренна почувствовала, что метка притягивает и ее личную магию; что растущее ядро силы, которое родилось в ней, когда она впервые вкусила мяса демона, стремится к великой метке, как магнетит к железной кастрюле. Ее поступь отяжелела, навалилась слабость, закружилась голова.
– Я привык, что на великой метке бываю… сам не свой, – сообщил Арлен, словно прочитав ее мысли. – Будто бреду сквозь воду или слишком долго пробыл на солнце.
– Привык? – переспросила Ренна.
– Сейчас все иначе. Великая метка притягивает очень много силы, и присосаться к ней не труднее, чем дышать. – Арлен глубоко вздохнул, и его метки ожили, засияли ярче, чем когда-либо раньше.
Он выдохнул, и они снова погасли.
– Я могу даже слить излишек обратно в метку, если он ни к чему, и усилить защитное действие. – Он посмотрел на Ренну. – Я полон здесь силы, Рен. Больше, чем мечтал. И мне не нужно ради нее убивать. Не уверен, что этого хватит, но с новолунием все, что Недра выплеснут на нас, будет с тревогой ждать битвы за свою жизнь.
Арлен повернулся к другому большому зданию на противоположном краю булыжной площади. Это единственное помеченное место в Лощине, какое видела Ренна, с крупными и мощными, глубоко врезанными в древесину символами.
– Больница, – пояснил Арлен. – Мне нужно повидаться с госпожой Байкой до ее отъезда в Энджирс, – возможно, я смогу облегчить ее бремя. Когда закончу, у нее останется разве что малышня с насморком.
– Ты уверен, что это удачная мысль? – спросила Ренна. – Снова пойдут разговоры об Избавителе.
– Да они все равно не стихают. Я не Избавитель, но больше не собираюсь скрывать свои способности. Мы разворошили осиное гнездо, когда убили мозгового демона, и жалить, если я не ошибаюсь, начнут в новолуние. Поставить на ноги надо всех.
Ренна помрачнела. Арлен перехватил ее взгляд.
– В чем дело?
Ренна скрестила на груди руки и отвернулась. Спустя секунду Арлен обнял ее сзади и нежно стиснул:
– Что-то гнетет тебя, Рен, скажи. Я многое узнал от того демона, но еще не готов читать мысли.
– Мне не нравится твое целительство, – вздохнула Ренна.
Арлен застыл:
– Что? Почему? Мне что же, бросить людей лежать пластом? Искалеченных? Умирающих?
Ренне хотелось лишь одного – остаться в объятиях, но она стряхнула его руки и развернулась:
– Не в этом дело. Я думаю, это небезопасно. Меня ты называешь беспечной, а сам оказываешься на волосок от смерти каждый раз, когда лечишь. Ты слишком упрям, чтобы вовремя остановиться. Так что – да. Пусть лучше нога у какой-нибудь гниды срастется по старинке, чем ты погибнешь, вправляя ей кости.
Она ждала крика, но Арлен кивнул:
– Я все еще учусь. Но у меня есть великая метка для пополнения сил, и я буду осторожен, Рен. Обещаю.

Глава 6
Серьга

Лето 333 П. В. 
29 зорь до Ущерба 

– А-а!.. А-а-а-а-а!..
Из серьги полились вопли северной шлюхи. Инэвера выровняла дыхание.
Серьга казалась серебряной безделушкой, но была изрезана крошечными метками, а в центре усилена половиной горошины, изготовленной из кости демона. Вторая половина хранилась в такой же серьге, которую она подарила Джардиру в день свадьбы, и даже он не знал ее истинного предназначения.
«Никогда не снимай, если любишь меня», – наказала она. Обычно метки бывали выключены, но Инэвера могла активировать их, повернув устройство, и частица хора резонировала со своим близнецом, передавала звук, как детская игрушка – чашки, соединенные струной.
Включая сладкие стоны Лиши Свиток, что вливались в мужнино ухо.
«Я спокойна, – велела себе Инэвера, – а звуки просто ветер. Я согнусь, но не сломаюсь».
Ее взгляд метнулся к ближайшим советницам, Мелан и Асави. Они не слышали серьгу, ибо ее магия настроена только на носителя, но это не имело значения. Ахман и Лиша теперь развлекались в открытую – по крайней мере, во дворце. Инэвера была вынуждена улыбаться и вести себя непринужденно, невзирая на то что происходящее подрывало ее авторитет среди дама’тинг и мужчин при дворе Джардира.
Она сжала кулаки. Помешать им трудно. Ахман был шар’дама ка и по всем принятым толкованиям Эведжаха имел право обладать любой женщиной, какую пожелает. Инэвера положила многие годы на то, чтобы его потребности удовлетворялись ею лично или женщинами, которых она тщательно отбирала, – теми, что принесли ему власть и детей, но кем она легко повелевала и кого могла устранить.
С Лишей Свиток невозможно ни то ни другое. Она способна и впрямь наделить Ахмана властью, но при этом скрытничает и держится заносчиво, как первая жена. Она не позволит себя подмять, а что до устранения… Инэвера дважды потерпела фиаско. В первый раз приказала своей старшей дочери Аманвах, обрученной с рыжим северянином Рожером, отравить Лишу. Девчонка была верна, но неопытна и все испортила.
Лиша могла пожаловаться Джардиру, сделать их противостояние открытым и безобразным. Джардир пришел бы в бешенство. Возможно, неуправляемое.
Но Лиша смолчала и даже не удалила от себя Аманвах. Инэвера была вынуждена отдать ей за это дань некоторого уважения, а вскоре подослала к ней в спальню дозорных-евнухов и имела глупость затеять игрища, вместо того чтобы убить ее сразу. Той же ночью ей пришлось спасти Лише жизнь, иначе они бы сообща убили Джардира, находясь под влиянием мозгового демона.
Не сделай она этого, мозговой демон, конечно, умертвил бы как Джардира, так и ее саму. Неприятно признать, но захудалая северная ведьма оказалась грозной, и силы ее только умножились в ту ночь. Инэвера не помешала ей забрать у мозгового демона могущественные алагай хора – столько же, сколько было у самой Инэверы. Она послала за костями евнухов, но те вернулись побитые и с пустыми руками. Впредь Лиша не даст застать себя врасплох.
Поэтому Инэвера слушала. Слушала и старалась не чувствовать себя вытесненной. Выжитой. Униженной.
Она размеренно дышала, восстанавливала хладнокровие. Скоро эта женщина вернется в свою варварскую деревню – и в добрый путь. Инэвера снова займет положенное ей место в постели Джардира, и все пойдет по-прежнему.
Наверное.
Страстные стоны и крики стихли, сменились нежным воркованием. Инэвера напрягла слух, стараясь разобрать невнятные слова. Это оказалось хуже, чем вопли и шлепки плоти о плоть. Инэвера много раз наблюдала за близостью мужа с другими женщинами и хорошо знала звуки, которые он издавал сам и извлекал из партнерш. Искушенная в постельных плясках и уверенная в себе, Инэвера не боялась любовных приемов Лиши. Ее угнетала тишина, когда сплетенные в объятиях Джардир и Лиша лежали спокойно.
– Выходи за меня замуж, – произнес Джардир.
– Сколько раз я должна отказать, чтобы ты перестал просить? – отпиралась Лиша, прикидываясь, будто не понимает, сколь великая ей оказана честь.
– Если ты откажешь десять тысяч раз, – продолжил Джардир, – я спрошу еще десять тысяч. Давай же, еще не поздно! Я шар’дама ка и могу поженить нас мановением руки. Стань моей женой сейчас, тайно. Твоя мать и Аббан выступят свидетелями и подпишут бумаги. Об этом никто не узнает, пока мы не решим открыться, но мы  будем знать.
Аббан.
Инэвера скривила губы. Он замешан в происходящее и ведет собственную игру за власть и внимание Джардира. С ним тоже придется разобраться.
– Попроси десять тысяч раз или двадцать – и я скажу «нет», – отрезала Лиша. – У тебя достаточно жен.
– Я откажу им в постели, – посулил Джардир, и Инэвера вспыхнула. – Всем, кроме Инэверы, – поправился он.
Инэвера восстановила дыхание, все еще потрясенная его глупостью. Шарумы не торгуются, а Джардир – шарум до мозга костей!
– Значит, мне придется делить тебя с одной женщиной, а не с четырнадцатью?
– Ты уже делишь, – проурчал Джардир, и Инэвера закусила губу при звуке возобновившихся поцелуев.
– Мы одни, Ахман, – заворковала Лиша, и Джардир судорожно вздохнул от наслаждения. – В ближайшие несколько часов я не поделюсь тобою ни с кем.
– Дамаджах! – воскликнула Мелан. – Твои руки!
Инэвера опустила взгляд и увидела кровь, сочившуюся из сжатых кулаков. Длинные накрашенные ногти были остры и глубоко впились в ладони. Она, омертвевшая, ничего не заметила. Даже сейчас ее руки показались чужими, Мелан и Асави бережно вытерли и перевязали раны.
Как же до этого дошло? Как она упустила Ахмана настолько, что он выставил ее на позорище? Она видела, как он набрался знаний и сил, не дал шарумам выбить из себя потенциал и не погиб в пустыне. Она преподнесла ему объединенную Красию и наделила его орудиями, чтобы гнать алагай до самой бездны Най. Она подарила ему четверых сыновей и трех дочерей; подобрала дживах сен, чтобы его ложе не остывало, а детей стало больше.
– Наверно, мне следовало выбрать северных шлюх и утолить его похотливое вожделение к белой коже, – пробормотала она.
– Мужчины – предсказуемые создания, – проговорила Мелан.
– Стоит им кого-нибудь одолеть, так перво-наперво сношают их, как кобели, – поддакнула Асави. – А к белой коже пристрастилось много шарумов.
Мелан и Асави все эти годы оставались любовницами, жили вместе и всегда стояли друг за дружку горой. В мужчинах видели только осеменителей и давно выбирали отцов для своих будущих дочерей при помощи костей – управлялись за одну ночь и впредь уже никогда с ними не виделись.
Но, несмотря на предвзятость, они высказались довольно толково, а Инэвере следовало предусмотреть такое развитие событий. Коль скоро этого не случилось, язычница-шлюха околдовала ее мужа в тех самых благоухающих покоях, где он так часто возлежал с Инэверой.
Внимая нашептываниям Лиши, Ахман уже изменялся и пересматривал вековые традиции и культуру. Некоторые его указы были вполне безобидны, однако другие таили в себе угрозу, чреватые отчуждением от собственного народа во имя северных чувствительных обычаев: он забывал, что северяне предназначены ему в подданные, а не в союзники.
Им некогда церемониться с чинами. Грядет Шарак Ка. Война уже началась.

Глава 7
Учение

300 П. В. 

Инэвера не терпела шарумов, которых приводил в дом отец. Они с матерью стряпали и прислуживали, отец же покрикивал да отвешивал им шлепки, бахвалясь перед приятелями, по мере того как все напивались и впадали в буйство за игрой в глиняные кости – шарак. Еще до того, как Соли оделся в черное, Касаад запретил ему всякий труд. «Ты воин, сынок, а не хаффит или баба!»
Пока Инэвера была младше, мужчины не обращали на нее внимания и пялились на Манвах, но с приближением зрелости хищные взгляды обратились и к ней. Один шарум, отвратительный тип по имени Кемаль, даже попытался ее полапать.
Но Соли, хоть и не мог ни стряпать, ни подносить, всегда был рядом, готовый ее защитить. Кемаль только протянул руку, а брат уже врезал ему между ног коленом и сломал нос.
Касаад покатился со смеху, потешался над Кемалем и поздравлял сына, но даже не взглянул на Инэверу убедиться, цела ли она. Хуже того – он не перестал приглашать Кемаля в дом и ничем не препятствовал его вожделению. Инэвера знала, что шарум только и ждет, когда Соли отвлечется.
Необходимость обслуживать отца и полдюжины пьяных шарумов приводила Инэверу в ужас, но ей тогда и вполовину не было страшно так, как при подаче чая для дама’тинг в Праздник Растущей Луны.
На толстом ковре трапезной выложили полукруг из бархатных подушек. Кеневах села первой в центре, и Мелан немедленно подала ей чашку с дымящимся чаем. Девушка сама напоминала дымок: возникала, чтобы наполнить ее вновь, и опять исчезала.
– Кева, сядь справа, – распорядилась Кеневах и махнула в сторону подушки. – Фавах – слева.
Кева уселась куда велено, как и Фавах – почтенная невеста, которая выглядела старше самой Кеневах. Обслужить их выступили Асави с еще одной най’дама’тинг.
Кеневах подняла чашку, и все три женщины отпили. Затем Кеневах пригласила сесть еще двух невест, снова справа и слева. Им подали горячий чай, и выпили пятеро.
Чай для следующей пары, налитый из той же посуды, уже не был горяч. Для той, что уселась позже, – оказался чуть теплым. К тому времени, когда села последняя невеста, он совершенно остыл.
Еду подали в том же порядке, и Кеневах, как самая почтенная, получила лучшие куски мяса, хотя и остальные отобедали сытнее, чем могла вообразить Инэвера. От голода и ароматов у нее закружилась голова.
Когда ритуалы были выполнены, дама’тинг расслабились и перешли к дружеской беседе. Готовили и подавали в основном красавцы-евнухи, однако невест обслуживали только послушницы.
Дама’тинг, что сидела перед Инэверой, допила чай и отставила пустую чашку. Инэвера не сразу метнулась ее наполнить, и невеста вскинула брови. Инэвера поспешила с сосудом и пролила на стол одну-единственную каплю. Другая дама’тинг презрительно шмыгнула носом.
Когда Инэвера вернулась к прислуживающим, Мелан ущипнула ее; понадобилась вся выдержка, чтобы не вскрикнуть.
– Дура! – прошипела девушка. – Мы все за это заплатим. Прольешь еще раз – и мы в купальне продержим тебя под водой, пока не встретишься с Эверамом.
Дама’тинг не открывали лиц даже в столь избранном обществе и ели, склонившись над плошками, при помощи гладких палочек, брали понемногу и быстро подносили ко рту. Порой Инэвере удавалось заметить рот или нос, и она сразу отводила глаза. Зрелище казалось более непристойным, чем вид Касаада, перегнувшего Манвах через груду корзин.
Когда дама’тинг отужинали, послушницы обслужили себя сами и съели то, что осталось в кухне. Мелан и другие девушки затолкнули Инэверу в конец очереди, и ей пришлось довольствоваться самой малостью. Удалось наскрести миску остатков со стенок горшков, но девушки и после этого подчеркнуто отгородились от нее, расселись тесными кружками. Она поела в одиночестве и на закате, когда Кева погнала их в Каземат, с потерянным видом пошла за всеми.
Най’дама’тинг ночевали в общей спальне, на ее потолке отчетливо светились метки. Инэвера глянула вверх и в крайнем изумлении уставилась на магические символы.
– Скоро начнешь изучать, – пообещала Кева, перехватив ее взгляд. – Мелан, где твоя койка?
Койки стояли посреди комнаты в несколько ровных рядов. Мелан указала на угловое место вдалеке от двери.
Кева кивнула:
– А там кто спит? – Она махнула рукой на соседнюю с Мелан койку.
– Асави, – ответила Мелан, и девушка быстро шагнула вперед.
Кева хрюкнула:
– Твоей сестре по подушке придется найти новое место. Инэвера проспит подле тебя ближайшие двенадцать Ущербов – так ты ее лучше натаскаешь.
Мелан почти неслышно зашипела, когда Асави отправилась собирать вещи: в основном книги и письменные принадлежности. Проходя мимо Инэверы, она метнула в нее гневный взгляд, будто ножом полоснула.
– Можете заниматься своими делами, пока не погаснет защитный свет, – объявила Кева и вышла.
Инэвера затаила дыхание, ожидая, что девушки нападут на нее, но ее проигнорировали, разбились на маленькие тесные кружки и бросили в одиночестве. Инэвера дошла до своей койки, достала Эведжах’тинг и начала читать.
Свет померк лишь через несколько часов, но она почти не продвинулась в чтении толстой книги. Однако послушно заложила страницу лентой и погрузилась в тревожный сон.

Инэвера проснулась оттого, что кто-то навис над нею во тьме. Ее глаза были привычны к мраку, но все равно различили лишь бесшумно подкравшийся силуэт. На миг она перестала дышать, затем опомнилась и принялась мерно вдыхать и выдыхать, прикидываясь спящей. Она позволила себе негромко всхрапнуть, как часто случалось с матерью.
У Инэверы не было вещей, кроме Эведжах’тинг и мешочка для хора, – ничего, что послужило бы оружием против целой спальни враждебных девиц. Сейчас они убьют ее в темноте, и все сойдет им с рук – почему бы и нет? Она напряглась, готовая броситься наутек, хотя бежать некуда. Даже если отыщет дверь, та все равно заперта снаружи.
Но силуэт скользнул к постели Мелан. Послышался шорох: откинули одеяло.
– По-моему, она меня заметила, – прошептала Асави.
Последовала пауза.
– Она спит. Я слышу храп, – возразила Мелан. – Да и кому какое дело, что подумает неудачный расклад?
Инэвера лежала, стараясь похрапывать ритмично, и прислушивалась к поцелуям и любовному шепоту на койке Мелан. Она ни разу не целовалась с девушкой, даже не помышляла об этом, но сейчас позавидовала. Инэвере никогда не было так одиноко.

Инэвера проснулась вновь, на этот раз от острой боли в боку. Она вскрикнула, приподнялась и увидела, что Мелан отводит ногу для нового пинка.
– Подъем, неудачный расклад!
Метки снова горели, а большинство девушек уже повязало бидо. Ужасно желая помочиться, Инэвера бросилась к шторке уборной, но Мелан поймала ее за руку:
– Раньше надо было проснуться, если хотела успеть. Дама’тинг придет с минуты на минуту, и если не сплетешь к ее приходу бидо, полный пузырь станет меньшей из твоих бед.
Инэвера похолодела и схватилась за свежий шелк, забыв о неудобстве. Девушки угрюмо проследили за тем, как она быстро сплела бидо.
Асави сплюнула ей под ноги:
– Она же дочь корзинщицы, это ничего не доказывает.
Едва Инэвера закончила облачаться, тяжелые двери спальни распахнулись. На пороге застыла в ожидании Кева. Девушки построились в одних бидо, и Инэвера последовала за ними из Каземата в другое просторное помещение подземного дворца.
– Каждый день начинается с шарусака, – сообщила Мелан. – Помалкивай. Делай так же, как дама’тинг.
Инэвера кивнула. Девушки организовались в стройные ряды на расстоянии двух шагов от одного до другого. В передней части комнаты стоял небольшой помост, на него и взошла Кева. Она развязала свой балахон, шелк с шелестом упал к ногам, и Кева осталась обнаженной, не тронув только покрывала и головного платка.
Она медленно приступила к упражнению на растяжку. Девушки повторяли ее движения, и Инэвера постаралась не отставать. Тело Кевы было гладким и мускулистым, вскоре оно покрылось пленкой из пота и благовонного масла. Инэвера не поняла, почему от медленных движений она взмокла так, будто час напролет бегала под палящим солнцем.
Движения были плавными и точными и ничуть не напоминали тех размашистых, грубых, в которых упражнялся Соли. Но, несмотря на вкрадчивость исполнения, стойки Кевы оказались намного сложнее. Инэвере пришлось принимать немыслимые позы и сохранять их подолгу. Непривыкшие мышцы ломило и жгло, пот лил градом, сердце бешено колотилось, воздуха не хватало. Казалось, ей будет мало любого вдоха, и она боялась, что вот-вот обмочится.
Стоя на левой ноге и раскинув руки, как для объятий, Кева наклонялась вперед, пока ее тело не оказалось параллельно полу. Правая нога пошла вверх и загнулась, почти коснулась пальцами копчика.
Инэвера попробовала повторить, но потеряла равновесие и ткнулась ладонями в пол.
– Держать позу, – приказала Кева, и девушки остались балансировать в шатком положении, тогда как она сошла с возвышения.
– Встань прямо, – скомандовала дама’тинг.
Инэвера быстро поднялась, и Кева положила одну руку на ее обнаженную грудь, а другую – во впадину, где сходятся лопатки.
– Дыши носом. Глубже. – Она сдавила корпус, и Инэвере пришлось преодолеть сопротивление, чтобы расправить грудную клетку.
– Выдох. Медленно, – проворчала дама’тинг.
Она сдавливала, а Инэвера медленно и ровно выдыхала.
– Еще раз, – велела Кева. – Дыхание – жизнь. Если ты дышишь, у тебя есть центр. Если у тебя есть центр, ничто не заденет тебя всерьез. Ты не почувствуешь ни голода, ни боли. Ни любви, ни ненависти. Ни страха. Ни тревоги. Только дыхание.
Инэвера и сама ощутила, что успокаивается. Настойчивые позывы, исходившие от полного мочевого пузыря и пустого желудка, заглохли, когда она проследила за своим дыханием от носа до кишок и обратно. Девушки вокруг пошатывались, их напряженные лица выдавали, насколько трудно сохранять неудобную позу.
– Со мной, – скомандовала Кева.
Продолжая сдавливать ее грудную клетку, она задышала в медленном ритме, и Инэвера подстроилась под нее.
– Дыхание очистит сознание и отладит тело так, что они станут единым целым.
Когда они задышали в унисон, дама’тинг отпустила Инэверу, взяла за руки, развела их и высоко подняла.
– «Капюшон кобры», – сообщила Кева и посмотрела на остальных девушек. – Продолжайте.
Послышались облегченные вздохи, девушки встали прямо и потянулись разведенными руками к потолку.
– Это шарукины, – объяснила Кева и показала Инэвере еще ряд движений, аккуратно выправляя ее стойки. – «Клюв грифа». «Прыжок шакала». – Она наклонила Инэверу, перевела в ту самую ненадежную позицию. – «Хвост скорпиона».
Дама’тинг наступила левой ногой на ступню Инэверы, удерживая на месте, а правой подцепила ее правую лодыжку и поднимала ногу, пока не поймала; она заводила ее все выше, пока сухожилия Инэверы не напряглись до предела. Инэвера хватила ртом воздух и пошатнулась.
– Дыши, – напомнила Кева. – Ты пальма, а дыхание – ветер. Воспользуйся его силой, чтобы вернуть равновесие и перейти из одной формы в следующую.
Инэвера восстановила ритм и убедилась, что дыхание действительно помогает. Кева отметила ее новообретенную устойчивость, кивнула и вернулась на помост.
Занятие продолжилось. Инэвера по-прежнему шаталась и чувствовала себя неуклюже, а суставы ломило так, что впору было кричать, но дышала она ровно и испытала облегчение, когда Кева наконец расслабилась и сунулась в ящик за помостом. Звякнул металл, и она выпрямилась с четырьмя крошечными кимвалами, притороченными к большим и указательным пальцам.
Повинуясь ее кивку, Мелан подошла, взяла ящик, вынула собственные кимвалы и передала его дальше. Все девушки поступили так же, возвратились на свои места и замерли в ожидании следующей части занятия.
Кева повернулась боком, высоко воздела руки с кимвалами наготове и выставила ногу вперед.
Девушки приняли ту же позу, и Инэвера приложила все силы, чтобы ее повторить.
– Колени согнуты, – скомандовала Кева. – Опираться на пальцы.
Когда Инэвера исправила стойку и обрела свой центр, дама’тинг четырежды ударила в кимвалы, каждый раз двигая округлыми бедрами так, что суставы издавали звук, похожий на щелчок кнута.
– Теперь все вместе. – Она повторила движения.
Девушки воспроизвели их с натренированной точностью, но Инэвера обнаружила, что это мудренее, чем казалось на первый взгляд.
– Еще раз, – велела Кева. – Смотри внимательно.
Дама’тинг воздела кимвалы и щелкнула бедрами, и вновь движение ускользнуло от Инэверы. Она не сразу поняла, как шевелить тазом, и ее кимвалы звучали вразнобой с остальными. Сделать то и другое одновременно казалось невозможным.
Кева не унималась, заставляла ее повторять. Инэвера старалась в поте лица, улавливала раздражение девушек, но не могла поделать ничего, кроме как пробовать снова и снова.
Наконец Кева осталась удовлетворена. Она что-то буркнула и принялась бить в кимвалы безостановочно, щелкая бедрами в такт. Инэвера поймала ритм, и вскоре он стал ее второй натурой. Она поняла, что улыбается.
Но после этого дама’тинг с гибкой грацией закружила по помосту, не сбиваясь с ритма, в котором работала кимвалами и бедрами. Это было красиво. Это завораживало. А Инэвера, попытавшаяся ей подражать, налетела на Мелан, и обе грохнулись на пол.
– Дура! – выпалила Мелан.
Кева склонилась с помоста и с силой ударила ее по лицу. Кимвалы звякнули.
– Это твоя вина, Мелан! Это тебе дамаджи’тинг поручила сделать из нее най’дама’тинг! Чему ты ее научила? Она не знает ни «Капюшона кобры», ни первого поворота бедрами!
Кева наставила палец в лицо Мелан.
– Ты должна научиться серьезно относиться к своим обязанностям. Отлучаешься от Палаты Теней до тех пор, пока Инэвера не догонит других.
Девушки ахнули, а Мелан выпучила глаза.
– Еще секунду посмотришь так дерзко, – предупредила Кева, – и очутишься в великом гареме игрушкой для шарумов.
Мелан потупила взгляд и низко поклонилась:
– Да, дама’тинг.

После шарусака девушки выстроились в очередь к кухням, где пара стареющих евнухов налила каждой по черпаку жидкой каши. Инэвера прочла в глазах Мелан и остальных желание поставить ее в конец. И с легкостью уступила. Бессмысленное противостояние ничего не даст. Лучше выглядеть кроткой по мере постижения правил най’дама’тинг.
Инэвера не получила и половины плошки, ей достались водянистые остатки со дна котла. Но даже это она едва успела проглотить, прежде чем Мелан явилась по ее душу.
– Уже почти рассвело, – заявила Мелан. – Дама’тинг скоро пойдут в шатер, и забери нас Най, если мы опоздаем.
– В шатер? – переспросила Инэвера.
Мелан взглянула на нее, как на слабоумную:
– На рассвете шарумы возвращаются из Лабиринта, и раненых отправляют в шатер. Дама’тинг лечат их, а мы помогаем.
Инэвера вспомнила вопли раненых шарумов, что накануне проникали сквозь полотняные стены, и представила себя окруженной мужчинами, которые истекают кровью и ревут от боли, в то время как она помогает дама’тинг кромсать и латать их плоть.
У нее закружилась голова, к лицу прихлынул жар. Жидкая каша подступила к горлу.
Мелан влепила ей затрещину. Каша и желчь исторглись фонтаном, осквернив каменный пол; от стен отлетело эхо. Девушки обернулись на звук, глядели холодно. Дама’тинг отсутствовали, а евнухи, как обычно, немы.
– Эверамовы яйца, найди же свой центр! – вскипела Мелан. – Для дама’тинг нет дела серьезнее, чем врачевание. Мне уже запретили посещать Палату Теней. Если шарум потеряет хоть каплю крови из-за твоей слабости, дама’тинг выпьют из меня стократ больше!
Она придвинулась и понизила голос до шепота:
– А я тогда отрежу тебе соски и заставлю сожрать!
Инэвера уставилась на нее, осмысливая услышанное. Мелан не дала ей времени на ответ, схватила за руку и потащила в Каземат. Девушки быстро умыли руки и лица, облачились в белое и снова построились. Мелан препроводила Инэверу к выходу, где они встретились с дама’тинг, которая вывела их из дворца. Вскоре они дошли через Подземный город до катакомб под шатром дама’тинг Каджи, где дождались рассветного пения дама с минаретов Шарик Хора.

Содействие дама’тинг в их врачевании оказалось делом кровавым и жутким, опасения Инэверы полностью подтвердились. В ушах звенело от криков и воплей – орали как шарумы, слишком страдавшие, чтобы принять свою боль, так и Мелан и дама’тинг, которые бранили ее за медлительность.
Один раз она несла кувшин с инструментами, замоченными в едкой жидкости, по сравнению с которой кузи показалось бы пустяком, споткнулась и пролила несколько капель. Мелан ударила ее по лицу на глазах у Кевы и еще одной дама’тинг. Ни та ни другая не сказали ни слова, их больше волновали инструменты, а не ее распухшая скула.
Воин, что лежал перед ними на столе, забился в агонии, когда они срезали черную ткань вокруг глубокой раны в животе. Невесты бросили осколки керамических защитных пластин в пальмовую корзину, и те, от крови мокрые, звякнули.
Кева швырнула Мелан пару шелковых шнуров:
– Привяжи его.
Мелан взяла один и протянула Инэвере второй:
– Пошевеливайся и делай, как я. – Она намотала шнур на кулаки, оставив между ними отрезок длиною в предплечье.
Обдумывать инструкции было некогда, потому что Мелан с поразительными скоростью и грацией накинула шнур на запястье воина, отпрянула и выпрямила его руку, воспользовавшись принципом рычага. Тот попытался вырваться, но Мелан знала, под какими углами его плечо слабее всего, и не позволила.
– Живо! – крикнула она, когда мужчина неуклюже простер к ней другую руку.
Инэвера рванулась вперед, пытаясь повторить действия Мелан. Захватила шелковой петлей запястье шарума, но толком не поняла, куда шагнуть и как переместить свой вес по примеру Мелан. Шарум нанес ей удар слева, и затрещина Мелан показалась поцелуем.
Инэвера рухнула на пол, Кева зашипела и погрузила два напряженных пальца в плечевой сустав воина. Его руку свело судорогой, и у Инэверы появилось время, чтобы расправить шнур и повторить попытку. Кева раздраженно глянула на Мелан, а та, в свою очередь, молча и яростно уставилась на Инэверу. Они зафиксировали воина распростертым. Дама’тинг силком влила ему в глотку сонное снадобье, и вскоре он обмяк. Невесты резали, не обращая внимания на кровь и другие, более гадкие жидкости, что пятнали их белоснежные одежды.
– Это не поможет, – выдохнула Кева спустя какое-то время.
– Без магии хора ему не выжить, – согласилась вторая невеста и посмотрела на Мелан. – Отнеси его в катакомбы.
Мелан кивнула, и они с Инэверой взялись за ручки носилок, что свисали с краев операционного стола. Воин был куда тяжелее обеих девушек, вместе взятых, но Инэвера привыкла к тяжелому труду и не сбилась с шага. Асави метнулась вперед, открыла люк, и дама’тинг повела их вниз, в темноту.
Асави дождалась, когда Инэвера и Мелан спустятся, и захлопнула крышку, оставила их в кромешном мраке. Тот царил, пока Кева не воспользовалась светящейся демоновой костью и не осветила путь к каменной палате с еще одним операционным столом. В стену была врезана стальная дверь, Кева отперла ее ключом, который висел у нее на шее, и их взорам явилось нечто вроде набора кусков угля и почерневших костей. Алагай хора. Она выбрала средних размеров кусок и затворила дверь, та мелодично щелкнула: сработал запирающий механизм.
– Отсос, – скомандовала Кева.
Мелан подогнала устройство из трубок и мехов, управлявшееся ножной педалью. После чего вставила трубку в открытую рану воина, чтобы перекачивать кровь в стеклянный сосуд, а Инэвера принялась ритмично давить на педаль.
Дама’тинг очистила края раны, сперва убрала кровь, а после выбрила участок вокруг. Пока они трудились, Асави приготовила кисточки и плошку с чернилами.
– Инэвера, подойди ближе, – позвала Кева.
Асави сменила ее за педалью, и Инэвера подошла к невестам, стараясь не помешать.
Не глядя на нее, Кева заговорила:
– Сначала сифонная метка, ее рисуют на северном краю раны. – Она окунула кисточку в чернила и начертила странный символ.
Инэвера смотрела во все глаза и ждала, что чернила засияют, но этого не произошло.
– Дальше – метки для силы, стойкости и крови. – Кева быстро нарисовала их, расписывала плоть шарума по часовой стрелке и наносила метки в соответствии с частями света.
– Теперь их нужно объединить. – Кева начертила четыре одинаковые метки в промежутках так, что получился восьмиугольник.
Покончив с этим, она подала знак второй дама’тинг, которая выставила осколок демоновой кости. Едва кость приблизилась к ране, метки Кевы и в самом деле яростно вспыхнули.
– В метках нет магии, – объяснила Кева, – но они вытягивают ее из кости демона и заставляют силу алагай служить цели Эверама.
Инэвера смотрела с разинутым ртом, как смыкается плоть шарума. Рана затягивалась, как сливаются воедино две пригоршни воды. Через считаные мгновения от нее остался лишь шрам. Новая плоть оказалась бледнее, не будучи тронута ни солнцем, ни песчаными бурями, и выглядела даже здоровее, чем кожа вокруг нее.
– Хвала Эвераму, – благоговейно прошептала Инэвера. – С такой магией шарумам не придется умирать.
Кева печально покачала головой:
– Если бы! Самые тяжелые раны не исцеляет даже магия хора, а за наше могущество приходится платить. – Она кивнула на демонову кость, которая раскрошилась в руке второй дама’тинг. – Лечение – самое дорогостоящее применение магии, к нему не прибегают без острой нужды. Пусть алагай – бедствие, которому не видно конца, но их костей меньше, чем жизней, которыми мы расплачиваемся за их сбор. Эту силу нужно использовать экономно.
– И тайно, – строго добавила вторая невеста. – Шарумы и так чересчур беспечно относятся к своим жизням. Одному Эвераму известно, каких вершин глупости они достигнут, если узнают о нашем могуществе. Пусть лучше выздоравливают естественным путем, когда возможно.
Кева кивнула:
– Этого мы подержим отдельно от братьев – одурманенным и как бы «поправляющимся».
– Но разве он не нужен, чтобы защищать нас от алагай? – удивилась Инэвера.
Мелан прыснула, и Кева зыркнула на нее:
– Спасибо тебе, дочь, за то, что добровольно вызвалась отнести этого воина в шатер и весь оставшийся день отстирывать бидо.
Мелан напряглась, но поклонилась:
– Прошу прощения за непочтительность, мать.
Кева махнула рукой:
– Принято. Захвати с собой Асави.
Девушки подхватили носилки с исцеленным шарумом и понесли прочь из палаты. Вторая дама’тинг освещала им путь костью демона. Не зная, что делать, Инэвера застыла столбом.
Когда все ушли, Кева вновь повернулась к ней:
– Мелан плохо воспитана, но права. Копье Пустыни защищают не воины, а меченые стены. Пока Избавитель не явится вновь, алагай’шарак останется лишь поводом для мужской гордыни, унося жизни ради побед, которые ничего не стоят.
Инэвера округлила глаза от услышанного кощунства. Соли и Касаад рисковали собой в Лабиринте каждую ночь. Все ее деды, дядья и прочие предки по мужской линии на три столетия погибли в Лабиринте, она всегда считала, что и ее сыновей ждет та же участь. Это не может быть сугубо мужской гордыней.
– Разве не сказано в Эведжахе, что нужно убивать алагай любой ценой?
– В Эведжахе сказано, что нужно любой ценой повиноваться шар’дама ка, – поправила Кева. – А шар’дама ка приказал убивать алагай.
Инэвера открыла рот, и Кева подняла палец, повелев ей молчать.
– Но шар’дама ка мертв уже три тысячи лет и унес в могилу боевые метки. В Лабиринте еженощно гибнет больше мужчин, чем рождается за день. До Возвращения нас были миллионы. Сейчас осталось меньше ста тысяч, и все из-за мужчин с их нелепой забавой.
– Забавой? – переспросила Инэвера. – Как может быть забавой защита городских стен от демонов во время священного алагай’шарак?
– Стенам не нужна защита, – объяснила Кева. – Каджи построил Копье Пустыни с двумя мечеными стенами: наружной – по древнему городскому периметру, и внутренней – для защиты оазиса и окрестных дворцов и племен. Между ними – Лабиринт, возведенный на руинах внешнего города. – Она сделала паузу, неотрывно глядя Инэвере в глаза. – Ни одну стену ни разу не проломили.
Инэвера озадаченно уставилась на нее:
– Но как же демоны попадают каждую ночь в Лабиринт?
– Мы пропускаем их, – пророкотала Кева. – Шарум ка распахивает ворота настежь и держит, пока Лабиринт хорошенько не засеется, а потом запирает демонов в Лабиринте для мужской охоты.
Инэвера почувствовала себя примерно как после затрещины Мелан. Голова пошла кругом, и она уперлась ладонью в стену, чтобы устоять на ногах.
– Дыши, – скомандовала Кева. – Найди свой центр.
Инэвера подчинилась, задышала глубоко и ритмично, успокаивая и тело, и колотящееся сердце.
Это помогло, но не настолько, чтобы полностью избавиться от накатившего гнева. Часть ее хотела бить по лицу все мужское население города. Она считала Соли и отца храбрецами, а еженощную жертву, которую они приносили, входя в Лабиринт, – священной. Но если достаточно просто закрыть ворота…
– Вот… недоумки, – выдавила наконец Инэвера.
Кева кивнула:
– Но недоумки они или нет, а най’дама’тинг не вправе несерьезно относиться к их жертве.
Инэвера вспомнила о наказании, которому Кева подвергла Мелан, и покраснела. Поклонилась.
– Я понимаю, мать.
– Мать? – вскинула брови Кева.
Инэвера закусила губу.
– Разве не так обращаются обрученные к невестам?
От глаз Кевы разошлись лучики, что Инэвера сочла улыбкой.
– Нет. Мелан сказала так, потому что она моя дочь.
Час от часу не легче.
– Вы назвали матерью Кеневах…
– Правильно, – кивнула Кева. – Я наследница дамаджи’тинг.
У Инэверы сжалось сердце. Кева всегда казалась строгой, но справедливой. Не другом, наверное, но и не врагом. Но теперь…
– Дыши, – снова повелела Кева и подняла руку в ожидании, пока Инэвера обретет центр. – Я тебе не враг. Я выросла со знанием того, что занимаю среди дама’тинг второе место во власти, но давно смирилась с мыслью, что не наследую матери во главенстве над женщинами из рода Каджи. Мелан еще предстоит принять эту истину и согнуться под ее ветром, и я молю Эверама, чтобы со временем ей это удалось.
Умиротворяющая ладонь Кевы сменилась наставленным пальцем.
– Но не заблуждайся. Я не враг, но и не друг. Для грамотного, сильного и смиренного перед лицом Эверама руководства дама’тинг из рода Каджи нужна особенная женщина – такая, как моя мать. Если окажется, что ты недостаточно сильна, грамотна или смиренна, чтобы выжить и облачиться в белое… – она пожала плечами, – значит, такова инэвера. 
От щек Инэверы отхлынула кровь, но она сосредоточилась на дыхании и сохранила свой центр.
– Да, дама’тинг.
– Хорошо, – произнесла Кева. – Ступай за мной.
Она вышла из палаты, и Инэвера последовала за ней в потайные ходы Подземного города, которые вели к дворцу дама’тинг. Большинство туннелей освещалось метками, что тянулись вдоль стен непрерывными линиями вверху и внизу.
В апартаменты дама’тинг их впустил тот самый евнух, с которым Кева заговорила накануне, – обнаженный, в одних золотых кандалах. Лишенный ядер, он обладал, однако, внушительным мужским органом, и Инэвера невольно приковалась к нему взглядом.
– Что, хорош? – улыбнулась Кева. – Хавель – мой любимец, опытный любовник и верный слуга. Но боюсь, сейчас тебе придется отвести от него глаза. Ты познаешь его мастерство напрямую при обучении постельным пляскам.
«Обучении постельным пляскам?» Инэверу захлестнула волна тревоги, хотя за ней скрывалась и толика любопытства.
Кева не дала ей времени на размышление. Взяла квадратный ящичек с мелким белым песком и тонкими палочками. Сверху и снизу имелись пазы, позволявшие сдвигать панель и разравнивать песок. Кева протянула Инэвере палочки:
– Утром ты видела, как я нарисовала пять меток. Начерти их.
Инэвера сжала губы, но взяла палочку и закрыла глаза, чтобы зримо представить каждую метку. Она нарисовала восьмиугольник, как сделала Кева, поставила метку в каждом углу. Четыре разные, а пятая, четырежды повторенная, соединила их. Инэвера держала палочку близко к концу, как перо, четко работала гибким запястьем по ходу начертания извивистых символов. Закончив, с гордостью подняла глаза.
Кева мучительно долго изучала ее труды. Потом буркнула:
– Шарусак тебе дался лучше. Силу удержат только две метки, да и то еле-еле.
Инэвера приуныла, а невеста сдвинула панель, уничтожая ее работу, и взяла палочку.
– Начнем с сифонной метки. Это – клыки демона. – Кева нанесла на песок две кривые отметины, а Инэвера склонилась и пристально всмотрелась. – Они соседствуют с каждой меткой или скрываются в ней, притягивают в символ магию. Окончательную форму этой силе придают очертания метки.
Она продолжила рисовать, держа палочку за дальний конец.
– Посмотри, каким прямым остается мое запястье. Я двигаю кисточку плечом, а не кистью. Самые сильные метки получаются, когда рисуешь их непрерывной линией, а это нельзя сделать одним запястьем.
Кева быстро нарисовала сифон, и Инэвера поняла, насколько слабой оказалась ее память. Она покраснела от стыда, но Кева ничего не заметила, разровняла песок и вернула ей палочку.
– Еще раз.
Инэвера повиновалась, но держать палочку, как показала Кева, было неудобно, и во второй раз метки получились даже хуже.
Кева снова стерла рисунок. Ее глаза не выражали ничего.

Когда Инэвера вернулась в Каземат, рука у нее ныла от палочки, а мочевой пузырь готовился лопнуть. Ее одежда еще была запятнана кровью шарума.
Но все это воспринималось как бы издалека, она без труда игнорировала телесный дискомфорт. Мелан и Асави оказались заняты, и Инэвера в конце концов смогла помочиться и выкупаться.
Нашлись ароматические масла и мыльные брикеты, инструменты для ухода за ногтями и шершавые камни для очистки кожи. Девушки демонстративно проигнорировали ее, когда она взяла бритву и завершила работу, которую они начали накануне, – сбрила с головы последние клочья волос и довела ее до абсолютной гладкости. На ощупь кожа показалась чужой.
Но если тело расслабилось, то сознание Инэверы выворачивалось наизнанку. Все, что она знала и во что верила, либо отпало, либо предстало ложью. Ничто не имело смысла. Ничто не выглядело важным.
За обедом Инэвере чудилось, будто она вышла из самой себя. Она смутно осознавала свое тело. Прислуживая дама’тинг, бросалась к ним по первому знаку, а после с той же скоростью исчезала. Забавно, но женщинам, похоже, именно этого и хотелось, и она управлялась лучше, когда действовала бездумно. Впрочем, ей было и не о чем думать, ибо она отчаянно продолжала искать точку опоры или непреложную истину. Даже Эведжах, на котором ее воспитали и который некогда считался истиной абсолютной, обернулся писанием субъективным, а великие деяния Каджи и законы, что вывели из них дама’тинг, явились ее умственному взору как есть, без прикрас. Эведжах’тинг включал в себя мнение Дамаджах о мирообразующих событиях, порой значительно отличавшееся от мужского.
Где правда? В словах Каджи или первой Инэверы? Или и там и там – сплошные ложь и полуправда? Важны ли события, произошедшие тридцать три века тому назад?
Она затосковала по материнским рукам, по спокойствию на душе, которое испытывала, когда Соли ерошил ее густые черные волосы. Но волосы сгинули, а с ними и Соли. Быть может, она еще увидит его, но он, скорее всего, погибнет в Лабиринте до того, как она станет – если вообще станет – дама’тинг. Она сожалела даже о Касааде и его пьяных дружках-шарумах. Вправе ли она судить мужчин, которые вынуждены еженощно идти в Лабиринт на бессмысленный бой с полчищами демонов?
Однако, несмотря на боль и внутреннюю сумятицу, Инэвера поняла: будь у нее возможность движением руки зачеркнуть два последних дня, она бы этого не сделала. Она прожила во мраке девять лет, и перед нею впервые забрезжил свет.
Магия. Ее обучают магии хора.
Инэвера вспомнила свое отвращение при виде крохотной косточки демона, которой Кева освещала путь в комнату предсказаний. Неужели с тех пор прошел всего один день? Казалось, что целая жизнь. Сейчас же ей хотелось одного: зажать в руке такую кость и одним махом исцелить раненых мужчин.
Глухие удары сердца понудили ее вновь задышать ритмично, в согласии с центром. Вскоре тело расслабилось, и она сумела выступить из него вторично. Оставшись в вихре проблем и вопросов, она сочла их теперь похожими на летящий песок – помеху, которую можно проигнорировать.
Не издавая не звука, она встала в конец очереди най’дама’тинг, и на этот раз евнухи наскребли ей полную плошку. Она поела в тишине и вместе с другими девушками вернулась в Каземат.
«Найди свой центр!» За завтраком Мелан рыкнула на нее перед оплеухой. Инэвере почти захотелось, чтобы она повторила – исключительно ради припоминания чувства.
Что значит – найти свой центр? Что значит быть дама’тинг? Действительно ли эти женщины не чувствуют ничего, заглядывают в будущее и принимают решения, несущие жизнь или смерть мужчинам и женщинам, – и живут при этом, как Дамаджи, в роскошных дворцах и не знают ни в чем отказа?
По возвращении в Каземат дама’тинг предоставила девушкам заниматься своими делами, пока не померкнет меточный свет. Она затворила дверь и звучно щелкнула запорами. Инэвера пошла к своей койке, на которой оставила Эведжах’тинг.
Она не замечала Мелан, пока не обнаружила, что летит. Она крепко ударилась о пол, и вспышка боли вернула ее в чувство.
Вскинув взгляд, она уперлась руками, чтобы встать. Остальные девушки окружили их с Мелан, как в купальне. Старшая приблизилась.
Инэвера вздохнула. «Только не снова».
– Мне поручено преподавать тебе шарусак, – объявила Мелан. – Я не увижу Палаты Теней, пока ты не научишься!
Инэвера медленно пятилась и натолкнулась спиной на живое кольцо, кто-то выпихнул ее вперед.
– «Хвост скорпиона»! – крикнула Мелан, плавно нагнулась и обвила рукой бедра Инэверы, свою же ногу стремительно отвела назад, подняла по дуге и метко ударила ею в лицо.
Ошеломленная Инэвера опрокинулась навзничь. Ей понадобилось несколько секунд, чтобы прийти в себя и встать. Мелан осталась в той же позе.
– «Хвост скорпиона»! – скандировали девушки, становясь так же. – «Хвост скорпиона»! «Хвост скорпиона»!..
Инэвера сохранила ровное дыхание и с удивлением обнаружила, что не боится. Мелан собралась задать ей трепку, но сопротивляться бессмысленно. Вряд ли ей нанесут непоправимый ущерб, да и в любом случае делать нечего. Лучше пока стерпеть и научиться – чему получится.
Ее центр был крепок, когда она приняла позу «Хвост скорпиона» – устойчивую, несмотря на то что лицо стремительно покрывалось потом.
Мелан рассвирепела пуще прежнего – видимо, ждала слез и мольбы. Инэвера на миг пожалела ее. Кости, призвавшие Инэверу, метнула родная мать Мелан, наследница Кеневах. Что она думает доказать гневом и ревностью?
– «Увядший цветок»! – выкрикнула Мелан, ударив быстро и низко.
Закаменевшие пальцы ее правой руки вонзились Инэвере в живот.
Возникла тупая боль, Инэвера перестала чувствовать ноги и повалилась на пол.
– Важно знать не только как бить, – проговорила Мелан. – Надо понимать куда.
Не успела Инэвера восстановить контроль над телом, как Мелан опрокинула ее навзничь и прижала коленями руки, удерживая их в беспомощном и безопорном состоянии.
Она с силой вдавила костяшки указательных пальцев в виски Инэверы.
Через мозг словно проскочила молния. Перед глазами заплясали световые вспышки, Инэвера втуне дернулась, забыв о дыхании.
Казалось, прошла целая вечность, прежде чем Мелан подалась назад и встала. Инэвера осталась лежать, дыша медленно, пока заново не обрела свой центр.
– «Увядший цветок», – повторяли девушки и плавно принимали нужную позу. – «Увядший цветок». «Увядший цветок»…
Инэвера поднялась на неверные ноги и скопировала движения.

– Это туннельная гадюка. – Кева показала най’дама’тинг стеклянный ящик.
Внутри, на присыпанном песком днище, лежал полый камень, и в той самой полости свернулась змейка с тускло-серыми чешуйками.
– Под солнцем нет твари опаснее.
Инэвера и остальные обрученные склонились, чтобы рассмотреть. Прошли месяцы, и дни приобрели своеобразную размеренность: начинались с шарусака и лечения раненых шарумов, после чего следовали уроки, которые иногда были общими с другими девушками ее лет, а иногда давались Кевой лишь для нее.
– Какая крохотная, – прошептала она.
– Не обманывайтесь, – предупредила Кева. – После яда туннельной гадюки удар скорпиона покажется нежным поцелуем. Один укус способен убить шарума за считаные минуты. Туннельная гадюка жалит быстро, отползает и ждет, когда жертва умрет. Она может позволить себе ожидание. Другие животные не едят ужаленных ею, иначе тоже погибнут от яда.
Рассказывая, Кева сняла крышку и закатала по локоть шелковый рукав. Она держала за хвост песчаную мышку. Та отчаянно пищала и извивалась, чуя беду. Кева уронила ее в гадючий ящик перед камнем.
Змея мгновенно развернулась и бросилась на мышь, но, как ни была проворна, Кева оказалась быстрее. Ее рука неуловимо для глаз схватила змею позади головы и вынула из ящика. Та поначалу забилась, но Кева держала крепко, ворковала над ней и поглаживала по голове, пока змея не успокоилась.
– Мы можем заставить гадюку обнажить клыки, если надавим на основание черепа.
Она нажала большим пальцем, и выдвинулись два кривых клыка, ранее прятавшиеся в своде пасти. На столе стоял стеклянный пузырек, прикрытый тонкой пленкой. Кева проткнула ее клыками.
– Мешочки с ядом расположены с обеих сторон головы, тут и тут, – показала она. – Если надавить, они опорожнятся в наш сосуд.
Она сделала, как сказала, и в пузырек упало несколько капель. После Кева вернула пленницу в стеклянный ящик, змея мигом свернулась и, медленно поводя головой, уставилась на мышь. Та вытаращилась в ответ, оцепенела вся, кроме носа, который с точностью повторял танец змеиной головы. Наконец змея нанесла удар, укусила только раз и втянулась в каменную пещеру, оставив мышь извиваться в песке. Через несколько секунд мышь затихла.
– Даже после дойки на клыках сохраняется яд, которого более чем достаточно, чтобы убить, – прокомментировала Кева, когда змея выскользнула из полости за добычей. Пасть приоткрылась, готовая заглотить мышь целиком. – Гадюка наестся, выспится, и завтра к этому времени ее мешочки снова наполнятся ядом.
Кева подняла пузырек, в котором яда и было-то капли три.
– Этого хватит, чтобы убить всех присутствующих. Кто скажет, как приготовить противоядие?
Несколько девушек подняли руки, но Инэвера успела первой.

Инэвера и другие девушки стояли на коленях, образовав кольцо вокруг горы подушек. Спины выпрямлены, взоры – внимательны. К най’дама’тинг присоединилось и несколько даль’тинг в черных головных платках – этих девушек прислали на учебу во дворец дама’тинг перед отправкой в великий гарем.
Кева сняла белые одежды, даже покрывало и капюшон. Под ними оказались прозрачные лосины, они обтекали ее голени и бедра, как лавандовый дым, и заканчивались ножными браслетами с мелодичными золотыми колокольцами над голыми ступнями. Накрашенные ногти были бледно-лиловыми, в тон одежде. Просвечивал и топ, свободный в области крепких грудей; стройная талия обнажилась, имея на себе лишь золотую цепочку, на которой висели черный бархатный мешочек с хора и фиал. Ничем не прикрытое лоно гладко выбрито, как и вся ее кожа; нетронутыми остались брови и густая грива черных волос, что ниспадали блестящими локонами и были забраны в золото. Незримым осталось только лицо: непроницаемая лиловая шелковая вуаль подчеркивала лавандовый цвет прозрачного наряда.
В задней части комнаты зазвучала ритмичная музыка в исполнении трио пожилых евнухов, вооруженных зурной, томбаком и кануном. Кева подала знак, подошел Хавель. На мускулистом теле евнуха не оказалось, как всегда, ничего, кроме золотых кандалов и шелковой набедренной повязки, которая свисала, как флаг, с огромного затвердевшего члена. Взгляды многих девушек, и в том числе Инэверы, устремились к нему, словно металл к магнетиту. Инэвера поежилась, чувствуя себя неуютно.
Дама’тинг рассмеялась:
– Как видите, Хавель уже готов исполнить свои обязанности. Но мужчину необходимо довести до безумия и только потом разрешить ему расчехлить копье.
Она взяла Хавеля за руку и с подворотом швырнула его на подушки, использовав собственный вес евнуха.
Затем начала танцевать. Бедра покачивались в такт музыке и не сбивались с него даже под дополнительный ритм, который она выбивала в маленькие латунные кимвалы, закрепленные на больших и указательных пальцах. Золотые колокольцы на лодыжках и ручные браслеты усиливали колдовское воздействие по мере того, как она обходила ложе из подушек, переступая ногами уверенно и быстро, как в шарусаке. И в самом деле многие ее движения повторяли те, что регулярно отрабатывались в предрассветные часы.
Хавель смотрел на нее зачарованно, как мышь на туннельную гадюку. Набедренная повязка грозила треснуть, то же творилось с мощными мышцами, которые напряглись и обозначились отчетливо, а жилы неистово пульсировали.
Так продолжалось, пока у Инэверы не закружилась голова. В помещении стало жарко и сладко пахло благовонным курением; она раскачивалась в такт музыке и нескончаемой дроби, которую выбивала дама’тинг. Другие девушки очаровались не меньше, и все напряженно следили, как дама’тинг подкрадывается к жертве.
Наконец Кева сделала ход, метнулась к подушкам и сорвала с Хавеля набедренную повязку, дабы обнажить его горделивое копье. Она провела по нему пальцем, и безъязыкий евнух застонал. Кева сняла с поясной цепочки фиал, капнула на ладонь маслом и растерла, ее руки сделались скользкими.
– Повествуя о ночах, когда она возлежала с Каджи, Дамаджах описывает семь приемов, – сказала дама’тинг и взяла Хавеля за член. – Смотрите внимательно, я покажу все.
Вскоре Хавель запрокинул голову, вновь застонал, но невеста крепко сдавила его орган у основания похожей на гриб головки и принялась ворковать, дожидаясь, когда он успокоится.
– У Хавеля нет ядер, но они будут у мужчин, с которыми вы возляжете. В их чреслах заключены грядущие поколения красийцев, и Эведжах предписывает не проливать и не проглатывать ни капли семени.
Священнодействия дама’тинг снова и снова ставили Хавеля на грань, но она всякий раз терпеливо восстанавливала его самообладание, прибегая к сдавливанию.
– Приемов семь, – повторила дама’тинг и оседлала евнуха, – но возлечь с мужчиной можно семьюдесятью семью способами. Вот первый, называется «дживах сверху». Мало просто двигаться вверх и вниз на его копье. Вы должны… вращаться.
Она показала как, применив недавние танцевальные па.
– Если вы властвуете над мужскими чреслами, возлежа на подушках, то властвуете и над мужчиной, – изрекла дама’тинг, – а заодно обеспечиваете и собственное удовольствие. Большинство мужчин, дай им волю, едва соображают, куда совать, и сношаются, как собаки.

Бессчетные часы обучения постельным пляскам не прошли бесследно: у Инэверы заломило мышцы, едва она напрягла их на утреннем шарусаке. Из-за латунных кимвалов на кончиках пальцев появились мозольки, а пятки покраснели от волдырей. Потом обработает пемзой в купальне.
Но, несмотря на скованность и боль, Инэвера чувствовала в себе силу. Она не была столь сильна, даже когда переносила через базар огромные штабеля корзин. Она приготовилась выполнить шарукин, но Кева не разделась. Вместо этого подозвала девушек, чтобы встали вокруг, и кликнула мускулистого евнуха. На сей раз явился не Хавель, а другой, по имени Энкидо.
Он, как все евнухи, изъяснялся на сложном языке жестов, который входил в программу обучения най’дама’тинг. Дама’тинг умели быстро подать своим слугам развернутые команды, а в редких случаях, когда нуждались в ответе, получали не менее обстоятельный.
Но на этом сходство кончалось. В отличие от других евнухов, Энкидо всегда был одет в черное, хотя и носил золотые кандалы в знак служения, а также красное покрывало, которое означало, что до прихода во дворец дама’тинг Энкидо руководил боевой подготовкой шарумов, считался знатоком шарусака и мастером сражений в Лабиринте. Говорили, он убил много алагай, стал отцом многих сыновей и обучил много воинов, до того как угодил под чары дама’тинг и добровольно расстался с ядрами и языком.
Инэвера слышала, что он не снимал черных одежд, потому как скрывал ужасные шрамы, полученные в бытность шарумом, но, стоило дама’тинг ударить в ладоши, и он сбросил одеяние. Инэвера громко ахнула в унисон с девушками помоложе.
Шрамы были, но давно побледнели – скорее доблестные отметины, чем уродливые изъяны. Девушек потрясли не они, а татуировки на выбритой коже, под которой играли мышцы. Все тело было расписано черными линиями и маленькими кружками, они восходили по конечностям и покрывали торс, шею и голый череп.
Кева тоже сбросила одежду, и они, обнаженные, встали друг против друга, хотя вуаль, как обычно, осталась на дама’тинг. Кева тронулась с места, и Энкидо напал с неожиданной, пугающей скоростью. Он весил вдвое больше, но это ничуть его не замедлило, они схватились, и он быстро подчинил ее себе, оторвал от пола и лишил точки опоры.
Но дама’тинг не смутилась. Она немного сместилась и двумя пальцами ударила его в вытатуированную на груди точку Рука евнуха мгновенно ослабла, и Кева отвела ее, как ручонку малыша-ходунка, после чего высвободилась и опрокинула соперника на спину.
– Все создания Эверама управляются линиями силы и точками схождения на стыке мышц, сухожилий, костей и энергии, – объяснила дама’тинг. – Это места великой силы, но они же – самые уязвимые. Достаточно дотронуться правильно – и ослабеет даже сильнейший.
Она подала знак, и воин снова атаковал, на сей раз не обхватывал ее, а осыпал градом молниеносных пинков и ударов, похожих на выпады туннельной гадюки.
Но дама’тинг отклонялась, как пальма на ураганном ветру, и он ни разу не попал в цель. Наконец, за миг до пинка, она почти ласково надавила на точку, обозначенную на его опорной ноге. Та подкосилась и, хотя Энкидо устоял и быстро выпрямился, лишилась силы и перестала держать. Он балансировал на другой и поднял для верности руки в ожидании команды дама’тинг.
Но та повернулась к девушкам.
– Энкидо прошел подготовку в Шарик Хора и был величайшим мастером шарусака, какого видели шарумы Каджи за сотню лет. Никто из его племени не мог с ним сравняться, а алагай дрожали, когда его видели. Дама’тинг много раз благословляли своих дочерей его семенем, от них-то он и узнал о нашем искусстве. Но эти знания оставались для него под запретом, сколько он ни молил. Дамаджах учит, что тайны плоти нельзя доверить ни одному мужчине. Наконец дама’тинг сжалились над ним и сказали, что наши секреты будут стоить ему языка и свободы. Он тут же переломил о колено копье, а острием лишил себя языка и мужского достоинства – и корня, и ядер. Истекая кровью, он положил их к ногам дама’тинг. Перестал быть мужчиной, но его излечили и благословили правом участвовать в вашей подготовке. Вы должны его всячески почитать.
Инэвера и прочие девушки, как одна, поклонились Энкидо. Он же, хотя был лишь евнухом, окинул их суровым взглядом наставника, который оценивает своих най’шарумов, и когда заговорил жестами, девушки быстро подчинились.

Инэвера положила руку на Эведжах’тинг, но в книгу не заглянула. Закрыла глаза и повторила священные стихи:

И из металла святого Дамаджах выковала три священных
                                                               сокровища Каджи.
Первым был Плащ;
Святой металл под молотом стал гибкой нитью,
Что вшили в белый шелк тончайший с невидимости метками.

Она трудилась месяцы
По воле Эверама,
Пока Каджи в наряде оном не ускользнул от взоров алагай
Легко, перстам ее подобно, что, канисовым смазанные маслом,
Ласкали его кожу.

Вторым стало Копье;
Святым металлом, расплющенным до тонкости веленя,
и с метками, что вытравили в нем,
Обернуто древко из хора за семьдесят и семь витков.
И тот же лист она взяла для острия,
Осыпала его, сплавила с прахом хора
По семь раз семьдесят разов
В огне пучины Най.
Она трудилась год
По воле Эверама,
Покуда кромка с напылением алмазным
Не взрезала бы шкуру Най самой.

Корона, наконец.
Святой металл изменен с двух сторон,
Тая сонм сил, благословленный ею;
Соплавленный с венцом, что ею вырезан
Из черепа князя демонов.
Там девять острых княжеских рогов,
При каждом – самоцвет, чтоб мощь собрать.
Она трудилась десять лет
По воле Эверама;
И вот коснуться дум Каджи не смог и сам
Властитель демонов,
Не смел и подступить он, коль не желал шар’дама ка.

Получив эти сокровища, Каджи стал самым грозным из воинов,
И Най князья трусливо
Бежали с поля боя всякий раз, как он брался за Плащ.

Кева кивнула, когда Инэвера закончила, и указала на верстак, где стояли сосуды с металлической стружкой, приготовленной к плавке. Рядом собрались най’дама’тинг.
– Драгоценные металлы лучше проводят магию, чем простые. Серебро надежнее меди, золото вернее серебра. Но переход никогда не бывает совершенным. Всегда что-то теряется.
Она посмотрела на Инэверу:
– Что драгоценнее золота?
Инэвера замялась, но не взглянула на остальных в поисках подсказки. Мотнула головой:
– Приношу извинения, дама’тинг. Я не знаю.
Кева издала смешок.
– Ты и впрямь была бы ровней тезке, если бы знала. Дамаджах, да будет она благословенна, поведала много тайн в священных стихах. Но в мудрости своей утаила прочее, чтобы не украли соперницы. С тех пор прошли тысячелетия, и многое утрачено – метки невидимости, силы Копья и Короны, а с ними и святой металл. – Она взяла сосуд. – Поэтому начнем с меди…

Через несколько недель Инэвера стояла перед посеребренным стеклом и мягким карандашом рисовала себе метки вокруг глаз. Она тысячу раз чертила символы из Эведжах’тинг, в том числе перевернутые, зеркальные, чтобы полностью овладеть мастерством.
Девушки постарше, включая Мелан и Асави, продвинулись дальше карандаша. Они носили на лбах изящные венцы из меченых монет, но первый венец Инэверы остался недоделан, лежал в поясном мешочке и представлял собой гремучий набор недомеченных монет и золотой проволоки.
Она закончила рисовать, и Кева внимательно изучила ее труды, крепко взявшись за подбородок и резко меняя угол зрения. Она ничего не сказала, ограничилась слабым удовлетворенным выдохом, однако для Инэверы он значил больше, чем самая цветистая похвала. Найдись в ее работе малейший изъян, дама’тинг высмеяла бы перед всеми, заставила умыться и рисовать заново.
Инэвера содрогнулась, когда дама’тинг окунула палец в небольшую чашу с черной жидкостью, которая напоминала чернила, но по одной вони ясно, что это вытопленный демонов ихор.
Он оказался теплым, Кева легчайшим касанием мазнула ей лоб, но жжения, вопреки опасениям Инэверы, не возникло. Немного защипало, как от статического разряда, и она ощутила магию, которая поползла по коже, притянулась к карандашным меткам и заплясала вдоль тонких штрихов.
А затем глаза ожили. Инэвера задохнулась от новых ощущений и утратила центр. Тусклый меточный свет в помещении смылся сиянием, оно хлынуло из каждого угла, потекло по полу и просочилось в стены, окутало аурой Кеву и девушек. Это свет Эверама, поток энергии, которой они алкали каждое утро при упражнении в шарусаке; пламень в их центрах, наделяющий жизнью и силой все живое. Это бессмертная душа.
И она видела ее так же четко, как солнце.
– Хвала Эвераму во всей его славе! – Инэвера упала на колени, сотрясаясь в плаче под лучами радости и красоты.
– Положи руки на пол, – велела Кева. – Пусть слезы текут свободно, иначе они размоют карандаш и все исчезнет.
Инэвера немедленно уперлась ладонями в пол и ужаснулась при мысли, что может лишиться драгоценного дара. Слезы капали на каменный пол, рождали крохотные воронки в курившейся по ала магии. Она ожидала насмешек от Мелан и других девушек, но царило молчание. Несомненно, все они были так же потрясены, когда впервые узрели свет Эверама.
Когда ее перестало трясти, Кева бросила на пол шелковый носовой платок, Инэвера аккуратно промокнула глаза и встала. Остальные безмолвно наблюдали.
Кева указала на каменный пьедестал, гладкая поверхность которого была изрезана десятками меток. Кое-где они прикрывались отшлифованными камнями. Инэвера уже видела, как дама’тинг использует этот пьедестал для управления светом и температурой, но комплекс действий оказался слишком сложен для ее понимания.
Однако теперь, когда глаза омылись светом Эверама, она рассмотрела силу, что текла по сети. Узор, казавшийся загадкой секундой раньше, стал ясен, как детская игрушка-головоломка.
– Убавь свет, – приказала Кева. – Для этого урока он не понадобится.
Инэвера мигом повиновалась, передвинула одни полированные камни, а другие убрала в небольшой таз.
Меточный свет померк, но зрение Инэверы только обострилось, когда избавилось от ненужной яркости, и в свете Эверама все стало даже отчетливее.
– Меченое зрение сослужит тебе бесценную службу, пока будешь постигать наше ремесло, – проговорила Кева. – Оно запрещено только в глубоких кельях Палаты Теней, где вырезают кости.

Пролетели месяцы, Инэвера с головой погрузилась в учебу. Проснувшись, отрабатывала шарусак, потом помогала дама’тинг врачевать, а затем шла на уроки истории, рисования меток, приготовления ядов и снадобий, пения, танцев и соблазнения. Девушки по-прежнему ее избегали, особенно после того, как застали за вырезанием по деревянным костям, в котором она на годы опередила многих рожденных для белых одежд.
И каждый вечер ее избивала Мелан, прикрываясь упражнением в шарусаке. Прошло полгода, но Кева оставалась не вполне довольной успехами Инэверы, и Мелан по-прежнему отказывали в посещении Палаты Теней.
Каждую ночь Инэвера спала одна, обладая лишь Эведжах’тинг, который прижимала к груди, тогда как другие девушки шептались во тьме или делили постель и обменивались ласками. Даже во сне ей исправно являлись семь костей, что определили ее судьбу со дня Ханну Паш. Она бы рыдала, но не хотела доставлять удовольствие Мелан и Асави, которые всегда лежали вместе по соседству.

Инэвера стояла с гордым видом, пока Кеневах осматривала большие чаши. Там, в песке, Инэвера нарисовала самые сложные круги, какие ей приходилось чертить. Каждый состоял из сорока девяти меток, что связаны для содружественной работы. Между чашами стоял ее учебный ящик с единственной меткой в центре.
Метки отчетливо читались в мелком желтом песке, но мастерство Инэверы ни разу не подвергалось настоящему испытанию, и она не знала, удержат ли они силу.
Кева стояла рядом с матерью, рассматривала метки, но ни произносила ни слова. И незачем. О многом говорило уже то, что она сочла Инэверу достойной испытания на предмет хора, хотя ее обучение длилось меньше двух лет.
Наконец Кеневах кивнула:
– Задерни шторы.
Инэвера подчинилась, и дамаджи’тинг извлекла из бархатного мешочка с хора большую кость демона. Сколько же крови шарумов пролилось ради этой кости?
Она сложила руки лодочкой, и Кеневах опустила туда бесценный фрагмент алагай хора. Инэвера впервые в жизни прикоснулась к кости демона, и хотя Эведжах’тинг предупредил, чего следует ждать, ощущение все равно оказалось чуждым. Ладони закололо от силы, которая привлекла к себе кровь, как магнетит притягивает железо.
Она осторожно и благоговейно положила кость на метку между чашами, и метки засветились. Сначала слабо, а потом все ярче по мере того, как извлекали силу из кости. Песок потемнел, но они разожглись золотым светом. Круги начали вращаться. Сперва еле дрогнули, и Инэвера решила, что ей померещилось, но скорость наросла, возник водоворот, как в кастрюле, если сильно помешать ложкой. Круги перетекали один в другой, превращались в восьмерку.
Кость демона скрылась в этой воронке, последовала яркая вспышка, и чаши почернели. Во мраке перед Инэверой заплясали краски, дезориентируя и кружа голову.
– Готово, – известила Кеневах. – Раздвинь шторы.
Инэвера пошла через темное помещение, она спотыкалась и больше полагалась на память, чем на зрение. Нащупала толстые складки, раздернула шторы и наполнила комнату светом.
Затем вернулась к Кеневах и Кеве и ахнула при виде чаш, купающихся в лучах солнца. Песок исчез, бесследно пропала и кость демона, что лежала между ними. Левая чаша наполнилась прозрачной водой. Правая – кускусом, от которого поднимался пар, впору подать на стол.
Готовясь к испытанию, Инэвера постилась шесть дней, утром и вечером обходилась глотком воды из чашечки для кузи. У нее пересохло в горле, а в пустом желудке поселилась тупая боль. От аромата кускуса в нем заурчало.
Кеневах вскинула брови:
– Твой пост скоро кончится. – Она протянула Инэвере две палочки из слоновой кости с отделанными золотом и каменьями ручками. – Если метки точны, желудок насытится с первой палочки… – Она вынула золотой потир, инкрустированный алмазами, и погрузила его в воду. – А вода покажется чистейшим, сладчайшим питьем из всего, что ты пробовала, и утолит жажду, едва смочит горло.
Кеневах мрачно посмотрела на Инэверу:
– Если же нет… ты умрешь, как только дотронешься языком до того или другого.
По спине Инэверы пробежали мурашки. Дрожащей рукой она приняла потир.
– Это обязательно?
Кеневах покачала головой.
– Можешь отказаться, но пройдут годы, прежде чем я снова потрачу на тебя хора – если сочту нужным.
Инэвера нашла свой центр, и дрожь в ее пальцах унялась достаточно, чтобы держать палочки. Она плавно поднесла кускус ко рту.
Начала жевать и округлила глаза. Всепоглощающий голод, от которого ее шатало, исчез. Новая сила заструилась по телу, она подняла кубок и отпила.
Кеневах улыбнулась, и глаза ее вспыхнули, как только Инэвера осушила чашку. Та и вправду никогда не пила такой сладкой и бодрящей воды. Казалось, она приложилась к реке самого Эверама.
Дамаджи’тинг забрала у Инэверы палочки с потиром и передала их Мелан. Ноздри девушки раздулись, и Инэвера позволила себе легкую усмешку. Она не умерла, и Мелан теперь не помешает ей получить доступ в Палату Теней.
– Прошу вас, сестры, – произнесла она ритуальное приглашение, – ешьте и пейте от моих щедрот, ибо все мы дети Дамаджах.
Мелан взяла из чаши немного кускуса и поспешила смыть пищу глотком воды.
– Дети Дамаджах.
Кева наполнила чашку для Кеневах, престарелая дамаджи’тинг ловко орудовала палочками, за раз набрала полный рот и не уронила ни зернышка. Она сосредоточенно прожевала, затем отпила воды и чуть погоняла во рту. Наконец проглотила ее, затем осушила чашку.
– Дети Дамаджах.
Дамаджи’тинг отложила все, что держала, в сторону и повернулась к Инэвере.
– Назови лучшие проводники магии.
Инэвера помедлила, чувствуя подвох. Дамаджи’тинг могла с тем же успехом спросить, сколько будет дважды два. Глупый вопрос.
– Золото, дамаджи’тинг, – произнесла она, – а после него – серебро, бронза, медь, олово, камень и сталь. Железо не проводит магию. Существует девять драгоценных камней, которые собирают силу, начиная с алмаза, и он…
Кеневах остановила ее жестом:
– Сколько существует пророческих меток?
Снова простой вопрос.
– Одна, дамаджи’тинг. Ибо существует только один Создатель.
Эту метку наносили в центре одной грани на каждой из семи костей, и она направляла бросок.
– Нарисуй ее, – приказала Кеневах, сделала знак Мелан, и та подала кисточку, чернила и пергамент.
Последние месяцы Инэвера рисовала на песке, и кисточка показалась чужеродным предметом, но она безропотно и осторожно смочила ее, стерла излишек чернил о край чаши и принялась чертить на дорогом пергаменте.
Когда закончила, Кеневах кивнула:
– А сколько символов предсказания?
– Триста тридцать семь, дамаджи’тинг, – ответила Инэвера.
Символы предсказания не были метками, скорее словами, которые обозначали повороты судьбы – по одному в центре каждой оставшейся грани и вдоль каждой стороны семи многогранных костей, по которым читали будущее дама’тинг. Инэвера машинально взялась за свой мешочек для хора, где хранились глиняные кости со стершимися за годы усердной учебы ребрами.
У каждой кости было свое число сторон: четыре, шесть, восемь, десять, двенадцать, шестнадцать и двадцать. Каждый символ таил в себе множество смыслов, они зависели от расположения окружающих начертаний и контекста. Эти значения подробно разъяснялись в Эведжах’тинг, но чтение костей больше искусство, чем наука, и постоянно порождало споры среди дама’тинг. Инэвера часто видела, как они пререкались, толкуя расклад. В исключительных случаях для окончательного решения призывали Кеневах. Мнение дамаджи’тинг не смел оспорить никто, но проигравшие не всегда выглядели убежденными.
Кеневах подала знак Мелан, и та положила перед ней чистый лист. Инэвера снова окунула кисточку На этот раз нарисовала символы мельче и закончила не сразу хотя рука ее двигалась точно и быстро. Дамаджи’тинг смотрела через ее плечо и не замедлила кивнуть, когда все было готово.
– Есть ли у тебя глиняные кости? – спросила Кеневах, как требовала того церемония.
Инэвера кивнула и извлекла из мешочка для хора глиняные кубики, которые в самом начале ей выдала дамаджи’тинг. Кеневах взяла их и положила на стол рядом с большим куском слоновой кости. Подняла последний и принялась бить по кубикам, пока от них не осталась пыль с проблесками лака.
– Есть ли у тебя деревянные кости?
Инэвера вторично запустила руку в мешочек и вынула кубики, которые старательно вырезала из деревянного бруска, покрыла символами и отшлифовала песком. На ее руках осталось множество крошечных шрамов от этих трудов.
Когда Кева вручила ей брусок, Инэвера подумала, что труднее всего будет нарисовать метки, но она не имела опыта работы с деревом, и вырезание даже простейших кубиков едва не доказало ее полную несостоятельность. Она порезалась без счета, снова и снова отбрасывала неровные деревяшки, затем отложила и брусок, решив упражняться на мыле, пока не овладеет инструментами.
Со временем простые четырех-, шести– и восьмигранники дались ей легко, однако на десятигранные кости ушли часы, несмотря на имевшиеся в Эведжах’тинг геометрические расчеты, но даже после этого одна сторона осталась чуть больше других и чаще выпадала при броске. Пришлось выбросить свое изделие и начать заново. Чтобы справиться с испытанием на право работать с хора, она должна вручить Кеневах безупречные во всех отношениях кости.
Кеневах тщательно осмотрела их и положила в жаровню. Мелан облила драгоценные, с таким трудом созданные кубики маслом и подожгла. Инэвера ждала этого, но все равно оказалась не готова столь остро ощутить потерю. Теперь уже Мелан взглянула на нее с ухмылкой.
Инэвера глубоко вздохнула, нашла свой центр, и Кеневах снова обратилась к ней взглядом:
– Есть ли у тебя такие же из слоновой кости?
Инэвера в третий раз взялась за мешочек и вытряхнула ей в руки кубики, которые вырезала из верблюжьих зубов, на сей раз вслепую, с глазами, завязанными шелковыми лентами бидо. Времени на них ушло больше, чем на деревянные, – месяцы трудов, и каждый раз, когда ей приходилось испрашивать новый зуб, ее приговаривали к недельной стирке бидо.
Кеневах покатала кости в пальцах, внимательно изучила. Затем невнятно буркнула и с удивительной силой запустила ими в каменную стену. Хрупкие кости разлетелись вдребезги. Она забрала у Инэверы пустой мешочек и бросила его в погребальный костер, где горели деревянные кубики. Бархат занялся пламенем, повалил густой черный дым.
– Ты можешь войти в Палату Теней, – объявила Кеневах и вручила Инэвере новый мешочек для хора красивее первого, из черного бархата и с позолоченным шнурком. – Внутри найдешь восемь алагай хора. Ты вырежешь из них семь костей и сохранишь каждую стружку. Если не наделаешь ошибок – они твои, и ты сможешь пользоваться ими, как сочтешь нужным; если тебе понадобится новый материал, то подвергнешься годичной епитимье за каждую кость.
Палата Теней. Най’дама’тинг говорили о ней только шепотом. Она скрывалась глубоко во чреве дворца, не тронутая светом ни солнца, ни свечей, ни химикатов. Сказывали, в ней так темно, что сперва чудится, будто стены удалены на многие мили, а в следующий миг уже смыкаются. Там царил непроглядный мрак, как во владениях Най, и, если вести себя тихо, можно услышать ее шепот во тьме.
Глаза Мелан стали как у туннельной гадюки, когда Инэвера взяла мешочек.

Мелан сбила Инэверу с ног не раньше, чем двери Каземата закрылись на ночь. Ей было пятнадцать, а Инэвере не исполнилось и одиннадцати. Рост наглядно показывал разницу, хотя и не столь заметную, как при первом появлении Инэверы во дворце.
– Мои кости почти готовы! – крикнула Мелан. – Еще год, не больше, и я надела бы белое покрывало! Самой молодой со времени Возвращения! Но вместо этого я потратила два года, пытаясь научить шарусаку неуклюжую пожирательницу свинины, и только затем, чтобы она вперед меня вошла в Палату Теней! – Она помотала головой. – Нет. Это будет твой последний урок, неудачный расклад. Сегодня я тебя убью.
У Инэверы застыла в жилах кровь. Мелан достаточно озлоблена, чтобы угроза не осталась пустой, но как поступят дама’тинг, если она сдержит слово? Инэвера взглянула на других девушек.
– Я ничего не вижу. – Асави, неизменно верная Мелан, повернулась спиной.
– Я ничего не вижу, – подхватила девушка, что стояла рядом, и сделала то же.
– Я ничего не вижу. Я ничего не вижу…
Фраза повторялась, как названия шарукинов, по мере того как девушки отворачивались.
Мелан хорошо их вышколила. А почему бы и нет? Она внучка дамаджи’тинг и непобедимый среди обрученных знаток шарусака. В ней видели вожака, и она действительно стала бы самой юной дама’тинг со времен Возвращения. Этому помешала только ее родная мать.
Инэвера не понимала, почему Мелан наказали так сурово и на столь длительный срок. Инэвера преуспела в танцах и шарусаке. Ко второму месяцу жизни во дворце ее формы сделались ничуть не хуже, чем у сверстниц. Сейчас, два года спустя, они были не хуже, чем у всех. Кеве давно следовало снять наказание, но она этого не сделала. Почему? Оно не влекло за собой ничего, кроме противостояния с Мелан. Глупа же дама’тинг, если думала, что этим научит ее смирению.
И вдруг ее осенило, она припомнила слова Кевы, сказанные два года тому назад: «Если окажется, что ты недостаточно сильна, грамотна или смиренна, чтобы выжить и облачиться в белое, то такова инэвера ».
Резьба и метки не единственные испытания, преграждавшие путь в Палату Теней. Кева искала для Каджи сильнейшего вожака и поставила на пути Инэверы родную дочь – с ведома или без ведома Мелан.
– «Хвост скорпиона», – прошипела Мелан и рванулась вперед.
Но Инэвера перестала прикидываться слабой. Она смирялась перед Эверамом два года. Пора стать сильной.
Инэвера ни разу не дала сдачи, когда ее избивали. Этим она бы ничего не приобрела. Но она наблюдала, ждала и вынашивала планы. Теперь она знала недостатки Мелан и мысленно тысячу раз провела этот бой.
Инэвера припала к полу, оперлась на ладонь и удерживалась на цыпочках. Ее напряженные пальцы ударили Мелан в бедро на стыке с тазом.
– «Увядший цветок», – произнесла она, когда опорная нога Мелан лишилась силы и соперница повалилась на пол.
Мелан быстро перекатилась и вскочила, помассировала ногу, возвращая ей силу, а Инэвера легко уступила, без намека на ответную агрессию. Девушки, что окружили их кольцом, заглядывали через ее плечо.
– Вы ничего не видите! – взвизгнула Мелан, и они поспешно отвернулись.
Послышалось дружное:
– Мы ничего не видим.
– Повезло тебе, – рыкнула Мелан.
Инэвера лишь улыбнулась в ответ, когда соперница снова ринулась в нападение, и встретила «Капюшон кобры» Мелан умелым ударом в горло, после которого убралась с ее пути.
– «Рваный ветер», – сообщила она, как только Мелан по инерции пролетела мимо, спотыкаясь и судорожно хватая ртом воздух.
Вновь собрались зрители, но Мелан не обратила на них внимания. Развернулась и прыгнула на Инэверу; ее удары и пинки уподобились выпадам туннельной гадюки, сопровождались прицельными тычками в уязвимые точки противницы.
Но Инэвера согнулась и закачалась, как пальма на ветру, отчетливо различив энергетические каналы, когда Мелан нацелилась ей в ступни и глаза. Она снова и снова ломала эти линии, иногда просто лишала ее дыхания и равновесия, а в другие разы закрепляла урок острой болью. Впрочем, была осторожна и не причиняла стойкого вреда. Инэвера никогда не говорила дама’тинг об издевательствах Мелан и остальных девушек, но не рассчитывала на ответную честность. Кева станет искать повода отказать ей в Палате, и убийство или изуродование ее дочери послужит неоспоримым предлогом.
Но с издевательствами покончено. Мелан бросилась вновь, собралась применить «Верблюжий удар», но тот неожиданно претворился в «Бараний рог», и она попыталась лбом расквасить Инэвере нос.
Инэвера поймала Мелан за одежду, отклонилась и подставила левую ногу Она придержала Мелан за плечо; если бы та сопротивлялась, кость выскочила бы из сустава. Мелан, как ожидалось, во избежание этого добавила к броску силу собственной инерции и на лету врезалась в спину Асави. Обе рухнули, а остальные ахнули и отпрянули в стороны.
Мелан издала утробный рык, извернулась, захватила ноги Инэверы в «ножницы», свалила ее и взгромоздилась сверху. Они боролись несколько минут. И вот старшая девушка показала свою силу, обхватила Инэверу сзади и ударила ее лбом о каменный пол, еще и еще. От каждого удара из глаз сыпались искры, звенело в ушах и терялась выдержка.
Инэвере удалось высвободить руку, когда Мелан затянула на ее шее тесемки бидо и пожертвовала контролем ради захвата. И что ей сделает Инэвера одной-то рукой да оседланная? Та резко запрокинула голову, метя Мелан в нос, но противница была начеку, прянула вбок и назад.
На что и рассчитывала Инэвера. Проворно, как огненный демон, она ударила Мелан в ноздри средним и указательным пальцами. Острые ногти впились в нежный хрящ, когда она надавила с силой, грозя начисто оторвать нос.
– Асави поцелует тебя, если от носа останется рваная дырка? – шепнула она.
Мелан была не самой хорошенькой среди най’дама’тинг, но спесью превосходила всех. Она взвыла и отказалась от схватки в пользу красоты. В последовавшей неразберихе Инэвера нанесла ей несколько быстрых ударов, после чего откатилась и вскочила на ноги. Мелан, шатаясь, побрела за ней. Но ничего не смогла сделать, когда «Хвост скорпиона» Инэверы поразил ее в лицо, лишь почувствовала, как хрустнули скула и нос. Мелан тяжело грянулась об пол и с усилием попыталась встать.
– Я думаю, завтра дама’тинг Кева снимет с тебя наказание, когда увидит твое лицо, – подбодрила ее Инэвера и воздела свой новый мешочек с хора. – Мы войдем в Палату Теней вместе. И я изготовлю кости раньше тебя.

Глава 8
Шарумы не гнутся

302–305 П. В. 

Инэвера томилась нервным ожиданием в шатре дама’тинг. Стоял лютый холод, изо рта вырывался пар. Рядом была Кева, а кроме нее – еще три невесты, семь обрученных и четыре евнуха, в их числе и могучий Энкидо. Евнухи облачились в неразличимые в ночи черные одеяния шарумов, вооружились копьями и щитами. Под одеждой скрывались кольчуги, изготовленные дама’тинг, – достаточно прочные, чтобы защитить от укуса демона.
Однако, несмотря на внушительную компанию и знакомое место, Инэвера нервно переминалась с ноги на ногу. Стояла глубокая ночь, а они торчали на поверхности. Эведжах запрещал подобное даже невестам Эверама, но Кева и прочие непринужденно болтали, будто находились в подземном дворце дама’тинг. Логика подсказывала Инэвере, что шансы алагай пройти мимо шарумов в Лабиринте и проломить великую стену ничтожны, но сердце все равно колотилось.
«Страх и боль суть просто ветер», – напомнила она себе, нарисовала в воображении пальму и обрела центр.
Немой Энкидо, что стоял возле полога, поднял руку и выдал пальцами серию жестов.
– Ут!  – сообщила Кева. – Идут.
Все умолкли, и невесты с Кевой во главе выдвинулись вперед. Дама’тинг кивнула Энкидо, тот отвел полог.
К шатру приблизилось полдюжины шарумов, один вел верблюда, ноги животного обмотали толстой черной тканью. Такая же покрывала и его тело, и колеса большой повозки, что он влачил.
После Лабиринта одежда воинов запачкалась, в доспехах появились свежие вмятины, а тяжелые щиты залил ихор. Один чуть прихрамывал, а второй перевязал массивное плечо тряпицей, которая насквозь пропиталась кровью. Лица шарумов прятались за ночными покрывалами, но Инэвера сразу угадала, кто они, по отсутствию рукавов и нагрудным пластинам из зачерненной стали с золотыми солнечными лучами – эмблемой дама Бадена. Инэвера узнала бы Кашива даже без его типичной развязной походочки и белого покрывала кай’шарума, а человека рядом – тем более. Аджин’пал.
Соли.
Она годы не видела брата, но узнала мгновенно даже под покрывалом. В глазах искрилась знакомая смешинка; Инэвера помнила его походку, стать и крепкие руки не хуже, чем саму себя. Она подавила вскрик, но не сумела отвести взгляд.
Рядом фыркнула Мелан.
– У тебя с ними столько же шансов, неудачный расклад, сколько опередить меня в получении покрывала. Это пуш’тинги. Мужчины-любовники. Говорят, шарумам дама Бадена нет равных в бою, но они скорее лягут с козой, чем с тобой.
– И оприходуют лучше, – хихикнула Асави.
– Тихо! – шикнула Кева.
Кашив и другие шарумы остановились перед дама’тинг и низко поклонились. Соли скользнул взглядом по Инэвере, но узнавания не выказал, хотя ее лицо было открыто.
– Встаньте прямо, достославные шарумы, – велела Кева. – Да пребудет с вами благословение Эверама.
Кашив и его спутники выпрямились.
– Эверам велик. Любые честь и слава с Него начинаются и Им заканчиваются. Наши жизни принадлежат Ему и его священным невестам. Нынче первая ночь Ущерба после зимнего солнцестояния. Мы прибыли с оброком от дама Бадена.
Кева кивнула:
– Ваша жертвенная кровь не останется незамеченной Эверамом и его невестами. Какие вы принесли дары?
Кашив поклонился вновь:
– Двадцать девять алагай, дама’тинг.
Кева вскинула брови:
– Двадцать девять? Это не священное число.
И снова Кашив согнулся в поклоне:
– Разумеется, дама’тинг права. Традиционный оброк – двадцать восемь: семь песчаных демонов, семь глиняных, семь огненных и семь воздушных. По одному из всех выводков на каждый столп Небес. – Он сделал паузу, весело сверкнул глазами. – Но дама Баден признателен за благословения дама’тинг, а потому повелел нам устроить особую ловушку. Во имя единого Создателя мы принесли и одного водного демона.
Несколько най’дама’тинг ахнули. Невесты ничем не выдали восхищения, но изменили позы, которые Инэвера прочла легко, как если бы они разразились восторженными криками. Водные демоны слыли великой редкостью в Красии, а некоторые артефакты изготавливаются сугубо из их костей. Одну только воду можно создать заклинанием через частицу хора.
– Эверам доволен вашим даром во имя Его, – произнесла Кева. – Как вам это удалось?
– Дама Баден приказал снести участок Лабиринта, убрать метки и проломить подножный песчаник, который мешает демонам восстать. Мы вырыли глубокий котлован, и дама наполнил его водой из личных запасов, а также заселил рыбой и прочей живностью. На это ушло много месяцев, но в конце концов приманку схватили – в озере поселился водный демон. Он убил моего человека и ранил еще двоих, когда нынче ночью мы вытянули его сетью, и прожил в ночном воздухе намного дольше, чем мы ожидали. В итоге сдох от удушья, а в прочем отношении цел и невредим.
Дама’тинг переглянулись. От них не укрылась цена подвига, достойного Дамаджи. Одна вода чего стоила – отныне испорченная и бесполезная. Поступок свидетельствовал о несметном богатстве дама Бадена… и уровне покровительства, которого он искал.
Дама Баден ничего не делал бесплатно.
– Ваш дар чрезвычайно радует нас, Кашив асу Аврам ам’Гошин ам’Каджи. Доблесть твоя и твоих людей безгранична. Когда придет час, вам будет уготовано вечное блаженство на Небесах. Приведите раненых.
Два человека, пострадавшие сильнее прочих, шагнули вперед, и дама’тинг без колебаний пометили им кожу, после чего извлекли частицы хора для магического лечения. Остальные воины заработали только ссадины и несильные ожоги, с которыми невесты справились традиционными способами.
Когда с делом покончили, Кева снова повернулась к шарумам:
– Отнесите дары в Перегонную Камеру.
Кашив и его спутники двигались с уверенностью людей, не раз ходивших этим путем, выгружали трупы алагай из повозки и уносили их в люк, которого Инэвера раньше не замечала; он открывался в переднем отсеке. Зияющие отверстия в грудных клетках песчаного и воздушного демонов указывали на гибель от жал – стрел величиной с копья, ими стреляли со стен из деревянных скорпионов. Броню глиняных демонов разбили увесистыми камнями, сброшенными в ямы. От запаха прогорклого ихора тошнило.
Огненные демоны, утопленные в мелких лужах, остались без повреждений, как и водный – скользкое скопище рогатых щупалец и острых чешуек. Его пасть была огромна по сравнению с телом, и отвратительные зубы налезали рядом на ряд.
Как только все закончилось, Кева подала знак, и Кашив опустился перед ней на колени.
– Четыре вопроса и прошение, – сказала Кева.
Кашив кивнул:
– Благодарю, дама’тинг. Я смиренно принимаю этот дар, хотя мы покорны твоей воле, действуем лишь ради прославления Эверама и не помышляем о награде.
Его слова прозвучали как привычные и давно заученные и напомнили речитатив. Инэвера поняла, что эта встреча наверняка разыгрывается ежегодно – сделка, ставшая ритуалом. О том же говорило и ровное кольцо, которым встали вокруг них все присутствующие.
Кева опустилась на колени против Кашива и сунула руку в мешочек с хора:
– Есть ли у тебя кровь дама?
Кашив извлек полированный деревянный футляр. Внутри оказался фарфоровый фиал тонкой работы. Он передал его дама’тинг, и та вылила содержимое на кости.
– Опусти покрывало. – Кашив подчинился, и она спросила: – Клянешься ли ты в том, что это подлинная кровь дама Бадена и ты говоришь его голосом – его, а не своими словами – при свидетельстве Эверама?
Кашив положил ладони на полотняный пол шатра и уперся меж ними лбом.
– Да, дама’тинг. Я клянусь перед самим Эверамом во имя Каджи и моей чести и упования на Небеса, что это кровь дама Бадена и я точно запомнил его вопросы.
Кева кивнула, подняла руку и довела кости до безобидного свечения. Кашив вздрогнул.
– Тогда спроси, шарум. Кости узнают, если ты лжешь.
Кашив с трудом сглотнул и несколько раз глубоко вздохнул, обрел свой центр во многом так же, как дама’тинг. Их шарусак мог разительно отличаться, но философское ядро – одно.
Кашив посмотрел в глаза Кевы и произнес медленно и четко:
– Что станет моей величайшей потерей в этом году и как мне извлечь из этого выгоду?
– Хорошо сказано, – поздравила Кева. – В прошлом году это были два вопроса.
Ответа дожидаться не стала, затрясла костями, приговаривая по мере того, как они разгорались. Затем метнула и внимательно изучила расклад.
– Этой зимой коз постигнет мор, – изрекла она. – Весну увидят только две из пяти, да и те слишком ослабнут и потеряют ценность. Скажи дама Бадену – пусть продает отару сейчас и покупает столько овец, сколько сможет себе позволить.
Кашив поклонился и задал второй вопрос:
– Месяц назад, когда мой паланкин пересекал город, в меня плюнул из толпы хаффит. Как мне найти его и свершить правосудие?
Инэвера отлично знала, что означает «правосудие» дама. Глупец, которому хватило дури плюнуть в дама, его, несомненно, заслужил, но то, что дама Баден потратил столь ценный вопрос на месть, сказало многое о его гордыне.
Кева с полным бесстрастием рассмотрела кости:
– Ты найдешь его на базаре. Палатка стоит в трехстах двадцати шагах на восток от статуи Святой Матери возле ворот Джаддах в районе Ханджин. Он торгует…
Инэвера склонила голову набок, чтобы изучить слабо светящийся узор. «Мускатная дыня», – прочла она.
– …медовыми сластями, – объявила через секунду Кева.
Инэвера оцепенела и снова взглянула на кости, уверенная в правильности прочтения. Она посмотрела на Кеву и не поняла, что преисполнило ее большего страха – то, что дама Баден замучает и убьет невинного, или то, что ее великая наставница ошиблась.
Она заколебалась. Сказать? Нет-нет. Если она укажет на ошибку перед шарумами, это наверняка будет стоить жизни и ей, и всем присутствующим воинам, включая Соли. Дама’тинг не ошибаются.
Она вдохнула, нашла свой центр и промолчала.
Кашив поклонился опять.
– Дама Лакаш пытается отменить исключение, согласно которому личные шарумы дама сражаются в Лабиринте только на Ущерб. Как это предотвратить?
Кева неразборчиво буркнула и в третий раз бросила кости.
– Дама Киван, зять и наследник дама Лакаша, дурно высказался о тебе на совете. Обвини его в оскорблении, убей и возмести ущерб – забери себе в дживах сен его дживах ка, старшую дочь Лакаша Гизу. Женись на ней той же ночью и зачни ей дочь на третий день после церемонии.
Кашив скривил лицо:
– Это подводит меня, дама’тинг, к последнему вопросу дама: Мой пыл не обходит мужчин, но я утратил способность возлежать с женами и оплодотворять их. Как ее восстановить?
Кева фыркнула и отложила кости. Порылась в поясном мешке, откуда донеслось позвякивание закупоренных пузырьков, и наконец извлекла один:
– Нанеси это лично на копье дама перед соитием и скажи ему поторапливаться. – Она швырнула пузырек Кашиву. – Если не поможет, сунь ему палец в задницу.
Кашив с шарумами рассмеялись.
– А прошение? – напомнила Кева.
– Мой господин потерял за год девять дегустаторов отравы, – сообщил Кашив. – Он подозревает кого-то из своих многочисленных сыновей.
– И тратит вопрос на плюющегося хаффита, – заметила Кева.
Кашив низко поклонился:
– Сыновья укрепляют могущество господина, и он не хочет их убивать, а также не думает, что смерть одного остановит других. Он просит потир – роскошный, как подобает по его положению, и обогащенный магией, которая превращает яд в воду.
– Драгоценный дар, – произнесла Кева. – Трудно изготовить.
Кашив улыбнулся:
– Мой господин молится, чтобы с костями водного демона это оказалось легче.
Кева кивнула и встала:
– Можешь идти. Передай господину, что потир будет готов на первый Ущерб после весеннего равноденствия. Мы покажем, как правильно держать эту вещь, чтобы только он мог пробудить магию.
– Щедрость дама’тинг не знает границ. – Кашив прикоснулся лбом к полу и поднялся.
Когда шарумы тронулись с места, Соли оглянулся. На миг он встретился взглядом с Инэверой.
И подмигнул.

Последующие дни были ужасны: Инэвера и прочие най’дама’тинг, что заслужили право посещать Палату Теней, вытапливали плоть демона кислотой и огнем, не задевая хора. Затем кости натерли священными маслами, и най’дама’тинг скандировали бессчетные молитвы Эвераму, пока хора не почернели и не сделались твердыми, как обсидиан.
Мерзкий кислотный раствор нейтрализовали щелочью и получили яд, опасный, если тронуть пальцем, но полный магии, которую могли извлечь дама’тинг. Его слили в большие баки, соединенные с трубами, и жидкость заструилась по стенам дворца, словно по кровеносной системе, – она зажигала меточный свет, управляла климатом и питала бесчисленные заклятия, наложенные в метках по всему дворцу.
От этой работы девушки побледнели, их мутило, руки горели, а глаза слезились, но Инэвера едва обращала на неудобства внимание. Ее сознание было далеко от столь маловажного ветра. Она дышала ртом, скандировала молитвы, и руки сами занимались монотонным трудом, тогда как мысли вились вокруг образа Соли. Она уже годы сильно переживала за него, и сердце сжималось всякий раз, когда в шатер приносили раненых шарумов. Ей было достаточно увидеть его и узнать, что он жив, но подмигивание изменило все. Ему известна ее участь, и он по-прежнему ее любил. Он передаст Манвах, что с нею все благополучно, и успокоит материнское сердце.

Палата наполнилась звоном кимвалов. Инэвера кружила и поворачивалась, уверенно попирая босыми ногами полированный каменный пол. Ей исполнилось тринадцать, а тело уже стало женским – гибким, но с выдающимися формами. Она прищелкивала бедрами на Хавеля, и тот опешивал при каждом выпаде.
Младшие девушки завороженно следили. Теперь Инэвера давала начинающим уроки постельных плясок, хотя наличие бидо означало, что и сама она еще не постигла их полностью.
Бидо указывало на девственность. Священный закон предписывал обрученным с Эверамом хранить ее до получения покрывала. В первую ночь дамаджи’тинг сломает ее плеву и завершит бракосочетание с Эверамом, и Инэвера станет полноправной невестой.
На вторую ночь она будет вольна любить любого мужчину или предмет, какие приглянутся, – кто и что они по сравнению с объятиями Эверама? Игрушки.
Извиваясь перед евнухом, Инэвера перехватила его взгляд. Евнух полностью поддался ее чарам: глаза блестели, голова качалась в такт ее движениям. Он принадлежал ей.
Хавель был идеальным самцом – дама’тинг не потерпели бы меньшего от евнуха-угодника – с красивым лицом, горделивым подбородком и мускулистым, лоснящимся от масла телом. Обученный с малых лет массажу и прочим приемам, какими мужчина может доставить женщине удовольствие, он обещал оказаться искушенным любовником. Шептались, что им пользуются почти все дама’тинг и он постоянно получает снадобья для укрепления мужской силы, а также строго соблюдает режимы положенных упражнений и сна. За последние десять лет едва ли не каждая новоиспеченная дама’тинг призывала его на вторую ночь в свои покои, и ни одна не пожалела.
Однако, будучи способной оценить красоту евнуха, Инэвера не испытывала к нему ни малейшего влечения – не больше, чем к безупречной мужской статуе. Если другим девушкам не терпелось в полной мере освоить постельные пляски, то Инэвера не для того годами отрабатывала мастерство, чтобы расходовать его на полумужчину. Она, скорее, легла бы с хаффитом.
Она завершила демонстрацию и построила младших; затем помогла им правильно ставить ноги и отрабатывать повороты и щелчки, основу постельных плясок.
После занятия Инэвера перешла в купальню и глубоко вдохнула пар, горячая вода заструилась по мышцам. Мелан и Асави омывались там же и подчеркнуто игнорировали ее, но за те многие месяцы, что миновали с победы Инэверы над старшей девушкой, большинство най’дама’тинг изменило свое отношение к ней.
– Помыть тебя, сестра? – Джазира держала наготове мокрую тряпицу со слоем ароматического мыла.
Она была двумя годами старше Инэверы и только что прошла испытание на право войти в Палату Теней.
Инэвера махнула ей, веля уйти. Такие предложения звучали все чаще, по мере того как ее сила росла, а Мелан – убывала. Как и предсказывала Кеневах, другие девушки убоялись ее, шептались о том, что она станет когда-нибудь дамаджи’тинг. Инэвера могла набрать себе служанок, на что было готово большинство най’дама’тинг, – и даже сделать из них подружек по подушке, дабы грели ее ночами. Но Инэверу не интересовали эти вещи. Девушки не чурались ее, как некогда, но и не стали подругами.
Инэвере больше всего на свете хотелось поговорить с матерью. Или с братом. Это единственные люди, кому она доверяла.
Одеваясь, Инэвера посмотрела на Мелан:
– Ты в палату, сестра? Можем пойти вместе.
Мелан наградила ее яростным взглядом, и она позволила себе слабую ухмылку.
– Лыбься покамест, неудачный расклад, – прошипела Мелан. – Сегодня я закончу кости, а завтра приму покрывало.
Она хищно осклабилась, но Инэвера лишь мило улыбнулась в ответ.
– Я все равно стану дама’тинг раньше тебя, – пообещала та.

Девушки сидели полукругом перед Кевой в аванзале Палаты Теней – семь обрученных, рассчитывающих на белое покрывало.
Вырезанию всегда предшествовал урок, и одеяние дама’тинг казалось кроваво-алым из-за меточного света – единственного, какой дозволялся в Палате.
Во время занятия Мелан ерзала и кусала губы, вертела в руке бархатный мешочек с костями и желала скорее вернуться к резьбе.
Так было всегда. Инэвера и Мелан вместе вошли в Палату Теней, но, несмотря на то что Мелан обрабатывала Инэверу годами и выставляла ее на посмешище, она всерьез восприняла угрозу той закончить кости первой. Изо дня в день, едва Кева завершала урок, Мелан срывалась в Палату, а выходила всегда последней, когда дама’тинг объявляла конец рабочего дня. Инэвере казалось, что она слышит сквозь толстые каменные стены неистовый скрежет инструментов соперницы.
Если Мелан получит покрывало первой, это создаст угрозу… вероятно, смертельную. Все обрученные слышали обет Инэверы закончить первой, и если слова окажутся пустыми, сгинет вся ее власть, приобретенная над девушками после поражения Мелан. Более того, Мелан получит почти безграничные привилегии дама’тинг, и ее возможности убить Инэверу многократно умножатся. Среди невест Эверама непременно найдутся те, кто ее поддержит.
Наконец девушек отпустили, и они устремились по холодному каменному проходу в длинный туннель с многочисленными палатами для резьбы. Меточного света здесь не водилось, но Мелан и прочие светили себе недоделанными костями, от которых исходило багровое сияние. В Палате разрешалось только оно, да и то не сразу. Его следовало заслужить ручным трудом. Без света девушки не увидят ни инструментов, ни собственных рук, ни костей.
Венцы для метки зрения запрещались в палатах, их оставляли снаружи. Инэвера подслушала, как в Каземате шептались о девушке, которая однажды попыталась пронести свой венец, чтобы вырезать кости при свете Эверама. Ей выкололи глаза и выгнали из дворца дама’тинг.
Инэвера шагала неспешно, девушки скрывались в палатах. Кева запирала за ними двери, и слабый меточный свет просачивался лишь в нижнюю щель. Огни гасли один за другим, и Инэвера в итоге дошла до своей палаты, ориентируясь только на это свечение. Кева закрыла за нею дверь, она скинула одежду и заткнула щель, чтобы остаться в полной темноте.
Инэвера тоже могла извлечь свет из костей, но предпочитала не делать этого в Палате Теней. Эведжах’тинг предупреждал: даже меточный свет способен без надобности ослабить кости. Дамаджах вырезала их в кромешном мраке, и Инэвера не видела причины поступать иначе. «Эведжах направит твои руки, если достойна», – гласила священная книга.
Она опустилась на колени во тьме и в молитве обратилась к своей тезке, достала кости с инструментами для нанесения меток и положила их в аккуратный ряд через равные промежутки. Она закончила четырехгранную и шестигранные кости, теперь занималась восьмигранной. Работала медленно и скрупулезно: придание формы, шлифовка, резьба – и все это в ритме с дыханием.
Прошло время. Она не знала сколько. Ее вывел из транса звон, что разлетелся в тишине палаты.
Мелан доделала кости.
Инэвера быстро убрала хора в мешочек и отложила инструменты. На сегодня работа закончена. Она глубоко вздохнула несколько раз и вышла из палаты.
Девушки уже окружили Мелан, ее лицо сияло в меточном свете. Она подняла повыше кости и наслаждалась возгласами восхищения и зависти. Завидя Инэверу, послала ей холодную победную улыбку.
Инэвера улыбнулась в ответ и вежливо поклонилась.
Они собрались в учебной комнате. Мелан преклонила колени, най’дама’тинг образовали за нею полукруг. Вскоре в помещение потянулись и дама’тинг, образовали внешнее кольцо. Пришли почти все невесты из племени. Кеневах прибыла последней, шагнула в центр и опустилась на колени к внучке лицом. С непроницаемым видом она достала древнюю, затертую колоду карт, перетасовала. Тишину нарушал только шорох.
Дамаджи’тинг положила между собой и Мелан три карты рубашкой вверх. Подала Мелан нож, и та полоснула себя по руке, излила кровь на кости. Метки слабо засветились.
Кеневах указала на первую карту. Мелан трясла костями, пока те не вспыхнули ярким огнем; тогда она метнула их на пол, рассыпала, как учили. Инэвера напряженно всмотрелась, но обзор был доступен только Мелан и Кеневах.
– Семерка копий, – объявила Мелан чуть погодя.
Кеневах указала на следующую карту, и Мелан метнула вновь.
– Дамаджи черепов.
И в третий раз.
– Тройка щитов.
Кеневах кивнула, так и не дрогнув лицом.
– Сегодня одна невеста сообщила мне, что носит под сердцем дочь. Кто это?
Мелан снова бросила кости. На этот раз она дольше изучала расклад. Затем посмотрела на собравшихся дама’тинг и уронила каплю пота со лба.
– Дама’тинг Элан, – выдохнула наконец, назвав младшую невесту, которой предстояло родить наследницу.
Ни слова не говоря, Кеневах перевернула первую карту. Най’дама’тинг ахнули при виде семерки копий. У Инэверы сжалось сердце.
Вторая карта – Дамаджи черепов. Сердце Инэверы было готово выпрыгнуть из груди.
Кеневах перевернула третью, и раздался дружный судорожный вздох. Это оказалась дамаджи’тинг воды.
Кеневах с силой ударила Мелан по лицу:
– Здесь нет беременных невест, глупая девка! – Она выхватила у Мелан кости, подняла к свету и присмотрелась. – Халтура! Расточительство! Для освещения сойдут, но больше ни на что не годны! Деревянные кости, которые ты вырезала, когда едва надела бидо, и то были лучше! Где восьмигранник?
Мелан утратила центр, на лице застыла маска ужаса. Внучка Кеневах молча достала из мешочка с хора восьмигранную кость и протянула ее дамаджи’тинг.
Инэвера даже со своего места увидела, что это корявое безобразие.
Кеневах сунула кости Мелан под нос:
– Каждая из них – год твоей жизни. Их покажут солнцу а ты вернешься к слоновой кости. Когда изготовишь три безупречных набора – возвратишься в Палату Теней и станешь вырезать по хора в год, пока не изготовишь все заново. Каждую кость изучат перед тем, как выдать материал для следующей, и помоги тебе Эверам, если найдется хоть малейший изъян.
Мелан выпучила глаза, и потрясение исчезло с лица под грузом осознанной участи и стыда. Инэвера глубоко вздохнула, обрела свой центр и подавила улыбку, которая грозила растянуть губы.
Кеневах швырнула кости в руки Мелан и указала на выход. Мелан уже рыдала не таясь, но встала и потерянно вышла. Асави горестно вскрикнула и бросилась следом, но Кева схватила ее за руку и грубо дернула назад.

Снаружи ждали младшие най’дама’тинг. Они задохнулись при виде плачущей Мелан и мигом построились. Процессию замкнули Кеневах с невестами и обрученными.
Они дошли до самой высокой башни дворца дама’тинг. Мелан поднималась недостаточно быстро, и Кеневах с удивительной силой толкнула ее. Девушка не раз падала, и Кеневах пинала внучку, пока она не вставала и не возобновляла подъем по винтовой лестнице. Наконец она вышла на высокий балкон, откуда открылся вид на Копье Пустыни.
– Вытяни руку, – приказала Кеневах, и Мелан повиновалась.
Остальные столпились кто на балконе сзади, кто в верхней палате башни. Пальцы девушки крепко сжимали драгоценные кости – итог труда, на который ушла половина жизни.
– Разожми, – велела Кеневах.
Час был поздний, и солнце клонилось к закату, но все еще заливало балкон ярким светом Эверама. Мелан со всхлипом подчинилась, разжала пальцы и позволила солнечным лучам ударить в кости.
Результат не заставил ждать. Кости сверкнули, занялись огнем и разгорелись добела. Мелан пронзительно крикнула.
В мгновение ока все закончилось. Рука Мелан дымилась, а кожа почернела там, где не расплавилась. Пальцы склеились со второго по четвертый, и Инэвера увидела обугленные костные вкрапления.
Кеневах обратилась к Кеве:
– Обработай и перевяжи ей руку, но без магии. Пусть носит знак своего провала, он будет напоминанием ей… – она повернулась, и ее взгляд упал на другую обрученную, – и остальным.
Все най’дама’тинг, кроме Инэверы, ахнули и попятились.

После краха Мелан Инэвера выкинула из головы дрязги най’дама’тинг и сосредоточилась на учебе. Она преуспевала, познавала травы и магию хора, давала уроки шарусака и постельных плясок, преподавала азы маленьким девочкам, которые приступали к подготовке в возрасте пяти лет.
В очередное солнцестояние она снова увидела Соли и подмигнула в ответ, он довольно сощурился. Воспоминание об этом она лелеяла полгода.
Через год Мелан изготовила три набора кубиков из слоновой кости и вернулась в Палату Теней. Кева искусно залечила ей руку, но кисть осталась искалеченной и потеряла былую ловкость. Мелан отрастила длинные острые ногти, чем придала ей сходство с когтистым отростком алагай. Най’дама’тинг приходили в ужас как от вида самой Мелан, так и от осознания риска, которому подвергались все, кто вожделел белое покрывало.
Но если прочие девушки страшились Мелан и ее клешни, Инэвера считала и то и другое пшиком – кучей верблюжьего навоза, которую она уже обогнула. Не отвлекаясь ни на что, она медленно и методично работала над костями. Тот факт, что она трудилась в кромешной тьме, просочился сквозь стены Палаты Теней и пошел гулять в массы; о ее работе шептались за едой и в коридорах. Прошел слух, что так не делала ни одна дама’тинг, даже Кеневах. Многие в этом узрели знак, что Инэвера и впрямь избрана Эверамом и должна сменить стареющую дамаджи’тинг.
Но разговоры – лишь ветер, Инэвера игнорировала их, блюдя свой центр. Труд в темноте пройдет впустую, если она станет самоуверенной, как некогда Мелан.

– Я обездолила его жен, – призналась однажды вечером дама’тинг Элан, когда Инэвера подавала ей чай.
В то самое утро Элан умыкнула красавца-кай’шарума, чтобы благословить себя дочерью.
От каждой дама’тинг ждали как минимум одной наследницы. Отцов тщательно отбирали – исходя из их ума и силы, выбор и время определялись костями. Когда дама’тинг находила мужчину, за ним посылали паланкин и доставляли в сокровенный дом наслаждений, который невесты держали за пределами священного дворца, куда не проникал ни один мужчина с целыми ядрами.
Дураков, способных отказать дама’тинг не было, к ним отправлялись даже пуш’тинги, ибо невесты, опытные в травах и постельных плясках, способны удовлетворить любую прихоть. Мужчины уходили от них выдоенными, шатаясь и без малейшего понимания, что зачали дочь, которую никогда не увидят.
Редкая невеста не злорадствовала на сей счет.
– Его дживах уже никогда его не насытят, – глумливо протянула Элан. – Он обречен мечтать обо мне до скончания дней и молить Эверама, чтобы я снова станцевала для него. А я могу, – подмигнула она. – У него твердое и выносливое копье.
Посредством таких излияний многие дама’тинг сблизились с Инэверой, они поверяли девушке свои секреты и старались сдружиться с нею. После фиаско Мелан она прослыла среди невест наследницей Кеневах. Одни, как Элан, старались произвести на нее впечатление. Другие норовили подмять ее под себя или предлагали дары, чреватые неминуемой расплатой.
Инэвера держала очи долу, а уши отверзнутыми и отвечала уклончиво. Интриги обрученных остались в прошлом, но хитросплетение козней в среде невест еще предстояло постичь, и свить бидо по сравнению с этим не труднее, чем заплести косу.
– Твои постельные пляски ценятся даже среди дама’тинг, – ответила она Элан.
«Невысоко», – добавила про себя, но центр оставался на месте, и дама’тинг не угадала ее истинных чувств.
– Он в жизни не увидит ничего подобного, – согласилась Элан.
Инэвера отвернулась, но только с тем чтобы наткнуться на холодный взгляд Асави, что смотрела на нее через комнату. Будучи на два года старше Мелан, Асави недавно приняла покрывало, и Инэвера держалась подле нее начеку, чтобы не дать повода оскорбиться. Асави и Мелан, разделенные дверями Каземата, уже не обнимались по ночам, но Мелан часто вызывали в новые покои Асави днем, и Инэвера не сомневалась в сохранности их постельной дружбы.
Однажды на рассвете, в пятый год обручения, Инэвера работала в шатре дама’тинг и услыхала знакомый возглас, что возвестил о прибытии отряда шарумов с ранеными.
– Пропусти меня, пуш’тингова мразь! Это мой сын!
Инэвера похолодела. Она узнала отцовский голос даже через десять лет разлуки.
Приподняла одеяние и, не выказывая ни капли выдержки дама’тинг, побежала в операционную, где обнаружилась знакомая толпа шарумов в одеждах без рукавов и с черными нагрудными пластинами. Лицо Кашива намокло от слез, он повернулся к Касааду. За обоими стояли воины. Глаза Касаада налились кровью, он пошатывался, – видимо, еще не выветрился кузи, которым распалял себя в Лабиринте.
Помощь оказывали нескольким воинам, но Инэвера увидела лишь одного и с криком бросилась к Соли. Прекрасное лицо брата было в грязи и поту, глаза блестели, кожа побледнела. Коготь алагай распорол ему могучий правый бицепс, почти отхватил руку. Жгут наложили под самым плечом, ткань пропиталась кровью, и Инэвера подумала, что еще больше ею залиты пол Лабиринта и дорога к шатру.
Она обручена с Эверамом и не имела ни имени, ни семьи, но сейчас ей было наплевать. Она осторожно повернула голову брата лицом к себе.
– Соли, – прошептала, отводя его взмокшие волосы. – Я здесь. Я присмотрю за тобой и помогу. Клянусь.
В его взоре возникла тень узнавания. Соли попытался рассмеяться, но вышел только кашель, запятнавший губы кровью. Голос превратился во влажный хрип.
– Это я должен присматривать за тобой, сестренка, а не наоборот.
– Уже нет, брат, – шепнула Инэвера, к глазам подступили слезы.
– Нам не спасти его руку, – послышался голос Кевы. – Ни травами, ни хора. Ее придется ампутировать.
Если она озаботилась несдержанностью Инэверы, то виду не подала.
– Нет! – заорал Касаад. – Хватит того, что Эверам проклял меня и сделал из сына пуш’тинга, – он не превратится вдобавок в калеку! Отправь его в одинокий путь и помолись, чтобы Эверам простил ему пустой расход семени!
Кашив испустил страдальческий вопль, бросился на Касаада и без труда повалил на пол, свирепо прижал голову к полу Друзья Касаада захотели вмешаться, но воины Кашива заступили им путь.
– Соли ничего для тебя не значил! – выкрикнул Кашив. – А для меня значит все!
– Ты испортил его, пуш’тинг! – прорычал Касаад. – Настоящий шарум не станет влачить жалкое существование калеки!
Кева цокнула языком и покачала головой.
– Как будто их кто-то спрашивает. – Она оглушительно хлопнула. – Довольно! Вон отсюда, все! Я досчитаю до десяти, и каждый здоровый шарум, который останется в шатре, до захода солнца превратится в хаффита!
Это подействовало. Лишние воины протиснулись наружу, а Кашив немедленно отпустил Касаада, вскочил на ноги и низко поклонился.
– Я приношу извинения, дама’тинг, за то, что принес насилие в храм врачевания. – Он бросил болезненный взгляд на Соли, упал на колени и приложился лбом к полу. – Я умоляю тебя, достопочтенная невеста, не обратить мои действия против Соли. Даже однорукий он стоит сотни других.
– Мы спасем его, – пообещала Инэвера, хотя это не было ее делом. – Я не дам моему брату умереть.
– Бра?.. – Касаад поднял глаза. – Борода Эверама! Инэвера?!
Его лицо осветилось узнаванием, он рванулся с поразительной скоростью, схватил с пола копье и пинком отшвырнул дочь. Инэвера, застигнутая врасплох, рухнула на пол и вскинула взгляд как раз вовремя: Касаад погрузил острие в грудь Соли.
– Лучше смерть, чем калека-пуш’тинг, которого пощадило мягкосердечие сестры!
Железной рукой Кашив обхватил Касаада за шею и приставил к животу длинный кривой нож. Инэвера метнулась к Соли, но отец ударил точно – брат был мертв.
– Ты не заслуживаешь смерти ни от когтей алагай, ни от копья, – проскрежетал Кашив в ухо Касаада. – Я зарежу тебя, как режет свинью хаффит, и буду смотреть, как из тебя вытекает жизнь. Ты достоин тысячи смертей и обретешь их в бездне Най.
Касаад рассмеялся:
– Я исполнил волю Эверама и выпью из его винных рек на Небесах! «Пуш’тинга с калекой не потерпи» – вот что сказано в Эведжахе!
Подошла Кева:
– Там сказано и другое: «Не пей от сброженного зерна». А еще: «Достоин смерти тот, кто ударит обрученную с Эверамом».
Это правда. Наказание за избиение най’дама’тинг полагалось то же, что и за дама’тинг, – ударившего превращали в хаффита, а после казнили. Пощадить его могла только оскорбленная женщина.
Кева взяла собственный кривой нож и принялась срезать с Касаада черное. Он завопил, попытался воспротивиться, но быстрые точные удары сокрушили его энергетические каналы, руки и ноги обмякли.
– Отныне ты хаффит, Касаад, чье имя не достойно упоминания. Будешь вечно сидеть за вратами Небес, и если Эверам в Его мудрости когда-нибудь сжалится над твоей душой и пошлет ее назад в Ала, молись, чтобы оказаться не таким глупцом в следующей жизни.
Она повернулась к Инэвере, протянула нож. Кашив напрягся, выгнул спину Касаада дугой и сделал его удобной мишенью.
Касаад стенал и молил, но в глазах окружающих не нашлось сочувствия. Наконец он успокоился и взглянул на Инэверу.
– Если ты готова пожертвовать истинным воином из-за однорукого пуш’тинга, быть посему. Сделай это быстро, дочь моя.
Инэвера посмотрела ему в глаза и закипела от ярости. Серебряная рукоятка ножа, твердая и нагревшаяся в руке, увлажнилась от пота.
– Нет, я не убью родного отца, – сообщила она наконец. – А ты не заслуживаешь быстрой смерти.
Она посмотрела на Кеву:
– В Эведжахе сказано, что я могу пощадить его, если захочу.
– Нет! – вскричал Кашив. – Забери тебя Най, девица, но ты воздашь за брата по справедливости! Если твоя плоть слишком чиста, чтобы мараться, – скажи только слово, и я стану твоей карающей рукой!
– Ты понимаешь, что значит – пощадить его? – спросила Кева у Инэверы, не обращая ни малейшего внимания на Кашива. – Эверам оскорблен и должен взять плату кровью.
– Ему заплатят, – холодно бросила Инэвера.
Кева кивнула и туго перетянула жгутом ногу Касаада, которой он ударил Инэверу. Взглянула на Кашива:
– Держи его крепче.
Воин кивнул и усилил железный захват.
Инэвера без колебаний воткнула острый нож в отцовское колено, как делает мясник, когда добирается до сустава. Ее обдало горячей кровью, голень со щелчком отделилась аккурат на стыке костей. Вой Касаада разнесся по всему шатру, но это было в порядке вещей, здесь привыкли к подобному.
Инэвера схватила отца за бороду и оборвала вопли, притянув к себе его искаженное лицо:
– Ты отправишься к Манвах и станешь прислуживать ей. Служить, как будто она дамаджи’тинг. До скончания дней! И может быть, тогда я сжалюсь над тобой и позволю умереть в черном. Но если еще хоть раз ударишь мою мать или не подчинишься ее малейшему капризу, я узнаю об этом и лишу тебя второй ноги, а заодно и рук. Ты проживешь долгую жизнь без конечностей, а когда умрешь хаффитом, будешь брошен уличным псам, которые пожрут и высрут тебя.
Кашив уронил Касаада, тот вновь страдальчески завопил. Воин наставил палец Инэвере в лицо:
– Нога? Нога никчемного дурака-пропойцы? Так-то ты ценишь Соли?
Инэвера схватила палец Кашива и сломала его с той же легкостью, с какой нарушила течение энергии в его ноге единичным ударом костяшкой. Рука подогнулась, и она швырнула воина на спину.
– Ты смеешь судить о моей любви к брату? Думаешь, мои кровные узы слабее твоих семенных?
Кашив ответил ледяным взглядом:
– Моя душа готова к одинокому пути, Инэвера вах Касаад. Я уничтожил много алагай, родил сына и не ударил тебя. Ты вправе убить меня, если хочешь, но ты не откажешь мне в Небесах, как отказала отцу. Я воссяду в великом зале Эверама рядом с Соли и утешу его под струями верблюжьей мочи, которую сестра изливает на память о нем с каждым вздохом этого пожирателя свинины. – Он презрительно усмехнулся. – Бей. Давай же!
В его глазах зажглось безумие, и Инэвера поняла, что таково его желание. Он умолял.
Она покачала головой:
– Прочь отсюда. Я не убью тебя за любовь к моему брату, даже если она превратила тебя в глупца.

Инэвера вернулась во дворец и быстро пошла в Каземат. В этот час там обнаружилось всего несколько девушек, да и они спешили, собирались на занятия. Одно предстояло вести самой Инэвере перед уходом в Палату Теней.
Она заметила най’дама’тинг Шазелль, которая наматывала после купания бидо, и щелкнула пальцами. Шазелль была старше, но вмиг вскочила.
– У меня возникли дела, – заявила Инэвера. – Расскажешь второгодкам об основных травах.
– Конечно, най’дамаджи’тинг. – Шазелль поклонилась и бросилась исполнять.
Най’дамаджи’тинг.
Несомненная наследница Кеневах. Титул не официальный, и любую, кто им воспользуется, наверняка жестоко накажут.
Инэвера ни разу не поручала себя подменить и не имела на это права, но сейчас ей не было ни до чего дела. Важно лишь наконец остаться одной. Она бросилась на свою крошечную койку и разрыдалась. Хотела собрать слезы в фиал для подношения Эвераму вкупе с молитвами о душе брата, но руки тряслись от всхлипов, и исполнить задуманное не получилось. Она зарылась лицом в подушку, чтобы слезы впитала грубая ткань.
Соли не стало. Она никогда не увидит его непринужденную улыбку и красивое лицо, не утешится его словами, не защитится его присутствием. Все упования на будущее исчезли в мгновение ока. Она задалась вопросом, прочла ли это по костям дама’тинг в конце его Ханну Паш.
А Касаад? Оказала ли она миру услугу, сохранив ему жизнь, или он станет еще большей обузой для Копья Пустыни? Прав ли Кашив? Неужели она не сумела отомстить за брата, как он того заслуживал?
Прошло время, звякнул полуденный колокольчик. Палата Теней звала, но Инэвера не встала. Она не пропустила ни дня работы с той секунды, как получила доступ, но правила не принуждали к посещению Палаты. Если ей захочется вырезать кости всю жизнь – ее право.
Наконец дверь Каземата отворилась, и вошла Кева. Остановилась на пороге.
– Довольно, девочка, ты отдала слезам должное. В Копье Пустыни слишком мало воды, чтобы лить ее день напролет. Найди свой центр. Тебя зовет Кеневах.
Инэвера глубоко вздохнула, потом еще раз, украдкой вытерла глаза рукавом. Поднялась на ноги и собралась, хотя в душе еще царил полный разлад.
Кеневах ждала в своем кабинете. От чайника шел пар, и Инэвера, повинуясь знаку, налила им обеим, после чего села напротив дамаджи’тинг.
– Ты не сказала, что твой брат служил Бадену, – проговорила старуха.
Инэвера беспомощно кивнула:
– Я думала, ты не позволишь мне видеть его ежегодно, если узнаешь.
Это равноценно признанию во лжи дамаджи’тинг, но Инэвера не нашла в себе сил подумать о последствиях.
– Скорее всего, я так бы и поступила, – буркнула Кеневах. – И может, благодаря этому он остался бы жив.
Инэвера взглянула, и она пожала плечами:
– Или нет. Кости многое говорят о будущем, но о прошлом молчат.
– «Прошлое ушло, и бессмысленно гнаться за ним», – процитировала Инэвера.
– Тогда почему ты проплакала целый день?
– Моя боль – могучий ветер, дамаджи’тинг. Под ветром гнется даже пальма, а распрямляется, лишь когда он проходит.
Кеневах подняла покрывало ровно настолько, чтобы сдуть пар с поверхности чая.
– Шарумы не гнутся.
Инэвера вскинула глаза:
– Что?
– Они не гнутся и не плачут, – повторила Кеневах. – Шарумы не могут позволить себе эту роскошь в Лабиринте, когда жизнь и смерть разделены на толщину волоска. Там, где мы склоняемся под ветром, шарумы принимают и игнорируют боль. Неподготовленным кажется, что результат одинаков, но это не так. Ураган может сломать даже самое гибкое дерево, существует предел и выносливости шарумов. Когда мука слишком сильна, они отдаются ее источнику в надежде умереть почетной смертью и без слова покорности.
– Кашив хотел такой смерти, – отозвалась Инэвера. – Они с братом были любовниками.
Кеневах пригубила чай.
– Шарумы запирают возлюбленных в Подземном городе, когда отправляются в Лабиринт. Пуш’тинги сражаются бок о бок друг с другом. Благодаря этому воюют умнее, но также острее переживают утрату. – Она посмотрела на Инэверу. – Но ты отказала ему в смерти. Как и отцу, хотя ее требовал Эведжах.
– Эведжах предоставил мне выбор, – возразила Инэвера, – и почему Кашива нужно избавить от тоски по Соли, а я останусь страдать?
Кеневах кивнула:
– В Красии стали слишком легко относиться к смерти. Частый, но незваный гость превратился в старого друга, которого встречают с распростертыми объятиями. Три века назад нас были миллионы, мы заполняли этот огромный город и все окрестности. Мы и тогда воевали между собой, но несколько жизней, отданных за украденные колодцы, были ничем для нас – многочисленных, как песчинки в пустыни. Сейчас же нас мало, как капель дождя, и важна каждая жизнь.
– Алагай… – начала Инэвера.
Кеневах пренебрежительно отмахнулась:
– Алагай уносят жизни, но кормит их наша глупость.
– Алагай’шарак, – уточнила Инэвера.
– Тысячелетия межплеменных усобиц не забываются с заходом солнца, что бы ни говорили андрах и шарум ка, – отозвалась Кеневах. – Они продажны, во всем отводят главную роль Каджи и всячески выбраковывают соперников. Шарум ка стар и по ночам сидит во дворце, оставляет Лабиринт без подобающего вождя, но мы все равно ночь за ночью гоним сильнейших мужей в мясорубку и теряем воинов быстрее, чем они рождаются. Дама’тинг делают все, дабы одарить младенцем каждую плодоносную утробу в Красии, но утроб не хватает, мужчин, настроенных на самоистребление, не догнать.
– Но как же быть? – спросила Инэвера.
Кеневах вздохнула:
– Я не знаю, можно ли что-нибудь сделать. Наше могущество имеет пределы. Вероятно, когда-нибудь ты унаследуешь мое покрывало лишь для того, чтобы засвидетельствовать конец нашего народа.
Инэвера покачала головой:
– Я не приму этого. Эверам нас испытывает. Он не позволит народу пасть.
– Он позволял это на протяжении трех столетий, – бросила Кеневах. – Эверам покровительствует не только сильным, но и хитрым. Возможно, он потерял терпение, видя одних глупцов.

Инэвера продолжала трудиться с хладнокровной точностью, но чем меньше оставалось работы, тем сильнее росло напряжение. Еще неделя – максимум, две, – и она подвергнется испытанию на право надеть покрывало. В четырнадцать лет. Станет самой молодой невестой за столетие.
В памяти возник образ Мелан с изделием, горящим на солнце. Ее крики. Запах горелого мяса и зловонный дым, разъедавший глаза. Даже сейчас, после многочисленных иссечений и, весьма вероятно, неоднократного применения Асави хора, кисть Мелан смахивала на лапу песчаного демона, оставалась обезображенной и в рубцах.
Не то же ли самое уготовано ей? Чутье подсказывало Инэвере, что нет, но даже пророчества Кеневах не давали гарантии.
Она проснулась от кошмарного сна. Сердце бешено колотилось. В Каземате было еще темно, но Инэвера угадала приближение утра и поняла, что больше не заснет. Она тихо соскользнула с койки, сходила по нужде, вынула из стопки свежее бидо и свила его так же резво, как одевается мужчина. Когда зажегся меточный свет, Инэвера была готова и быстро построила младших девушек на шарусак.
Раненых в шатре оказалось не много, и она уже собралась вернуться во дворец, когда прибыли два мальчика в бидо. Один оказался удивительно толст – Инэвера знала, что наставники едва не морили голодом най’шарумов; он поддерживал другого, ниже ростом и гораздо худее, сплошь жилы да кости. Этому на вид не больше десяти; его рука была сломана и выглядела плохо: из рваной раны торчал белый костный отломок, и по безвольно повисшей конечности струилась кровь. Бледное лицо в поту, но он не плакал и самостоятельно дошел до стола, возле которого ждала Кева, готовая вправить кость. Толстяк, едва она кивнула, поклонился и исчез.
Инэвера не раз помогала лечить переломы и знала, какие подать травы и инструменты. Она принесла щедро обмотанную тканью палочку, чтобы мальчик ее закусил. Тот посмотрел на нее стеклянными от боли глазами, и сердце Инэверы пропустило удар.
Она вложила палочку ему в рот:
– Даль’шарумы принимают боль.
Мальчик кивнул, хотя и в смятении. Кева вправила кость, и он впился зубами в ткань, но мигом позже обмяк, уронил челюсть, и палочка выпала. Инэвера решила, что он потерял сознание, и это было бы естественно, но его глаза оставались открытыми и хладнокровно следили, как дама’тинг сводит отломки и закрывает рану. Инэвера впечатлилась. Она насмотрелась на полноправных шарумов, которые отворачивались, когда латали их плоть. Покончив с делом, Кева дала ему сонного снадобья, чтобы заснул и не двигался, а Инэвера приготовила гипс.
– Наставники! – сказала Кева, как сплюнула. – Этот мальчик – последний из рода Джардиров, его отец пал бессмысленной смертью при набеге на колодец Маджах. То, что наши мужчины умирают в ночи, уже достаточно скверно, но я устала штопать мальчишек из шараджа. Многие даже не доживают до Лабиринта, калечатся или гибнут при подготовке. С этим надо кончать.
– Кончим, – отозвалась Инэвера. – Я найду способ.
– Ты? – издевательски усмехнулась Кева. – Небось уже считаешь себя Дамаджах?
Инэвера пожала плечами:
– Разве лучше сидеть сложа руки и ждать ее появления?
Глаза Кевы сузились.
– Следи за языком, девочка. Твои слова близки к святотатству.
– Я ничего подобного не имела в виду дама’тинг, – поклонилась Инэвера.

Инэвера давно могла вернуться во дворец, но осталась подле спящего мальчика, наблюдая за ним. Он хорош собой – возможно, достаточно, чтобы привлечь внимание дама’тинг, но вряд ли он согласится расстаться с ядрами ради должности евнуха. В нем была сила. Она ее чуяла. Потому и сочла необходимым поговорить с ним еще.
Он пошевелился, открыл карие глаза, и Инэвера улыбнулась:
– Юный воин очнулся.
– Ты говоришь, – прохрипел мальчик.
– Разве я животное, чтобы молчать? – осведомилась Инэвера, хотя отлично его поняла.
Дама’тинг не снисходили до разговоров с най’шарумами в шатре. Возлагали эту обязанность на девушек.
– В смысле – со мной, – объяснил мальчик. – Я всего лишь най’шарум.
– А я – най’дама’тинг, – кивнула Инэвера. – Скоро получу покрывало, но пока хожу с открытым лицом и могу говорить, с кем хочу.
Она поднесла к его губам миску с кашей:
– Вас наверняка морят голодом в Каджи’шарадж. Ешь. Это поможет заклинаниям дама’тинг тебя вылечить.
Мальчик кивнул, принялся жадно пить и вскоре осушил миску. Вскинул взгляд:
– Как тебя зовут?
Инэвера снова улыбнулась, вытерла ему рот.
– А ты дерзкий… для паренька, который только-только получил бидо.
– Извини.
Инэвера рассмеялась:
– Дерзость не порок. Эверам не любит робких. Меня зовут Инэвера.
– «Как угодно Эвераму», – перевел тот и кивнул, указывая подбородком на грудь. – Ахман, сын Хошкамина.
Инэвера подавила смешок. Он что, решил приударить за ней, этот малец? Она учтиво кивнула, дивясь и не понимая, что в нем ее притянуло. Не случится ли так, что храброго крепкого мальчугана убьют в учении и жизнь его пропадет зря, не успев начаться, – или его, как Соли, пожертвуют Лабиринту и воле глупцов?

Инэвера вернулась во дворец и сразу направилась в Палату Теней. Откладывать больше нельзя. У нее были вопросы, ответить на которые способны только кости. Она вошла в Палату, выложила инструменты и провела чуткими пальцами по костям, извлекая их из мешочка для хора. Их поверхность, отполированная десять тысяч раз и натертая священными маслами, напоминала стекло, гладкость которого нарушалась только бороздками символов.
Пророческая метка на всех костях плюс по символу предсказания на каждой стороне и в центре оставшихся граней. На одной лишь четырехгранной кости насчитывалось шестнадцать символов. На шестигранной – тридцать. На восьмигранной – тридцать два. И так далее. Инэвера перебирала кости одну за другой, вслепую ощупывала символы, в бессчетный раз проверяла их совершенство. По мере того как множились грани, они становились меньше, но она знала их все, словно вытравленные в ее душе.
Наконец она взяла двадцатигранную кость. Последнюю в наборе. Однако в мешочке лежала еще восьмая, не тронутая с тех пор, как ее вручила Кеневах. Большинство девушек ошибалось по ходу работы и нуждалось в запасной кости. Использовать ее было не зазорно, но «уложиться в семь» считалось особой доблестью, и негодную кость отвергали с великой неохотой. Восьмая будет принадлежать Инэвере, если останется чистой, для магии по ее личному выбору.
Двадцатигранная кость почти готова, осталось вырезать всего три символа. Раньше она работала медленно, осторожно вела резец и чуть царапала поверхность, делала начертание настолько неглубоким, что можно вмиг затереть. Затем ощупывала его и вырезала снова, на этот раз чуть глубже. И еще. И еще. Сто раз, если нужно, пока линии не становились глубокими и наглядными.
Но не сегодня. Нынче она ощутила в пальцах мощь Эверама и принялась резать глубоко. Первый символ начертила одним плавным движением. Это было опрометчиво – глупо, но Инэвера ничего не смогла поделать с собой, перевернула кость и сразу перешла ко второму, такому же крошечному, а после – к третьему. И покончила за секунды с работой, что заняла недели при обработке других граней. У нее затряслись руки, когда она взяла полировальную тряпочку и смахнула стружки; стало страшно ощупывать символы. Вдруг она ошиблась? Вдруг испортила кость? Придется работать еще год, и третьего шанса не будет – без ожогов.
Наконец Инэвера нашла свой центр, осмелилась дотронуться до поверхности и подивилась ее совершенству. Не думая ни секунды, она взяла самый острый резец и полоснула им по перепонке между большим и указательным пальцами, чтобы кровь соединилась с костью и заполнила бороздки. Одновременно она молилась:
– Эверам, Создатель Небес и Ала, Дарующий Свет и Жизнь, твои дети умирают. Мы воюем друг с другом, когда должны объединиться; мы губим наши жизни, когда должны их поддерживать. Как нам вернуть твою милость и спастись от ухода из этого мира?
Шепча слова, она осторожно встряхивала кости в горстях и чувствовала, как те разогреваются по мере оживления магии. Сквозь пальцы засочился свет, окрасил руки в красное, но Инэвере было наплевать. Она ощутила силу, которая зародилась в ладонях, и больше ждать не смогла.
Метнула кости.
Сияя магией, они рассыпались по полу. Инэвера отметила, как неестественно повернулись кубики, ибо расклад диктовался больше метками, нежели законами физики и геометрии. Затем они замерли, некоторые символы потускнели, другие продолжили ярко светиться, а еще больше остались темными. Чтение по ним было равно искусством и наукой, но Инэвере их смысл ясен, как слова, написанные на пергаменте.

Мальчик будет плакать в Лабиринте на 1077-й заре. Сделай его мужчиной, чтобы начать путь к шар’дама ка. 

К лицу Инэверы прихлынула кровь, она глубоко вздохнула, обрела центр. Ей предстоит найти возродившегося шар’дама ка? Значит ли это, что она и правда Дамаджах, как насмехалась Кева? Узнать невозможно, ибо кости могли прочесть будущее других, но не метальщицы.
– «Сделай его мужчиной», – прошептала она.
Смутные символы. Что они означают – традиционную церемонию получения покрывала, через которую проходят все шарумы? Лишение девственности? Просвещение и подготовку? Брак? Кости молчали.
Она встряхнула их снова.
– Эверам, Создатель Небес и Ала, Дарующий Свет и Жизнь, что я должна сделать, чтобы превратить этого мальчика в мужчину?
Символы ответили ничуть не понятнее и лишь наполнили ее новым трепетом.

Шарак Ка близко. У Избавителя должны быть все преимущества. 

Она быстро собрала кости и простерла руку. Нажала пальцами на символы и ярко осветила Палату, в которой провела бессчетные часы, но никогда не видела воочию. Высветилась крохотная ниша, вырезанная в скале. В ней лежали серебряные колокольчики.
Конец ее прозябанию в темноте. Отныне кости озарят ей путь.

Испытание на право ношения покрывала прошло стремительно. Инэвера без сомнений отвечала сразу, хотя Кеневах задала ей намного больше вопросов, чем Мелан, да и всем девушкам, что приняли покрывало впоследствии.
Дамаджи’тинг расставляла ловушки и говорила полуправду, снова и снова пыталась загнать Инэверу в тупик. Невесты и обрученные перешептывались, гадали, не успела ли та ошибиться, отвечая Кеневах. Кости – дело субъективное, и ошибки случались. Одна еще приемлема, но не две.
Инэвера улавливала пересуды, но для нее они были просто ветром. Она чувствовала, как по костям струится мудрость Эверама, и говорила с уверенностью, присущей Его голосу. Неправильных ответов не существовало, и они с Кеневах это знали. Наконец старуха кивнула:
– Добро пожаловать, сестра.
Полноправные дама’тинг сохранили выдержку, негромкие переговоры мигом стихли. Некоторые най’дама’тинг одобрительно загудели, но не все. Инэвера скользнула по ним глазами, отыскала Мелан и ответила ей волчьим взглядом.
Девушка откликнулась почти неуловимым почтительным кивком, но не изменила выражения лица. Трудно сказать, что она испытывала – смирение или желание мстить. Не важно.
В Палате Теней, у всех на глазах, с Инэверы сняли одежды и бидо, дабы она принесла обеты Эвераму.
– Я, Инэвера вах Касаад ам’Дамадж ам’Каджи, обрученная с Эверамом, беру Его в мои первые мужья; Его желания превыше прочих, Его любовь – мое сильнейшее упование, Его воля – главный приказ для меня, ибо Он есть Создатель всех вещей в истине и величии, остальные мужчины суть бледные тени Его совершенства. Я делаю это на день сегодняшний и всю вечность, ибо после смерти примкну к моим сестрам-женам в Небесном Гареме и там познаю Его святое прикосновение.
– Я слышу эту клятву и связываю тебя ею, – произнесла Кеневах, воздела кости и заставила их разгореться магией.
– Я слышу. – Кева подняла свои ярко светящиеся кости.
– Я слышу, – повторили дама’тинг одна за другой, поочередно поднимая свои.
– Я слышу. Я слышу.
Инэверу возвели на мраморный стол и поставили на колени; ее ладони уперли в поверхность и прижали к ней лбом. Вмятины в камне свидетельствовали о бесчисленных коленях, ладонях и лбах, что побывали здесь раньше.
Кеневах извлекла большой кусок мрамора, когда-то он походил на мужской член, но за столетия пользования выпуклая головка стерлась и мало чем отличалась от ствола.
Кева взяла потир с благословленной водой и облила ею фаллос, шепча по ходу молитвы. Затем извлекла фиал со священным канисовым маслом, капнула на мрамор и растерла круговыми поступательными движениями, словно удовлетворяла мужчину. Она применила все семь священных приемов, ровно распределила масло по каждому дюйму поверхности.
Кеневах забрала у нее ствол и встала за Инэверой, та невольно сжала бедра, зная, что это худшее из всего, что можно сделать.
– Боль и страх… – напомнила Кеневах.
– …суть просто ветер, – закончила Инэвера.
Она последовала за своим дыханием, обрела центр и раскрылась, расслабила бедра.
– Сим скрепляю твой союз с Эверамом, – возвестила Кеневах и без колебаний ввела в Инэверу фаллос, заставив ее чуть задохнуться.
Кеневах двигала его с подворотом взад и вперед. Инэверу захлестнула боль, но она согнулась, как пальма, и обратила страдание в сладкое торжество сочетания с Эверамом. Он ее истинный муж и говорил с ней через хора. Наконец-то она поняла, что значит быть невестой Эверама. Она больше не одинока. Он направит ее.
Кеневах отступила:
– Все позади, невеста Эверама.
Инэвера кивнула и медленно встала, осознавая боль и струение крови по бедрам. Ноги подгибались, но она уверенно повернулась к Кеневах, которая повязала ей на лицо покрывало из скользкого белого шелка.
Инэвера поклонилась:
– Благодарю, дамаджи’тинг.
Кеневах поклонилась в ответ, и Инэвера, имея на себе только пояс с мешочком для хора, направилась мимо женщин к выходу. Ее спина была пряма. Поступь – горделива.

Ей выделили личные покои в обоих дворцах – подземном и верхнем. Огромные, роскошные помещения с дорогими коврами, шелковым постельным бельем и толстыми бархатными шторами; с сервизами из серебра, золота и хрупкого фарфора. Обнаружилась и личная мраморная ванна, она освещалась меточным светом, который Инэвера могла прибавить и пригасить, и опоясывалась тепловыми метками для подогрева и охлаждения воды; они же ведали температурным контролем воздуха. Выкуп, уплаченный Дамаджи за магию ради простого удобства; все это управлялось каменной педалью, которую новоиспеченная дама’тинг освоила, еще когда носила бидо.
Оставшись одна, Инэвера распахнула шкаф, в котором висела дюжина комплектов белоснежных шелковых одежд. Она отобрала два. Первый выложила на широкую кровать с балдахином. Второй распорола ножом.
Евнухи уже нагрели ванну. Инэвера скользнула в восхитительно горячую воду и тщательно отмылась. С улыбкой ощупала едва пробившуюся щетину на лысом черепе. Ей больше не придется брить голову – только лоно и ноги, ежедневно.
Она взяла чернила и кисточку и нанесла метки на свое женское достоинство. Кровь остановилась, корка смылась, но Инэвера еще ощущала боль от сочетания с Эверамом.
Она задернула толстые шторы, исторгнула меточный свет из стен и опустилась на колени, размеренно задышала для обретения центра и помолилась. Затем взяла мешочек с хора и вынула восьмую кость. Та была шершавой, как кусок обсидиана, выбитый из ала кайлом.
Бесценный дар – магия на ее личный выбор. Суспензия на основе ихора, которая струилась в дворцовых стенах, как кровь, имела ограниченное применение, но эта кость способна зарядить силой несметное количество чар. Еще одну для использования вне больничного шатра она получит только через год. Безусловно, уже начались разговоры о том, как Инэвера поступит с костью – наверно, превратит в оружие или щит, какие имелись у многих дама’тинг.
Но Инэвера, не колеблясь, тронула ею накожные метки и почувствовала, как они разогрелись и ожили, вспыхнули силой в тусклом меточном свете. Бедра сомкнулись, и она содрогнулась от ощущения, которое оказалось не совсем наслаждением и не совсем болью.
Исцеление – сильнейшее и самое разорительное магическое воздействие. Восьмая кость рассыпалась в пыль, и Инэвера проверила пальцем между ногами. Дело сделано.
Ее плева восстановилась.
«Если у меня существует хоть один шанс выйти замуж за Избавителя, я должна предстать перед ним настоящей невестой, не знавшей мужчин».
Она взяла шелковое одеяние, которое превратила в одну длинную ленту, и привычно свила бидо.

Знакомая палатка исчезла, сменилась новой, намного большей и лучшей.
– Корзины! – раздался возглас, Инэвера удивленно повернулась и увидела отца в бурых одеждах хаффита, тот опирался на трость из-за протеза. – Прекраснейшие корзины во всей Красии!
Инэвера подождала, пока в палатку войдет покупатель и отвлечет Касаада. Затем проскользнула следом и устремилась за шторку.
Мать оказалась на месте. Время не тронуло ее; она сидела, зажав между ногами обод. Вокруг трудилась еще дюжина мастериц, среди которых были и молодые с открытыми лицами, и средних лет, а то и в почтенных годах. Шторка зашуршала, когда Инэвера вошла, и все резко подняли глаза. Только Манвах, глянув, вернулась к своему занятию.
– Оставьте нас, – тихо приказала Инэвера, и работницы побросали ободы, вскочили и поспешили прочь.
Некоторых Инэвера узнала, несмотря на покрывала.
– Ты обойдешься мне, по меньшей мере, в рабочий день, – проворчала Манвах. – Пожалуй, и больше, потому что эти вороны станут каркать о тебе несколько дней.
Инэвера распустила покрывало, дала ему пасть с лица.
Манвах подняла взгляд, но на нем не возникло ни удивления, ни узнавания.
– Мне дали понять, что у дама’тинг не бывает семьи.
– Им не понравится, если они узнают о моем приходе, – согласилась Инэвера. – Но я все равно твоя дочь.
Манвах фыркнула и снова взялась за дело.
– Моя дочь не стояла бы столбом, когда работы невпроворот. – Она глянула вверх. – Или ты разучилась?
Инэвера тоже фыркнула – так похоже на мать, что на секунду замешкалась. Затем улыбнулась, вернула покрывало на место и скинула сандалии. Уселась на чистое одеяло, расположила между ногами недоделанный обод и цокнула языком:
– Ты так преуспела, что на тебя пашут Криша и ее сестры, но их работа по-прежнему никуда не годится. – Она удалила несколько свивок и потянулась к вороху пальмовых листьев.
Манвах хмыкнула:
– С тех пор как твой отец стал хаффитом, изменилось многое, но не настолько.
– Ты знаешь, как это случилось? – спросила Инэвера.
Манвах кивнула:
– Он во всем сознался. Сначала я сама хотела его убить, но Касаад с тех пор не прикоснулся ни к кузи, ни к стаканчику с костями, а торгаш из него получился лучше, чем воин. Мне даже удалось приобрести сестер-жен. – Она вздохнула. – Забавно, что мы больше гордимся браком с хаффитом, чем с шарумом, но твой отец удачно назвал тебя. Эвераму – Эверамово.
По ходу работы Инэвера пересказала события последних лет. Она ничего не утаила, включая свой первый расклад и его значение – то, о чем не сказала никому.
Манвах взглянула на нее с любопытством:
– Говоришь, демоновы кости вещают от имени Эверама. Ты посоветовалась с ними о сегодняшнем приходе?
– Да, – ответила Инэвера. – Но я давно решила, что приду к тебе, как только получу покрывало.
– А если бы кости не разрешили?
Инэвера посмотрела на нее и на секунду задумалась, не солгать ли.
– Тогда бы не пришла, – призналась наконец.
Манвах кивнула:
– Что они сообщили? О сегодняшнем дне?
– Что ты всегда скажешь мне правду, даже если я не захочу ее слышать.
От глаз Манвах разбежались лучики, Инэвера знала, что это улыбка.
– Таков материнский долг.
– Что мне делать? – настойчиво спросила Инэвера. – Что имели в виду кости?
Манвах пожала плечами:
– То, что на тысяча семьдесят седьмой заре ты должна пойти в Лабиринт.
Инэвера удивилась:
– И это все? Таков твой совет? Через три года я могу встретить Избавителя, а ты предлагаешь… не думать об этом?
– Можешь беспокоиться, если угодно, – фыркнула Манвах. – Но годы от этого быстрее не пройдут.
Она пристально взглянула на Инэверу:
– Я уверена, ты сумеешь показать себя за этот срок. Если нет, то у меня работы – плести не переплести.
Инэвера закончила корзину.
– Конечно, ты права. – Она встала и положила ее к остальным, отметив, что ткань, на которой она сидела, запачкала пылью девственно-чистое одеяние. – Но я принимаю приглашение поработать еще. – Она отряхнулась. – При условии, что ты найдешь подстилку почище.
– Я куплю белый шелк для твоего драгоценного зада, дама’тинг, – отозвалась Манвах, – но тебе придется плести, пока он не окупится.
– На это годы уйдут, если брать по три драки за корзину, – улыбнулась Инэвера.
И снова лучики морщин.
– Вся жизнь, если для каждого визита я буду покупать новый шелк. Дама’тинг не заслуживает меньшего.

Глава 9
Ахман

308–313 П. В. 

Инэвера шла по темным улицам Копья Пустыни без тени дурных предчувствий, которые некогда тревожили ее на поверхности ночью. Даже если бы кости не пообещали встречу с мальчиком на заре, три года всяко миновали. Сейчас в мешочке Инэверы лежало достаточно костей, чтобы защититься почти от любого злодея, демона или человека, и только Кева еще сомневалась, что Инэвера вполне освоила шарусак.
Он был мирным, ночной древний город. Красивым. Инэвера попыталась заглянуть в ту эпоху, когда краска и позолота дышали свежестью, колонны и лепные украшения – еще не тронули годы. Представить, какой была Красия до Возвращения – каких-то триста лет назад.
Образ не замедлил явиться и захватил Инэверу своим волшебством. Копье Пустыни стало сердцем огромной империи на пике ее расцвета, город вмещал миллионы жителей. Пустыня цвела благодаря акведукам, в огромных университетах изучали науки и медицину. Одна машина выполняла работу сотни даль’тинг. Шарик Хора считался главным храмом Эверама, но в городе и окрестных краях во славу Создателя действовало и множество других.
И царил мир. Войну напоминали только набеги кочевых племен друг на дружку в поиске женщин и колодцев, но все это оставалось за городскими стенами.
А затем пришли демоны, и глупец-андрах навязал алагай’шарак, хотя стало ясно, что боевые метки утрачены.
Инэвера вздрогнула и очнулась. Пустой город уже не казался ни красивым, ни мирным. Это была гробница, подобная затерянному городу Анох-Сан, который скрыли тысячелетние пески. Такая же участь ждет и всю Красию, если не остановить вымирание. Грядет Шарак Ка, и, если он начнется завтра, человечеству конец.
– Но этому не бывать, – пообещала она пустынным улицам. – Я не допущу.
Инэвера ускорила шаг. Приближался рассвет, и нужно свершить предсказанное до того, как горизонт озарится солнцем.
Наставник Керан кивнул, когда она подошла, и ничего не сказал о ее приходе во тьме и без сопровождения. Ее ждали, а шарумы не задавали вопросов дама’тинг.
За прошедшие годы она неоднократно советовалась с костями об этом дне, но, как бы ни формулировала вопросы, хора отвечали уклончиво, неопределенно и поминали неведомые условия. Будущее представало живым и недоступным для исчерпывающего познания. По нему бежала зыбь перемен, когда кто-нибудь пользовался свободой воли и делал выбор.
Но даже зыбь не лишена опоры – крупиц истины, которые ей удавалось извлечь. Произвольно названные количества ступеней и поворотов позволили Инэвере после многонедельного изучения карт Лабиринта с точностью вычислить, где окажется мальчик.
«Ты узнаешь его, как увидишь», – пообещали кости, но не удивили. Сколько там может оказаться мальчиков, одиноких и плачущих в Лабиринте?
«Ты родишь ему много сыновей».
Инэвера опешила. Дама’тинг могла найти мужчину и втайне выносить от него дочерей, но внебрачные сыновья – под запретом. Кости поведали, что ей суждено выйти замуж за этого мальчика. Возможно, это не сам Избавитель, а его отец. И шар’дама ка появится из ее утробы.
Догадка говорила о таком могуществе и чести, что рассудок едва ее постигал, но в то же время разочаровывала. Мать Каджи благословенна, превыше всех, но только Дамаджах нашептывала ему мудрые речи и направляла в делах. Быть может, другая женщина разделит с ним ложе и припадет к уху.
От досады Инэвера на миг потеряла центр. Неужели она молилась неискренне? Что важнее – спасти свой народ или надеть мантию тезки?
Она медленно вдохнула, ощутила свое дыхание, свою жизненную силу и позволила ей вернуть себя к центру Без всякой спеси она знала: нет на свете женщины более достойной, чтобы направлять Избавителя. Если найдет такую – посторонится. Если нет – выйдет за него замуж, чего бы это ни стоило, пусть даже придется развестись с мужем и сочетаться браком с сыном.
«У Избавителя должны быть все преимущества».
Она услышала впереди крики – над кем-то чинили насилие. Инэвера заставила себя замедлить шаг. Все равно не успеет, поэтому разницы никакой. Когда кости заговорили внятно, они указали конкретную точку, подобную большому камню, который выступает из реки времени. Ей предстоит найти мальчика одиноким и плачущим. По сути, это уже произошло, и ветер так силен, что сопротивляться бессмысленно.
Появился шарум, он со смехом завязывал шаровары. Ночное покрывало болталось на шее, а на губах была кровь. При виде Инэверы он резко остановился и побледнел. Инэвера ничего не сказала, запомнила его лицо, вскинула брови и коротко дернула головой в сторону, откуда пришла. Воин поклонился, прошмыгнул мимо нее и побежал сломя голову.
Инэвера тронулась с места, прислушалась к всхлипываниям мальчика. Она дышала ровно и шла обычной скользящей походкой. Когда свернула за последний угол, увидела паренька, который корчился на земле. Бидо спущено до колен, а плечо кровоточило в том месте, куда, видимо, укусил шарум на пике оргазма. Виднелись и другие ссадины и кровоподтеки, но трудно сказать, появились ли они из-за нападения или алагай’шарак.
Он заметил ее и поднял глаза. Слезы, что заливали лицо, сверкнули в звездном свете. И она, как было предречено, узнала его.
Именно этого най’шарума она встретила несколько лет назад в ночь, когда доделала кости. Ахман Джардир, который принял боль и безмолвно следил, как дама’тинг лечит его сломанную руку. Ахман Джардир, который в двенадцать лет каким-то образом убил своего первого алагай и пережил ночь в Лабиринте. Казалось, священный замысел Эверама на миг прояснился.
Инэвера на секунду задумалась, узнает ли он ее, – на ней теперь покрывало, а он в их прошлую встречу не помнил себя от боли. Мальчик на секунду застыл, потом пришел в чувство и быстро натянул бидо, будто оно могло скрыть позор, написанный на лице.
Ее сердце тяжело бухнуло во славу храброго мальчугана, который пережил вместо триумфа такое унижение. Захотелось подойти и обнять его, но кости недвусмысленно сказали другое:
«Сделай его мужчиной».
Инэвера ожесточилась и щелкнула языком. Звук получился как от удара хлыстом.
– Встань, мальчик! – прикрикнула она. – Ты не боишься алагай, но плачешь, как женщина, из-за ерунды? Эвераму нужен даль’шарум, а не хаффит!
Лицо мальчика исказилось мукой, но он мгновенно принял ее, поднялся и вытер слезы.
– Сразу бы так, – кивнула Инэвера. – Я проделала этот путь не для того, чтобы предсказать судьбу трусу.
Мальчик заворчал, и Инэвера мысленно улыбнулась. В нем чувствовалась сталь, пусть и некованая.
– Как ты меня нашла?
Инэвера шикнула и отмахнулась:
– Я давным-давно знала, где тебя искать в эту ночь.
Он уставился на нее, не веря ушам, но его вера ничего не значила.
– Иди сюда, мальчик, я хочу на тебя посмотреть.
Она взяла в ладони его лицо, повернула так и этак, чтобы поймать лунный свет.
– Молодой и сильный. Но таковы все, кто зашел столь далеко. Моложе большинства, но хорошего в этом мало.
– Ты предскажешь мою смерть?
– И дерзкий, – пробормотала она, вновь пряча улыбку. – Возможно, из тебя выйдет толк. На колени, мальчик.
Он подчинился, и она опустилась напротив него, расправила в пыли Лабиринта белое молитвенное одеяние.
– Какое мне дело до твоей смерти? Я пришла предсказать твою жизнь. Твоя смерть касается только тебя и Эверама.
Она взялась за мешочек с хора и высыпала в ладонь драгоценные, пульсирующие силой кости. Стремительно рассветало. Если она хочет прочесть его, нужно сделать это сейчас.
Ахман округлил глаза, и она подняла кости, показывая:
– Алагай хора.
Он отшатнулся. Инэвера не винила его, помнила собственный испуг, когда впервые увидела кость демона, но в мальчике жила слабость, которую следовало сокрушить.
– Снова струсил? – спокойно спросила она. – На то и метки, чтобы обращать магию алагай себе на пользу.
Ахман сглотнул и подался обратно к ней.
«Он быстро находит центр», – подумала Инэвера и испытала странную гордость. Разве не она первой научила его принимать боль?
– Вытяни руку, – приказала она и достала кривой нож с серебряной, украшенной алмазами рукояткой и стальным лезвием, на котором выгравированы метки.
Ахман не дрогнул, когда она нанесла удар и сдавила рану, пачкаясь кровью. Затем обеими руками встряхнула алагай хора.
– Эверам, Дарующий Свет и Жизнь, молю, надели свою недостойную служанку знанием того, что грядет. Поведай мне об Ахмане, сыне Хошкамина, последнем из рода Джардира, седьмого сына Каджи.
Она почувствовала, как разогреваются кости.
– Возрожденный ли он Избавитель? – тихо добавила она, чтобы мальчик не расслышал.
И метнула.
Забыв о всяком центре, она подалась вперед, жадно всмотрелась в кости, когда они сложились в пыли Лабиринта в узор. Первые символы заставили ее похолодеть.
«Избавителем не рождаются. Его создают».
Она зашипела. Изучая расклад, ползала в грязи, без тени беспокойства о белоснежных одеждах.
«Из этого можно сделать, но если примет покрывало или раньше срока познает женщину, то умрет и никогда не станет шар’дама ка».
Будет сделан , а не рожден? Этот мальчик может  стать Избавителем? Невероятно.
– Должно быть, кости побывали на свету, – пробормотала она.
Собрала их и снова порезала мальчика для второго броска, теперь полоснула энергичнее.
Но кости легли в точности так же.
– Не может быть! – вскричала она, схватила их и бросила вновь, с подворотом.
Расклад не изменился.
– В чем дело? – осмелился спросить Ахман. – Что ты видишь?
Инэвера взглянула на него и сузила глаза:
– Будущее тебя не касается, мальчик.
Он отпрянул, она же сложила кости в мешочек, встала и отряхнула с одежды пыль. Все это время Инэвера дышала, старалась обрести центр, хотя сердце стучало молотом.
Она посмотрела на мальчика. Ему всего двенадцать, и он не понимал колоссальности бремени, которое сулили бесчисленные вероятности будущего.
– Возвращайся в шатер Каджи и молись до утра, – приказала она и ушла, не оглядываясь.

Инэвера медленно шла к выходу из Лабиринта. Ее ждет дама Хеват, посредник между Дамаджи Амадэверамом и шарумами Каджи. Наверное, все племя затаило дыхание, как всякий раз, когда приходило время определить потенциального шарума в конце Ханну Паш. Но ее волновало не племя. Ее беспокоил Хеват. Дама проницателен и могуществен, его род восходил к советникам первого Избавителя. Он пользовался полным расположением своего Дамаджи, шарум ка и самого андраха. Даже дама’тинг хватало ума держаться осмотрительно с такими, как дама Хеват.
Но что она ему скажет? Ответов обычно бывало два: да и нет. Да, мальчик достоин черного покрывала воина и звания мужчины. Нет, мальчик трус и слабак, при первом ударе сломается, как ржавая сталь. Разумеется, дама’тинг усматривали в предсказаниях больше, видели проблески и возможности, но это не мужского ума дело, даже не дама.
Кое-какие подробности можно и сообщить. Кости часто показывали неиспользованный потенциал, являли мельком то или иное будущее, где человек становился прославленным дозорным, метчиком или вождем. За последними дама пристально наблюдали и через год посылали лучших в Шарик Хора на подготовку в качестве кай’шарумов.
Иногда кости сообщали о недостатках. Кровожадности. Тупости. Гордыне. В каждом шаруме находился изъян, но дама’тинг рассказывали о нем лишь в случае, когда его глупость могла навредить окружающим.
Однако, если Инэвера оденет Ахмана в черное, все оговорки станут лишь намеками и предположениями, которые дама и шарум ка вольны либо учесть, либо проигнорировать.
«Сделай его мужчиной», – сказали кости, и Инэвера не сомневалась, что даже в двенадцать лет Ахман Джардир достоин черных одежд. Но, Избавитель в будущем или нет, сейчас он уязвим, и состояние, в котором его нашла Инэвера, тому доказательство. Нельзя так быстро возвыситься и не нажить врагов. Кому это знать, как не Инэвере. А кости поведали, что он умрет, если одеть его в черное преждевременно.
«Избавителем не рождаются. Его создают». Чего от нее хотят – вмешательства? Кости послали Инэверу к мальчику именно сейчас – ради ее участия? Или же в племенах живут сотни других потенциальных Избавителей, которые только и ждут, чтобы их «создали»?
Инэвера встряхнула головой. Риск слишком велик. Она должна защитить мальчика, своего будущего супруга. Защитить его честь, но главное – жизнь.
Когда он наденет черное, она мало чем поможет. Не запретит ему ни Лабиринт, ни дживах’шарум в великом гареме. Не убережет его от ножа и копья, нацеленного в спину.
«Сделай его мужчиной, но не раньше срока». И откуда ей знать, когда наступит срок? Подскажут кости? Если отказать ему в черном, сможет ли он восстановить свое право?
Она свернула за угол и, как и следовало ждать, увидела Хевата. Наставник не мог не перехватить ее. Инэвера обрела свой центр и плавно устремилась к нему, нацепив безмятежную маску.
– Благослови тебя Эверам, святая дживах. – Хеват поклонился, и она ответила кивком. – Ты предсказала смерть Ахмана Джардира?
Инэвера молча кивнула и тем ограничилась.
– И? – В тоне Хевата обозначилась легчайшая тень раздражения.
Голос Инэверы остался ровным:
– Он слишком юн для черного.
– Он недостоин? – уточнил Хеват.
– Слишком юн, – повторила Инэвера.
– Мальчик подает великие надежды, – нахмурился Хеват.
Инэвера выдержала его взгляд и пожала плечами:
– Тогда тебе не следовало посылать его в Лабиринт в столь молодом возрасте.
Лицо дама потемнело сильнее. Он обладал властью и был вхож к фигурам еще более могущественным. И не привык, чтобы ему возражали или диктовали, тем паче женщина. Дама’тинг стояли ниже дама в городской иерархии.
– Мальчик изловил демона. Закон Эверама ясно гласит…
– Вздор! – отрезала Инэвера. – В каждом законе есть исключения, и было безумием посылать в Лабиринт мальчика, которому еще десять лет расти.
– Это решать не тебе, дама’тинг. – Голос дама закаменел.
Инэвера сдвинула брови, и по его лицу пробежала тень сомнения. Пусть ранг его выше, но в предмете их препираний власть дама’тинг абсолютна.
– Возможно, и нет, – согласилась она, – но кому носить черное, решаю я, и мальчик его сейчас не наденет, какой бы ни была твоя воля.
Она показала мешочек с хора, и Хеват вздрогнул.
– Не обратиться ли нам в суд? Может, Дамаджи Амадэверам поручит мне прочесть и тебя и решить, достоин ли ты возглавлять его шарадж после того, как без надобности лишил Каджи воина, который подавал великие надежды?
Глаза Хевата расширились, лицевые мускулы дрогнули, он еле сдерживал ярость. Инэвера толкала его на грань. Не потеряет ли самообладание? Жалко убивать.
– Если мальчик вернется в Лабиринт, не достигнув зрелости, то умрет, а я не потерплю такой расточительности, – отрезала она. – Пришли его ко мне через пять лет, и я пересмотрю решение.
– А что мне с ним делать до этого? – осведомился Хеват. – Он не может вернуться ни в шарадж после того, как шагнул в Лабиринт, ни в шатер Каджи, пока не облачится в черное!
Инэвера пожала плечами, словно равнодушная к судьбе мальчика:
– Это меня не касается, дама. Кости высказались. Эверам высказался. Ты создал проблему – тебе ее и решать. Если мальчик такой исключительный, как ты говоришь, я уверена, для него отыщется место. А если не найдешь, крепкие плечи, без сомнения, пригодятся хаффиту.
С этими словами она повернулась и поплыла прочь, скрывая за походкой бурю, что бушевала в душе. Она нарочно распалила дама, чтобы тот позаботился о чести мальчика – хотя бы с единственной целью ей насолить. Сделать же это Хеват мог только в одном месте – Шарик Хора.
Ахман по возрасту, да и вообще, не годился в най’дама, но идеально подходил для подготовки кай. Насколько знала Инэвера, до получения черных одежд такого не случалось ни с одним най’шарумом, но Эведжах не запрещал подобного. Ахман изучит в Шарик Хора чтение, письмо и математику, философию и стратегию, меточное дело, историю и высшие формы шарусака.
Эти знания понадобятся шар’дама ка.
«Я не лишу его ни единого преимущества», – подумала Инэвера.

Она рассчитала верно: уже на следующий день Ахмана направили в Шарик Хора. При очередной встрече дама Хеват ухмыльнулся – вообразил, будто переиграл ее. Инэвера не стала развеивать его заблуждение.
Она часто следила за успехами Ахмана, хоронясь в темных альковах храмовых подземелий, где проходили подготовку най’дама. Мальчик отчаянно отставал во многих смыслах, а первыми уроками возмущался особо, ибо считал, что уже научился всему необходимому в шарадже.
Его быстро избавили от глупого заблуждения и выбили из него все недовольство. Вскоре он полностью погрузился в учебу и начал стремительно развиваться.

Прошло почти семь лет с того дня, как Мелан получила ожог, прежде чем она снова позвонила в колокольчики. Инэвера наблюдала за ее испытанием спокойно, хотя и понимала: если Мелан пройдет, многие переметнутся на ее сторону.
Кеневах говорила резко, кости изучала пристально, а ее вопросы были сложны. Мелан. Мелан безупречно выдержала все, собирала кости здоровой рукой и бросала клешней.
Позднее тем же днем Инэвера прошла по длинному коридору подземного дворца к личным покоям и застала у двери Мелан – переодевшуюся, с покрывалом. Новый облик изменил старшую, не сразу узнаешь, но Мелан выдавала изуродованная рука с длинными и острыми, как когти алагай, ногтями.
Мелан наставила один на Инэверу, другие остались скрюченными.
– Ты провела меня.
В коридоре не было ни души, но Инэвера не попятилась. Кости не предупреждали о покушении, однако это не означало, что оного не будет. Хора открывали только те тайны, которые лежали за пределами обычной женской проницательности. Они могли предостеречь от отравления, но с нападением, которое видно воочию, придется разбираться самой. Эверам не сочувствовал слабым.
Инэвера покачала головой:
– Нет, Мелан, ты сама себя провела. Я лишь подтолкнула, и ты уже побежала. Если бы ты сохранила центр, закончила бы кости на год раньше меня. Но ты вверилась гордыне и ревности, и твоей глупости хватило, чтобы устроить верблюжьи гонки из вырезания священных костей. Ты не заслуживала покрывала.
Глаза Мелан потемнели.
– А сейчас заслуживаю?
– Ты должна была сломаться, – проговорила Инэвера. – Боль, унижение, рубцы – постоянное напоминание. Большинство девушек это бы раздавило, и они бы покинули дворец дама’тинг. Даже неудачница-най’дама’тинг – завидная невеста. Ты так хорошо владеешь постельными плясками, не говоря о познаниях во врачевании, шарусаке и магии хора, что богатый дама с радостью бы закрыл глаза на искалеченную руку. Ты вступила бы в брак и заняла уютное положение как дживах ка при состоятельном муже.
Мелан дышала тяжело, всасывая и выпуская покрывало.
– Но ты не сломалась, – продолжила Инэвера. – Понадобилась невероятная отвага, чтобы плюнуть на злые взгляды и насмешки и день за днем долгие годы возвращаться в Палату Теней, а еще – несокрушимая воля, которая позволила сосредоточиться и вырезать безупречную семерку. Ты достойна покрывала.
Взгляд Инэверы скользнул по клешне Мелан. Не из боязни, а дабы напомнить о позе, которой она угрожала Инэвере, как головорез на базаре.
Мелан взглянула на свою кисть и встряхнула головой, словно очнувшись от грез. Глубоко вздохнула, уронила руку и отступила на полшага.
Инэвера приготовилась к схватке, но не выдала этого ни единым жестом. Если Мелан нападет, то сейчас.
– Мы можем покончить с враждой сию же минуту, Мелан. Я не держу на тебя зла. Какими бы ни были наши мотивы, я нуждалась в уроках, которые ты мне преподала, – как, думаю, и ты нуждалась в моих. Теперь мы родились заново невестами Эверама и должны оставить вражду в Каземате, где ей и место.
Инэвера простерла руки:
– Добро пожаловать, сестра-жена.
Мелан долго простояла с распахнутыми глазами. Затем подошла деревянной походкой и шагнула в объятия, она пыталась сделать их ритуальными, но Инэвера стиснула ее крепко отчасти с целью закрепить момент, отчасти – чтобы сковать опасную клешню.
Медленно, а потом все более бурно, как будто прорвало плотину, Мелан зарыдала.

В день, когда Джардир облачился в черное, Инэвера первая из тех, кто носит белое, направилась по коридорам дворца дама’тинг в крыло дамаджи’тинг.
Она повстречала группу невест, и те с готовностью уступили дорогу, плавно и четко, напомнив Инэвере стаю птиц. Первыми посторонились самые юные и наименее влиятельные, последними – самые почтенные и могущественные.
Чайные интриги. Кеневах исправно устраивала чаепития по случаю Растущей Луны и пристально следила за рассадкой, чтобы женщины знали свое место по отношению к ней. В ближнем круге изменения случались редко, но те, кто сидел дальше, пересаживались часто и постоянно боролись за повышение в статусе. Дама’тинг тратили бесчисленные часы в поисках возможности произвести впечатление на дамаджи’тинг и ее ближайших советниц.
Инэвера сдержала насмешку. Она упорно перемещалась за столом и по прошествии лет воссела по левую руку от Кеневах, уступила только Кеве, которая сидела справа. Сплетни и интриги невест не имели для нее значения. Грядет Шарак Ка, и она не потерпит мелочных дрязг, рожденных надуманными обидами, и разговоров о том, кто и с какого дама снял бидо, вхож ли этот дама к андраху, сколько у него золота в кошельке и жен в гареме.
В глазах некоторых отказ от игрищ за чаепитием лишь возвышал Инэверу. Что у нее за тайны, раз она держится выше дворцовых интриг? Большинство чуралось ее, считая – оправданно, – что она знает нечто, неведомое другим.
Но кое-кто усматривал в ее стратегии слабость. Кеневах – мастерица стравливать невест и тем, что посадила Инэверу слева под покрывалом еще не черным, а белым, показала, что та не объявлена ее наследницей официально. Многих это подвигло на пересуды – мол, Кеневах не уверена в способности Инэверы возглавить племя. Может, убить ее и объявить преемницей Кеву, если кости не укажут на кого-то другого?
На Инэверу уже покушались. Трижды травили еду и питье. Однажды в постели обнаружилась туннельная гадюка, а в следующий раз на нее бросился с ножом евнух.
Кости неизменно предупреждали ее. Гадюку она поймала и заперла и притворилась, будто усвоила яды без всяких последствий. Евнуха убила и не дала никаких объяснений, кроме того что он ее оскорбил. Большего от сестры и не требовалось.
Инэвера не мстила и не искала виновных. Какая разница, кто подстраивал пакости – сама дамаджи’тинг или сестры, почуявшие ее слабость? Ей некогда готовить яды и распускать ответные слухи. Если кости предупреждают, значит Эверам благосклонен к ней, а потому бояться нечего. Что такое отношение сестер-жен по сравнению с покровительством Эверама?
Ее волновал только Ахман. Она пеклась о его благополучии и готовности уцепиться за власть, когда выпадет случай. Сеяла семена этой власти. Если дать ему развернуться в полную силу, все красийские политики обратятся в ничто. А если нет, через поколение ее народ истребят.
Но сегодня он получил покрывало, и приоритеты изменились. Ночуя в Шарик Хора, Ахман оставался цел и невредим. Мало кто знал, что он там, а под храмом костей не идет алагай’шарак и нет соперника, могущего нанести удар.
Однако отныне он стал кай’шарумом, ему предстояло вести людей в ночной бой. Инэвера не сильно боялась за способность Ахмана противостоять алагай, но его мастерство и доблесть быстро заметят другие кай’шарумы и шарум ка. Дама, возможно, и не убоятся столь многообещающего воина, прошедшего их собственную подготовку, – до поры, но более могущественные шарумы увидят в нем угрозу своему положению. Шарумы не вершили дела посредством ядов и скрытых ножей, но стоит ему проявить слабость, и они набросятся на него, подобно стае волков.
Она должна быть рядом, ежедневно вычислять его шаги и отгонять смерть. Он нуждается в ней, а Красии – в нем. Избавитель не обойдется без узды.
«Сделай его мужчиной».
Эти слова аукнулись ей, когда она принудила Ахмана к обручению, а трепет, который испытала после первой ночи, связал ее не только с Эверамом. Невежественный и всего несколько лет назад немногим отличный от дикаря, Джардир теперь обсуждал тактику, стратегию и философию с мудрейшими дама, а в шарусаке не знал себе равных.
И он был красив. Она томилась по нему долгие часы, пока наблюдала, как он вырастал из бидо и превращался в зрелого мужа. Ей не терпелось расплести на брачном ложе собственное бидо и впредь уже никогда не завязывать проклятую штуку.
Инэвера дошла до покоев Кеневах и увидела Энкидо, тот нес караул. Волосы евнуха-шарума уже тронула седина, но он остался силен и опасен – единственный мужчина на свете, посвященный в боевые секреты дама’тинг из рода Каджи. На занятиях он разрешал женщинам победить себя, чтобы показать, как правильно выполняется прием, но Инэвера внимательно наблюдала за ним и видела, насколько он собран. Любая дама’тинг, которая недооценивала Энкидо, была идиоткой.
Она обратилась к нему на тайном языке евнухов, проворно говорила пальцами и позой выказывала уважение, но не почитание.
В конце концов, он – евнух.
«Мне нужно поговорить с дамаджи’тинг», – сообщили пальцы.
Энкидо поклонился.
«Я доложу ей, госпожа», – ответили его руки. Он постучал в дверь и вошел, когда Кеневах откликнулась. Мгновение спустя появился вновь.
«Дамаджи’тинг велит подождать в прихожей. – Он указал на застланный шелком диван. – Выпьешь чего-нибудь освежающего?»
Инэвера покачала головой и махнула рукой – дала понять, что разговор окончен. Евнух вновь уподобился мраморной статуе и застыл перед дверью Кеневах. Инэвера прождала почти час – с удобством, но на виду у всех, кто проходил мимо.
Она сжала губы. Снова бессмысленная чайная политика. У Кеневах никого нет. Она заставляла Инэверу ждать прилюдно, дабы продемонстрировать власть.
Наконец звякнули колокольчики, и Энкидо подал знак, что можно войти. Инэвера прошла через портал, евнух закрыл за нею дверь. Инэвера глубоко поклонилась. Окна в кабинете дамаджи’тинг были забраны толстыми бархатными шторами и не пропускали солнечный свет. Вместо него багровел меточный.
– Ты не часто почитаешь меня визитом, младшая сестра. – Лицо Кеневах оставалось непроницаемо.
– Меня задерживали неотложные дела, дамаджи’тинг, – объяснила Инэвера, – а твое время слишком ценно, чтобы тратить его впустую.
– Неотложные дела, – буркнула Кеневах. – Можно узнать какие? Твои навыки безупречны, но ты, несмотря на это, редко бываешь во дворце и при дворе. Даже в больничном шатре проводишь ровно столько времени, сколько требуется, и ни секундой дольше. Мои осведомители доложили, что ты не пропустила в городе ни одного закутка, даже на территории других племен.
«Я пускала кровь юношам в поисках похожих на Ахмана, – подумала Инэвера. – Избавителем не рождаются. Его создают».
Она пожала плечами:
– Я должна была познакомиться с Копьем Пустыни и его жителями, чтобы лучше служить им.
– Это не красит, – заметила Кеневах. – А заходить на территорию других дама’тинг – опасно.
– Опаснее, чем гулять нашими коридорами? – парировала Инэвера.
Кеневах поджала губы. Это не означало, что она стояла за покушениями на жизнь Инэверы, но показало, что ей о них известно.
– Что же привело тебя ко мне нынче, раз мое время так драгоценно?
Инэвера поклонилась:
– Я решила выйти замуж.
Кеневах подняла брови:
– Да неужели? Сейчас? И кто же сей везучий дама? Может, Хеват? Или ты выйдешь за Бадена, поскольку определенно не интересуешься мужским обществом?
У Инэверы перехватило дыхание. Да, шпионы у Кеневах имелись всюду, но о многом ли она догадалась? Колдовское восстановление девственности, скорее всего, осталось тайной, но тот факт, что евнухи ни разу к ней не входили – за исключением слишком старых, чтобы владеть копьями, – не скроешь. В основном ее посещали най’дама’тинг. Это создало ей репутацию любительницы юных дев.
– Он – не духовное лицо, дамаджи’тинг, – ответила Инэвера. – Он шарум.
– Шарум? – удивилась Кеневах. – Еще забавнее. Мальчик, которого ты переправила в Шарик Хора?
Выдержка, присущая дама’тинг, на миг покинула Инэверу, и она испугалась, что слишком многое выдала взглядом, но старуха рассмеялась:
– По-твоему, я дура, девонька? Допустим, это не ты вызвала святую вонь во дворце Каджи, когда отказала мальчишке в черном. Но ты столько времени провела в катакомбах, наблюдая за его подготовкой, что не заметил бы только слепой.
Кеневах воздела древний набор костей:
– А у меня тоже есть кости.
У Инэверы зачесались пальцы взяться за мешочек с хора. Самые могучие сразят старуху таким зарядом магии, что моментально убьют. С черным покрывалом или нет, но, раз кости не назвали другую, Инэвера немедленно предъявит права на трон дамаджи’тинг, хотя ей, скорее всего, придется убить Кеву и еще нескольких, чтобы его удержать.
«У меня тоже есть кости», – заявила Кеневах. Это не только напоминание о способности предсказывать, но и угроза. У Инэверы имелась горстка хора, собранная с момента получения покрывала. У Кеневах – сотни. Без сомнения, она окружила себя невидимой для Инэверы защитой и неудачное покушение повлечет за собой только один результат.
Она расслабилась, и Кеневах кивнула и ссыпала кости в мешочек.
– Ты не посоветовалась со мной о совместимости.
– Я справилась у костей.
В глазах Кеневах мелькнул гнев, хотя лицо осталось бесстрастным.
– Ты не справилась у меня. Вдруг ты неправильно прочла расклад? Дамаджи’тинг не вступали в брак уже тысячу лет. Наш муж – Эверам. Тебе и правда не нужен мой кабинет?
– Эведжах’тинг не запрещает брак тем, кто надевает черный платок, – возразила Инэвера. – Пусть это случается редко, не важно. Кости велели родить ему сыновей, и я рожу – в согласии с Законом Эведжана.
– Зачем? – настойчиво спросила Кеневах. – Что особенного в этом мужчине?
Инэвера повела плечами и медленно улыбнулась:
– Эведжах’тинг гласит, что особенным мужчину делает правильная жена.
Глаза Кеневах потемнели.
– Тогда уходи, раз мой совет ничего не значит! Я собиралась просветить тебя как наследницу, но вижу, что мне пора проверить чай, нет ли в нем яда… или запастись собственным.
Инэверу ожгло, но делать нечего. Опасно уже то, что дамаджи’тинг вообще известно о существовании Ахмана. Добавить что-нибудь – и он не избежит пристального изучения.

Ахман крепко держал Инэверу за руку и вел к брачным покоям. Она шла охотно, но он готов был тащить ее волоком, если не подстроится под его бешеный темп. Двигался, как волк, который знает, что его неизбежно выследят, едва он затащит убоину в логово.
Мужчины узрели в этом нетерпение, подбодряли его возгласами и выкрикивали грубые советы, когда он повел невесту на брачное ложе. Воины любили похваляться постельными подвигами, считали себя джиннами уже за одну способность извлечь из женщины стон.
Но бессчетные уроки постельных плясок научили Инэверу замечать и использовать мужскую неопытность. Ахман в этом смысле остался мальчиком. Он в жизни не видел обнаженной женщины, не говоря о владении ласками и поцелуями. Он перепугался.
Это было волшебно.
Оба они в своем роде невинны, но если Ахман понятия не имел, чего ожидать на подушках, то Инэвера знала, что они движутся к месту ее могущества. Ей ведомы семь приемов и семижды семьдесят поз. Она станцует и оплетет его чарами, направит к торжеству так, что он даже не задумается о своей подчиненной роли.
«Сделай его мужчиной».
Они вошли в надушенные, изобилующие подушками покои, тщательно подготовленные невестами. Воздух загустел от благовонных курений, а свечи неярко мерцали. На полу виднелся просторный участок для танца, окруженный горами подушек. Она швырнет его на них, и он окажется в ее власти, как муха, что угодила в паутину.
Инэвера улыбнулась под покрывалом, задернула тяжелые занавеси:
– Похоже, тебе не по себе.
– Еще бы, – признался Джардир. – Ты моя дживах ка, а я даже не знаю, как тебя зовут.
Инэвера рассмеялась – не в злую насмешку, но по лицу Джардира стало ясно, что он готов обидеться, и она мгновенно пожалела о сделанном.
– Неужели? – Она сняла головной платок и покрывало.
С тех пор как она стала дама’тинг, волосы отросли заново и теперь, перехваченные золоченой тесьмой, ниспадали густыми черными волнами.
Ахман распахнул глаза:
– Инэвера…
Узнал! В груди екнуло. Он видел ее лицо только однажды и был оглушен тогда болью, но вспомнил даже после многих лет. Ужас в его глазах сменился тлеющим огнем, который прожег ее насквозь. Ей стало трудно дышать в благоухающем воздухе.
– В ночь, когда мы встретились, я закончила свои первые алагай хора. То была судьба, воля Эверама, как мое имя. Кости демона режут в полной темноте, на ощупь. Одну-единственную кость вырезают неделями; весь набор – годами. И лишь когда набор готов, кости можно испытать. Если они подведут, их выставят на свет и все придется начать заново. Если поведают правду, най’дама’тинг станет дама’тинг и наденет покрывало. В ту ночь я закончила алагай хора и задумалась, о чем же спросить, чтобы проверить, обладают ли кости властью над судьбой? Я вспомнила дерзкого мальчишку с блестящими глазами, которого повстречала днем, встряхнула кости демонов и спросила: «Увижу ли я еще Ахмана Джардира?» С той ночи я знала, что найду тебя в Лабиринте после твоей первой алагай’шарак и, сверх того, выйду за тебя замуж и подарю тебе много детей.
Инэвера столько раз репетировала свою сказку, что выложила ее с искренней убежденностью, невзирая на полуправду и ложь. Но в конечном счете ее слова не имели значения. Их союз предрешен Эверамом. Они обречены  друг на друга. Вот почему он смотрит на нее так, а у нее пылает лицо и тает хладнокровие дама’тинг. Она уловлена его ветром.
Она чуть не сломалась и не рассказала ему все. Посмотрела в его честные глаза и не убоялась, что он разовьется в чудовище. Он избран Эверамом. Если кто и выдержит такое бремя, то только он.
Но как сказать человеку, что он может стать Избавителем? Это окажется чересчур, а нынешняя ночь слишком важна. Она должна пройти безупречно.
Инэвера повела плечами, и шелк зашелестел, белые одежды упали. Она осталась в одном бидо с упрятанными между витками кимвалами. Она потерла большие пальцы об указательные, придавая им эластичность. Она приступит к нему и позволит ласкать себя, пока не отяжелеет его дыхание; тогда она применит шарусак и нарушит линию силы в его ноге легчайшим касанием, повергнет его на подушки. Затем пальцы скользнут в кимвалы и выбьют ритм, воспламенят его чресла.
А после она станцует, медленно, в последний раз разматывая бидо. Танец, как и речь, отрепетирован столь тщательно, что каждое движение сделалось ее частью.
Когда Ахман окажется полностью в ее власти, она рухнет на подушки и высушит его так, что любая женщина после нее покажется горьким разочарованием.
Но он продолжал таращиться на нее, и тление в его глазах превратилось в огонь. Инэвере стало жарко, она вспыхнула. Попыталась раздышаться в тяжелом аромате курений, от которого кружилась голова и ускользал центр. Она поняла, что пора действовать, но мысль прилетела как бы извне.
Инэвера беспомощно смотрела, как Ахман скидывает одежду и надвигается; он с силой привлек ее к себе и огладил ее тело. Вдохнул духи, которыми она надушила шею, издал рык, отдавшийся, как ей почудилось, у нее между ног. Она ощутила напрягшуюся плоть в его шароварах и поняла, что все планы рухнут, коль скоро она позволит взять ее как простую дживах, но он ухитрился нарушить линии силы в ее членах и опрокинул, беззащитную, на подушки.
В мгновение ока он очутился сверху, зашарил по ее телу руками и ртом, целуя и покусывая, а временами стискивал так, что она корчилась. Его руки скользнули ей между ногами, погладили шелк бидо. Инэвера застонала, вжалась в него сильнее.
«Я должна обуздать его, – в отчаянии подумала она, – иначе он будет брать меня, как захочет!»
Извернувшись, она перекатилась на него, стала развязывать поясные тесемки его бидо. В покоях нашлось масло, и она смазала руки, после чего взяла его плоть для первого из семи приемов.
Ахман застонал и откинулся на спину, захваченный экстазом, а Инэвера восстановила дыхание.
«Теперь он мой».
Но это оказалось ненадолго. Приемы призваны выровнять возбуждение мужчины и задать ему устойчивый ритм, но Ахман только пуще распалился. Она чередовала их, однако ему все равно оказалось мало. Он схватил Инэверу могучими руками, запустил пальцы в ее бидо и попытался его сдернуть.
Но одеяние най’дама’тинг сидело крепко и выдержало натиск. Ахман потянул сильнее. Инэвера судорожно глотнула воздух.
Ахман зарычал, обшарил ткань в поиске концов и не нашел их. Тогда попробовал разорвать шелк, но тот не поддался, даже когда молодой муж скрипнул от натуги зубами.
– Ты не проникнешь, пока я не размотаю, – проговорила Инэвера и толкнула его обратно на подушки. – Я буду танцевать…
– Потом.
Ахман вцепился ей в руку и уложил снова. Порылся в шароварах и вынул нож.
– Нельзя!.. – задохнулась она.
– Я твой муж, – заявил он. – Я мечтал о тебе много лет, и вот ты в моих руках. Это инэвера, и я не собираюсь ждать ни секундой дольше.
Она могла остановить его. Могла обездвижить рабочую руку или высвободиться, но заколебалась. В мгновение ока шелк был разрезан, и Ахман вошел в нее.
Уроки не подготовили Инэверу к острому наслаждению, которое навалилось, едва муж ее взял. Она бы растерялась, если бы не многочасовые упражнения в постельных плясках. Ее таз задвигался сам собой, вилял под натиском его бедер-тисков и то еще неистовее затягивал Ахмана внутрь, то выдерживал дистанцию.
Но Ахман – не кроткий евнух, и она обнаружила, что ей труднее сохранять заученные позы, когда бушуют чувства. Ахман возмещал неопытность страстью, и они боролись в подушках за главенство. Инэвера ощутила близость оргазма и, вопреки всякой мудрости, отдалась ему, сотряслась всем существом от кожи до центра. Она застонала, и Ахман вторгся в нее с утроенной силой. Она напряглась, впилась ногтями в его твердые ягодицы и не отпускала, пока он не взревел и оба не обмякли, обессиленные и задыхающиеся.
Они какое-то время проспали, и Инэвера проснулась от новых ласк Ахмана. Его дыхание было глубоким и ровным.
«Мой волк не унимается даже во сне», – подумала она с гордостью и вновь подалась бедрами к его напрягшейся в ночи плоти.
Но Ахман спал не так крепко, как казалось. Он резко перевернул ее на живот и с приглушенным рычанием взгромоздился сверху, как кобель на суку.
«Властвуя над членом, властвуешь над мужчиной», – учила Кева, но Инэвера осознала, что не владеет ничем. Отчасти ей этого и хотелось. Как такое возможно?
Голос внутри ее произнес:
«Потому что он – не просто мужчина. Он – Избавитель».
Уткнувшись в подушки, она застонала.
«В тебе находится член Избавителя».
Стоны переросли в крик. Инэвера с силой задвигалась встречно, и вскоре он тоже кончил, после чего провалился в глубокий сон.
Но Инэвера уже не заснула. Бодрствовала до утра.
Кости коварны и говорили порой полуправду.
Она знала, что ей предстоит сделать Ахмана мужчиной, но не ожидала, что и он сделает ее женщиной.

Глава 10
Тревога Кеневах

313–317 П. В. 

– Сын обещал когда-нибудь подарить мне дворец! – возликовала Кадживах, порхая по кай’шарумовым покоям Ахмана во дворце Каджи.
По правде, они не вполне принадлежали Ахману, не говоря о Кадживах, но женщине не было до этого дела, как и трем его младшим сестрам – Аймисандре, Хошвах и Ханье, которые с визгом носились по комнатам.
– Он обещал, и, хотя, Эверам свидетель, нас не баловала удача, я поверила! Говорили, я проклята потому, как родила после него трех дочерей, но знаешь, что я скажу?
Инэвера прикрыла глаза, вздохнула. «Это просто ветер».
– Что Эверам благословил тебя великим сыном, которому братья не нужны?
В ее тоне не было и тени сарказма, хотя за неделю замужества и знакомства с Кадживах она уже тысячу раз слышала подобные речи.
– Именно! – проблеяла Кадживах. – Матери это ясно! Я всегда знала, что мой сын рожден для величия.
«Ничего ты не знаешь», – подумала Инэвера. Да и откуда? Кадживах и ее дочери темны и неграмотны, не выделялись никакими достоинствами. Скудоумные женщины, которые в семье слишком сильно любили одного мужчину и мало – друг дружку. До недавнего времени они кормились черной работой – прибирали в богатых домах – да милостыней местного дама.
Отныне Кадживах не придется работать, а жить она станет в роскоши. И это превышало пределы ее разумения. Подлинное величие было ей не по уму, как небо для рыбы.
Кадживах щебетала, осматривая новое жилище. Она безобидна и почтительна к белому покрывалу Инэверы, но вечно путалась под ногами и слишком много кудахтала над сыном, в то время как молодая супруга страстно его хотела.
Хорошо бы выдать эту женщину замуж. Инэвера заставила Ахмана сосватать скучных сестер своим подчиненным еще до того, как они принесли обеты. Девицы довольно миловидны, а браки закрепят преданность его людей. Сестры завизжали от радости, когда услышали новость, и даже не спросили, кому они достались.
Но Кадживах слишком стара, чтобы рожать, а из предложенных Инэверой женихов никто не понравился Ахману достаточно, чтобы отдать ему обожаемую матушку. И вот она приложилась к домочадцам, испытывая терпение Инэверы.
«Сумеет присматривать за детьми, – подумала Инэвера, – пока им не исполнится пять и они не обгонят ее в развитии».
– Мама! Взгляни на это! – крикнул Ахман.
Инэвера обернулась и увидела, что супруг осторожно тянется к струе, бьющей из фонтана в приемной. Но до воды так и не дотронулся, отдернул руку, словно от страха осквернить нечто священное. Последние десять лет он спал в крохотной каменной келье, и это зрелище показалось ему фантастической роскошью.
Инэвера вспомнила, как впервые попала во дворец дама’тинг, и улыбнулась, когда Кадживах подбежала к сыну и оба, не разобравшись, использовали фарфоровый ночной горшок вместо кувшина и напились через край. Девушки с гиканьем и воплями примчались на их смех, и все приложились к фонтану.
Инэвера встряхнула головой и умиротворилась. Кадживах безобидна, а ее хлопоты – небольшая цена за радость Ахмана.

Прошло три года, и каждое лето Инэвера дарила Ахману ребенка. Двух сыновей, Джайана и Асома, как первородных наследников, а после – дочь Аманвах, наследницу для себя. Она заимела двух сестер-жен, Эвералию и Таладжу, – ради чего устроила собеседование всем незамужним даль’тинг в племени, бросила кости и выбрала лучших из лучших. По сути, они были прислугой, но подошли – как способные принести Ахману сыновей для укрепления статуса и умножения богатства. Обе вскоре и родили.
Ахман показал себя отличным кай’шарумом. Получил для начала пятнадцать человек и насмешил дама тем, что отдал предпочтение многим однокашникам по шараджу и отверг старших, закаленных ветеранов. Но люди Ахмана знали его еще в пору, когда он был най’ка, и привыкли повиноваться. Дисциплина в его отряде была жестче, чем в остальных формированиях Каджи, а воины сражались яростнее и истребляли столько алагай, что другие кай’шарумы начали пороть своих бойцов, дабы установить равенство. Вскоре Ахман командовал пятьюдесятью людьми, самым крупным отрядом в племени, а число убитых на счету у самого неумелого воина впечатляло любого наставника.
Теперь кай’шарумы смотрели на Ахмана настороженно.
– Кай Хайваль мечтает освежевать меня, как ягненка, – рассказал он однажды, когда Инэвера его мыла. – Я читаю это в его глазах, хотя ему не хватает смелости бросить вызов.
– Мне нужна его кровь, – отозвалась Инэвера.
Ахман взглянул на нее:
– Зачем?
Он всегда был отважен, и эта черта лишь укрепилась с годами. Он слушался Инэверу, но так, словно она была советником, как Шанджат, а не голосом Эверама. И задавал вопросы.
– Чтобы прочесть его судьбу, – объяснила Инэвера. – Убедиться, что в нее не входит твое убийство.
«И поиск продолжить, – добавила про себя, – на случай, если существуют другие, тебе подобные».
– Я же сказал – ему не хватает смелости, – напомнил Ахман, отвернулся и налег на нее спиной.
Закрыл глаза и с беспечным видом отдался массажу, которым она разминала в пару его ноющие мышцы. Упрямец.
– Трусы убивают не реже, чем герои, – возразила Инэвера. – Разве что незаметно для жертвы. Ножом в спину, клеветой, ядом в пище.
– Даже в этом случае ему придется обойти пятьдесят моих воинов, а после – меня. – Ахману незачем хвастать силой и беспримерной бдительностью.
Шансы сразить его призрачны.
Но если ревнивые грезы одолевают одного, то сыщутся и другие. Если для спасения Избавителя понадобится изучить расклады на всех мужчин, детей и женщин в Копье Пустыни, она это сделает.
– А вдруг он покусится не на тебя, а на твоих жен? – зашла с другой стороны Инэвера. – Или на детей? В истории полно таких примеров. Ты сможешь защищать нас всех ежеминутно? Что плохого, если я узнаю, насколько глубока его ненависть?
Ахман вздохнул:
– Ненависти пока нет. Он лишь завидует. Но завтра возненавидит, когда мне придется сломать ему нос и принести тебе окровавленную перчатку. Ты говоришь о единстве, о сплочении народа, но как это возможно при таком недоверии даже к родным соплеменникам?
Инэвера оцепенела, но согнулась на ветру и успокоилась до того, как Ахман что-либо заметил.
– Наверно, ты прав, муж мой.
Она вытерла его и вывела из ванной. После ночного боя и горячей пропитки расслабились даже упругие мышцы Ахмана, и она станцевала перед ним, прежде чем оседлать и высушить.
Позднее, когда он сыто захрапел, Инэвера выскользнула из объятий и крадучись удалилась в личную комнату. Слова Ахмана тяготили ее. Они были глупыми. Наивными.
Однако именно такой премудрости учил в Эведжахе Каджи. Дамаджах не доверяла никому, но шар’дама ка всегда умел достучаться до лучшего в людях, вдохновлял их на акты немыслимой преданности.
«Возможно, он и правда Избавитель».
Она преклонила колени, встала на бархатную подушку, расстелила на полу тряпицу и вынула кости. Фиал с кровью Ахмана всегда при ней, и она уронила на хора несколько капель драгоценной жидкости. Встряхнула.
– Как Ахману сплотить наш раздробленный народ? – прошептала она и метнула.
«У Избавителя должны быть невесты из всех племен, дабы родить ему сыновей и дочерей».
Инэвера вздрогнула. Кости часто выражались настолько туманно, что их советы оказывались бессмысленны или несли лишь малую толику знания. В других случаях они напоминали пощечину Мало того что Ахмана – заодно с нею – подвергнут остракизму за внеплеменной брак; слово «невеста» обозначалось тем же символом, что «дама’тинг». Неужели Эвераму угодно, чтобы она разделила мужа с другими дама’тинг? Это слишком. Да, от Ахмана зачинают Эвералия и Таладжа, но у них нет ни мозгов Инэверы, ни ее мастерства в постельных плясках, ни сопоставимой красоты, ни знания магии и врачевания. Вторая дама’тинг из племени Каджи опасна в качестве дживах сен, но из чужого клана? Одиннадцать человек!
Инэвера вздохнула, обрела центр. Она – служительница Эверама, орудие Его воли. Если кости приказали сделать так, быть посему.
Собрав хора, она осмелилась на второй бросок.
– Как выбрать невест для Ахмана?
«Они уже избраны».

Белина застала Инэверу во дворце андраха стоящей на коленях в каморке для прорицаний. Таких помещений много. Во время заседаний совета андрах и Дамаджи часто нуждались в мелких заклятиях и предсказаниях, которыми не подобало заниматься лично дамаджи’тинг. Объявлялся перерыв, и сделать расклад поручали воинству старших невест – от каждого племени, – которые сопровождали свою госпожу при дворе.
Инэвера была обязана присутствовать как третье по значимости лицо после Кеневах, хотя святой устав не требовал подобного. Старшие женщины дружно возмутились, когда она впервые пропустила заседание, ибо подчинилась приказу костей и занялась поиском разнообразных выгод для мужа. С годами таких случаев накопилось в избытке, и завуалированное оскорбление Кеневах не осталось без последствий.
Племена часто враждовали, но все дама’тинг почерпнули мудрость из Эведжах’тинг и нашли себе новых вождей за пределами дворца. Спустя несколько лет после того, как Инэверу допустили ко двору, явилась первая из этих девиц – на год младше ее самой.
С тех пор все они получили черные покрывала. Все, кроме Инэверы. Каждый визит ко двору напоминал о ее жертве ради Ахмана. Дама’тинг умели выразить взглядом неизмеримо много, и новые наследницы с презрительными насмешками косились на Инэверу – они продвигались, а она топталась на месте.
Она ненавидела их. Особенно Белину из племени Маджах. Миниатюрная дама’тинг взирала на Инэверу с неизменным пренебрежением.
Тем большей неожиданностью стала записка, переданная накануне Инэверой в коридоре – так быстро, что никто не заметил.
Гадальная каморка Инэверы была обставлена богато, как полагалось третьей по важности среди Каджи. В нее не проникал солнечный свет, и комната освещалась приглушенным меточным. Подле Инэверы стоял серебряный чайный сервиз, а тепловые метки сохраняли кипяток.
Когда Белина вошла, она разлила чай. Рассчитанный жест, хотя Инэвера унизилась перед той, кем должна помыкать.
– Благодарю за то, что пришла, сестра.
Белина грациозно взяла чашку. Она была крохой, не добирала ростом целый дюйм до пяти футов. Но костяк крепкий, талия узкая, груди большие и тяжелые, а бедра округлые. Из ее чрева могло произойти целое войско. Она подозрительно глянула на Инэверу.
– Я все-таки не понимаю, зачем я здесь.
Инэвера потупила взор, наполнила свою чашку.
– Не будем лукавить, Белина. Мы обе метнули кости перед сегодняшним совещанием. Скажи, о чем поведали твои, а я расскажу о моих.
Чашка в руке Белины дрогнула – единственный признак удивления, но для дама’тинг это все равно что выронить ее. Гадание – интимное общение с Эверамом, и если невесты порой и обсуждали расклад с самыми верными и близкими союзницами, то откровенный вопрос об увиденном считался верхом грубости.
Какое-то время они молча рассматривали друг дружку и прихлебывали чай. Наконец Белина пожала плечами:
– Они сказали, что ты сделаешь мне подарок, а после предложишь меня своему мужу. – Она вперила в Инэверу жесткий взгляд. – Но я не собираюсь выходить за ничтожного кай’шарума, тем более из другого племени. Говорят, твоя дамаджи’тинг отказывает тебе из-за этого в черном покрывале. Никакие подарки тут не помогут.
Инэвера пропустила через себя оскорбление.
– Я попрошу тебя выйти не за кай’шарума. Ты выйдешь за шарум ка, а шарум ка выше кланов.
Сработало. Белина прищурилась:
– Ахман асу Хошкамин ам’Джардир ам’Каджи станет новым шарум ка? Ты точно знаешь?
Инэвера кивнула и подавила улыбку. Имя ее «ничтожного» мужа уже известно дама’тинг из других племен.
– Такова инэвера.
Она не сказала о цене, что придется заплатить. Это тоже воля Эверама, которую не оспорить.
Белина пригубила чай.
– У самого андраха уже пять поколений не было в женах дамаджи’тинг. Даже шарум ка окажется ниже меня… – Она неуступчиво посмотрела Инэвере в глаза. – А я никогда не соглашусь стать ниже тебя.
Инэвера кивнула:
– Поэтому и подарок, как повелел расклад. Кровь, которая приоткроет тебе замысел Эверама. Протяни свои кости.
Белина опасливо взглянула на нее и потянулась к мешочку с хора, не то желая придержать покрепче, не то готовая извлечь защитную магию. Но вынимать кости не спешила.
– Ты предлагаешь мне кровь твоего мужа?
Это был бы неслыханный дар, способный вооружить Белину колоссальной властью над Ахманом. Он не вмещался в сознание, как и вопрос о раскладе.
Но Инэвера покачала головой:
– Не его. – Вынула нож и полоснула себя по ладонному бугру. – Мою.
Белина ахнула, когда Инэвера вытянула кулак, с которого готовилась упасть первая капля.
– Протяни кости.
Никто из знатоков магии хора не устоял бы перед таким предложением. В этот раз Белина подчинилась.
«Начало положено», – подумала Инэвера.
«Предложи то, от чего откажется только глупец, – и даже самая гордая дживах сен приучится повиноваться», – учил Эведжах’тинг.

Андрах засопел, следя за танцем Инэверы. Он был настолько тучен, что даже дышал с трудом под грузом огромной грудной клетки.
«Соитие может не получиться». Она уже сдобрила его еду и питье возбуждающим зельем, но для такой туши это сущий пустяк.
Когда Инэвера раздела его, пришлось пошарить под складками брюха, чтобы хоть член найти, а оседлать удалось, лишь применив все семь приемов, дабы ствол затвердел. Дважды андрах едва не вознесся на вершины небесного блаженства, но она придержала его оргазм, понимая, что от их союза зависит судьба ее мужа. Когда он вошел в нее, она все сделала быстро, для верности издала лживые стоны, которые едва скрыли отвращение, однако его привели в неистовство. Затем выполнила зажим с подворотом, заставила его кончить и бросила задыхаться в подушках.
– Хорошо, – выдавил он, пытаясь встать и одеться. – Сын Хошкамина станет следующим шарум ка.
Когда Инэвера уходила, она была пальмой, согнувшейся на ветру, но, едва пали шторы ее паланкина, ствол хрустнул и дама’тинг расплакалась. Она много лет знала, что им с Ахманом суждено пожениться, но не предвидела, что влюбится в него.

Через считаные часы после того, как Ахман надел белый тюрбан шарум ка и обратился к Дамаджи с просьбой выделить ему по невесте из каждого племени, Кеневах вызвала к себе Инэверу. Мелкие племена возликовали, а дамаджи’тинг разомлели при мысли, что их агенты окажутся в опочивальне шарум ка – не зная еще, что Инэвера выберет их собственных наследниц и усадит под свое начало.
Но Каджи было первым среди племен, сколько хватало памяти, и Дамаджи Амадэверам рассвирепел от перспективы смешать кровь Каджи с кровью меньших кланов. Кеневах промолчала при обсуждении, но встретила Инэверу тяжелым взглядом.
– Я решила, что муж твой спятил, потому и внес безумное предложение, – проговорила старуха. – Вообрази мое удивление, когда кости, – она громыхнула ими в горсти, – сообщили, что за этим скрываешься ты.
Удивленной она не выглядела.
Инэвера не ответила, чем еще сильнее разгневала дамаджи’тинг.
– Рехнулась? – проскрежетала та.
Инэвера развела руками, понимая тщетность жеста, но попытаться следовало.
– Разве не этого ты хотела? В нашем разговоре, много лет назад? Ты заявила, что андрах и шарум ка продажны и благоволят к Каджи в том, что разделяет и убивает наш народ. Я поклялась найти решение и вот нашла. У нас есть доблестный и честный шарум ка, который приобщится ко всем племенам.
– А тебя – в первую очередь, – с издевкой отозвалась Кеневах. – Не держи меня за дуру я вижу все. И как быть с андрахом? Ты и его заменишь? Несколько лет учебы в Шарик Хора не делают из твоего выскочки-мужа дама.
Инэвера пожала плечами:
– Каджи не был дама. Он восстал из крови алагай’шарак и объединил мир под своим копьем.
Кеневах рассмеялась:
– Думаешь, ты первая Инэвера, что возомнила себя новой Дамаджах? В Эведжах’тинг многое рассказано об их кровавых поражениях. Или ты настолько глупа, что искренне считаешь своего мужа возродившимся Избавителем?
– Я видела не одно будущее, где это подтверждается, – ответила Инэвера. – И добьюсь его свершения.
– Да неужели? И как Джардир отнесется к известию, что получил Трон копий благодаря отшлифованному тобой копью андраха?
Инэвера оледенела. Кеневах знает? Ветерок превратился в песчаную бурю, способную ободрать кору с гибчайшей пальмы.
И вновь Кеневах рассмеялась:
– Считаешь себя особенной? У старого борова есть дама’тинг, готовые из корысти ежедневно трудиться над его вялым копьем. Я и сама ложилась с ним задолго до того, как ты стала чашечкой кузи в жалкой руке своего отца! Невесты Эверама никогда не гнушались блудом ради выгоды, хотя, похоже, ты превосходишь большинство. Тебе не приходит в голову, что Ахман изобьет тебя, когда узнает? Какая восхитительная ирония: борьба за власть закончится тем, что мужа казнят за избиение дама’тинг!
Инэверу захлестнул страх. «Нет крови горячее, чем у обманутого шарума», – гласил Эведжах’тинг. С большой вероятностью Ахман придет в бешенство и убьет ее или андраха, а то и обоих. Рано или поздно ему придется умертвить тучного старца ради Трона черепов, но он не удержит последний, пока не обзаведется сыновьями-най’дама во всех племенах. На это уйдет как минимум десятилетие.
– Чего ты хочешь? – осведомилась она.
– Для начала – фиал с кровью твоего мужа, – отрезала Кеневах. – Я почитаю его сама…
– Категорически нет, – оборвала ее Инэвера.
– Ты забываешься, дитя, – ощерилась Кеневах. – Я все еще твоя госпожа. Ты не смеешь отказать мне ни в чем.
Инэвера пренебрежительно отмахнулась:
– Кости не указали на другую. По закону я стану дамаджи’тинг, когда ты умрешь, независимо от твоего одобрения.
– Если доживешь, – парировала Кеневах. – Я получу кровь Ахмана Джардира, даже если сперва придется высосать твою. Если ему и впрямь суждено величие, он еще сгодится в евнухи, когда тебя надежно запрут.
Инэвера вздохнула:
– Я надеялась этого избежать. – Она достала из мешочка хора череп огненного демона.
Кеневах запрокинула голову и загоготала:
– Огненный череп? Ты разочаровываешь меня, Инэвера. Я ожидала большего.
Без сомнения, ее стол покрыт противопламенными метками. Она вскинула руки и показала пустые ладони.
– Бей. Кости назовут другую, когда я убью тебя. – Она покачала головой и прицокнула языком. – Какая потеря!
– В самом деле, – кивнула Инэвера.
Повернулась и метнула огромный огненный шар, но не в Кеневах, а в толстые бархатные шторы на высоких окнах дамаджи’тинг. Взревело пламя, шторы распались в считаные секунды. В кабинет хлынул яркий солнечный свет, отразился от дыма и озарил каждый закуток.
Круг из хора, в котором стояла Инэвера, играл роль ловушки. Он взорвался и оставил тлеющие дыры в толстых коврах. Другие хлопки понеслись со стола Кеневах, старуха пронзительно вскрикнула под градом горящих осколков.
Инэвера уже спрятала огненный череп в безопасное вместилище. Хладнокровно и чинно обошла стол, остановилась перед старухой. Дым ел глаза и обжигал легкие, но терпеть можно.
– Магия тебе больше не поможет, старая карга. Уладим наше дело шарусаком.
Старухе следовало отдать должное, она не замешкалась. Давний навык не забылся, пусть даже она уже десятилетия ни с кем не сражалась. Ее атака, «Ветер ломает пальму», оказалась безукоризненной.
Но медленной. Кеневах оставалась в отменной форме, но при этом – старше на пятьдесят лет, и возраст отразился на скорости. «Хлесткая ветка» отвела «Ветер ломает пальму». Инэвера зашла сзади и пнула старуху под колено. Нога подогнулась, Инэвера поймала Кеневах в захват и повалила.
Кеневах извернулась и высвободилась, едва они грянулись о пол. Шарусак учил красть свободную энергию при каждой возможности, и даже старая женщина окажется грозной, если сумеет урвать себе сил. Рыча и хрипя, они катались средь дыма и затухающего пламени. Двери содрогались от стука, но Инэвера надежно их заперла.
Кеневах проявила себя более опасным противником, чем ожидалось, но исход предрешился, едва Инэвера прекратила снабжать дамаджи’тинг энергией и начала действовать медленно, усиливала зажим, пока не добилась желаемого результата. Через считаные секунды она вывихнула Кеневах бедра. Вопль дамаджи’тинг оборвался, когда Инэвера крепко обхватила ногами ее талию и потянулась за давно положенным ей черным покрывалом. Нашарила искомое и туго затянула его на горле Кеневах, после чего удерживала ничком, наблюдая, как багровело и раздувалось старухино лицо. Выждав еще немного, Инэвера расслабила захват и размотала шелк.

Она держала в руках черные капюшон с покрывалом, когда двери окутались вспышкой магии и в кабинет ворвались Кева с Энкидо в сопровождении десятка женщин – и дама’тинг, и най.
Кева с ужасом оценила разрушения. Пламя в основном потухло, но в комнате воцарилась разруха, обугленные обломки дымились. Кева впитала образ матери, что застыла на полу и лишилась покрывала, и повернулась к Инэвере. В глазах горела жажда убийства.
– Кеневах была стара и слаба, – громко произнесла Инэвера. – Настало время уступить черный капюшон.
– Как ты смеешь?! – возопила Кева.
Убийство дамаджи’тинг с целью расчистить дорогу наследнице – не новость, но совершенное столь откровенно – дело неслыханное.
– Мы с матерью научили тебя всему, что ты знаешь! Предать ее, после того как мы впустили тебя…
Инэвера рассмеялась:
– Впустили меня? Я не была ни уличной попрошайкой, ни най’тинг. Не надо переписывать историю и выставляться моей спасительницей. Вы молча вырвали меня из материнских рук и швырнули в темницу, где меня норовила убить твоя родная дочь.
Мелан стояла в толпе, безошибочно узнаваемая по клешне. Инэвера встретилась с ней вызывающим взглядом, предлагая возразить.
– А когда я не оправдала чаяний, – продолжила Инэвера, – Кеневах сама попыталась меня убить. Семь раз – так сказали мне кости. Я же, по крайней мере, почтила ее и сделала это в открытую.
– Ты лжешь, – пророкотала Кева.
Инэвера покачала головой:
– Зачем мне лгать, если мои слова не важны? Я единственная наследница Кеневах, какую назвали кости. Пока я жива, дама’тинг Каджи в моей власти.
– Если жива, – уточнила Кева и перешла в стойку шарусака.
Но едва она вышла из темной ниши, солнечный свет ударил в хора, которой она воспользовалась, чтобы распахнуть двери, и кость взорвалась в руке. Кева истошно вскрикнула и лишилась всякой собранности от удара, что сбил ее с ног.
Инэвера ринулась к ней, намереваясь прикончить, пока она отвлечена. Это будет быстрая смерть, и после лишь Мелан сможет предъявить ей счет.
Но между ними встал Энкидо. Его «Верблюжий удар» отправил Инэверу в полет через весь кабинет.
– Убей ее! – приказала Кева.
Инэвера с трудом поднялась на ноги.
– Без евнуха никак? Он и возглавит женщин нашего племени? – громко осведомилась она.
Как она и надеялась, все взоры обратились на Кеву. В тот же миг Инэвера запустила руку в мешочек с хора и зажала в кулаке отломок меченой кости, чтобы не угодила на свет.
– Ты недостойна их возглавить, коли не справишься с Энкидо, – рыкнула Кева. – Моя мать превратила его в копье, которое будет разить и после того, как она ляжет в могилу.
Инэвере было некогда парировать реплику. Энкидо сработал быстро и жестко, и такого шарусака она еще не видала. Габариты и свирепость шарума, грация дама и точность дама’тинг. Раньше он никогда не излучал злобу, но теперь явил ее во всей красе.
В Эведжахе говорилось, что «все шарумы обязаны мстить за гибель своего господина-дама даже ценой собственной жизни», и Кеневах, несмотря на свой пол, была его госпожой. Она искалечила его, но Энкидо превыше всего любил шарусак, и его сердце утешилось. Энкидо бросился на Инэверу, вооруженный всем, что знал и умел, и ей без магии пришел бы конец.
Но меченый отломок демоновой кости перекачал в руку чистую магию и напитал тело силой и скоростью, которые превзошли возможности обычных мышц и костей. Энкидо растерялся, когда первый удар не достиг цели, а Инэвера с силой вонзила напряженные пальцы в почку.
И пришла ее очередь удивиться. Энкидо был в доспехах. Пальцы встретили прочную керамическую пластину – шарумы вшивали такие в одежду для войны в Лабиринте. Удар ее раздробил, но сила израсходовалась, оставила в пальцах ноющую боль.
Инэвере едва удалось уклониться от ответного, но он развернулся и врезал ей левой в лицо так, что запрокинулась голова. Следующим ударом сломал ей ребра и швырнул на горящий стол Кеневах, который распался под ее весом. Обступившая их толпа дружно ахнула.
Инэвере пришлось напрячься, чтобы не разжать кулак и не лишиться хора, она впитала удар, сгруппировалась в шар и потратила толику энергии, чтобы перекатиться за груду обломков и вскочить на ноги. Энкидо был тут как тут, но она встала твердо и не собиралась недооценивать его впредь.
Они быстро обменивались ударами; Энкидо промахивался, Инэвера стремительно била в ответ, на что он либо не обращал внимания, либо спасался броней. Теперь начеку держались оба, старались не открываться и не давать противнику энергии. Инэвера глянула на Кеву, которая терпеливо ждала в окружении женщин – полная сил и готовая вмешаться, если Энкидо потерпит поражение.
И у нее будут собственные хора.
Энкидо выполнил «Увядший цветок», и Инэвера могла уклониться, но вдруг пропустила удар. Нога подогнулась, и Энкидо поспешил воспользоваться преимуществом, однако Инэвера напилась из демоновой кости и восстановила силу в вялой конечности. Ураганом бросилась на него, вонзила пальцы в зазор между пластинами и вынудила его схватиться за живот. Пока он не разогнулся, нанесла несколько точных ударов по шейным и плечевым энергетическим каналам, а после мощным пинком сломала ему колено.
Евнух рухнул без звука, возможного даже для безъязыкого. Попытался встать, наморщил от напряжения лоб, но уцелевшие члены не послушались. Тогда он затих, лишь глубоко дышал и глядел на Инэверу со спокойным достоинством в бесстрашном ожидании конца.
Но Инэвере незачем убивать евнуха.
– Ты почтил госпожу, шарум, но Эверам еще имеет на тебя виды.
Истощенная кость, зажатая в кулаке, рассыпалась в пыль. Инэвера прикинула, не пожалеет ли о своем милосердии. Дышать уже трудно, и она кашляла в задымленной атмосфере.
Кева приняла стойку шарусака, но Инэвера не ответила тем же.
– Неужели мы похожи на слепых дама, идущих за лучшим бойцом? – обратилась она к женщинам. – Эведжах’тинг вручил нам алагай хора, чтобы мы не опустились до варварства. – Она взглянула на Кеву. – Ты первая сделала на меня расклад. Ты затащила меня сюда, хотя без труда могла отвергнуть. Зачем? Что ты увидела?
– Твое будущее оказалось скрыто, – ответила Кева. – Мать поручила найти именно такую.
Инэвера кивнула. Она знала не больше.
– Отныне оно не скрыто. Брось кости заново. Сейчас же, в Палате Теней, чтобы видели все.
Кева округлила глаза; затем прищурилась, подозревая подвох. Женщины яростно зашептались, и шепот замкнулся на ней.
«Предложи то, от чего откажется только глупец».
Две претендентки на черный капюшон спустились в подземелье, сопровождаемые всеми женщинами и девушками дворца. Они заперлись в Палате, укрылись от мужских взглядов, Кева вынула кости и с ненавистью во взоре подступила к Инэвере.
– Всего несколько капель крови, но не волнуйся, я заберу остальную до заката.
Инэвера подняла покрывало и сплюнула на кости Кевы кровью из разбитой губы. Казалось, что удвоить ярость соперницы невозможно, но по глазам она прочла, что добилась цели. «Прости, Кева, придется тебя сломать, как дживах сен, чтобы увидели все».
Собрание затаило дыхание, когда Кева встряхнула кости и прочла молитвы. Хора неистово разожглись, озарили толпу зловещим светом, но Инэвера не боялась ни его, ни людей. Она возвышалась над коленопреклоненной Кевой. Та сосредоточилась на раскладе, и можно было убить ее одним пинком, но Инэвера желала ее смерти даже меньше, чем Энкидо.
«Для Кевы ты дочь скорее, чем ее родной помет. Она может убить тебя, но никогда не предаст».
Кева бросила кости, и, когда те замерли, взбудоражились все. И невесты, и обрученные устремились взглянуть на расклад.
Некоторые, как Кева и Мелан, мгновенно поняли суть и задохнулись, как в свое время Белина и остальные. Большинство смотрело еще несколько секунд, пока не дошло.
Кева взглянула на Инэверу, и та протянула ей черный капюшон. Эта мелочь не интересовала Инэверу. Никогда, если честно. Лестничная перекладина, за которую пришлось подержаться ровно столько, чтобы оставить позади.
– Черный капюшон наденешь ты, сестра Кева, – объявила она и повернулась к Мелан. – А ты, сестра Мелан, – черное покрывало. Мне нужно печься о муже, и меня мало волнует чайная политика Каджи. У меня есть свой дворец и более высокие цели.
Кева кивнула и потянулась за капюшоном. Инэвера чуть отвела его, и собравшиеся дружно вздохнули.
– Ты будешь говорить при дворе от имени Каджи, – продолжила она, – но голос будет твой, а слова – мои.
Кева поклонилась:
– Да, Дамаджах.
Кева снова простерла руку, и на этот раз Инэвера позволила ей взять капюшон. Затем подала черное покрывало Мелан, и та склонилась еще ниже:
– Да, Дамаджах.
Инэвера подняла свое и заставила Мелан взглянуть ей в глаза.
– Не произноси это имя вслух. – Ее голос разнесся по палате, но она все равно поочередно посмотрела на всех. – До поры. Это касается всех.

За следующие полгода Инэвере еще трижды понадобились указы андраха, и тот каждый раз взимал плату. Теперь он осмелел и лапал ее вовсю, как жену со своей подушки. Когда ему вздумалось укусить ее за грудь, она чуть его не зарезала.
«Достаточно, – подумала она. – Ахман сделал себе имя. Андрах не сможет отобрать у него белый тюрбан, и никакие указы не стоят продолжения».
Утром она вызвала Кашу, свою дживах сен от Шарахов и любимицу Ахмана.
– Ночью я снова приглашу андраха, – сообщила она. – Проговорись об этом. Пусть до Ахмана дойдет, что андрах посещает дворец шарум ка в отсутствие хозяина. Я хочу, чтобы Ахман застал нас вдвоем. Андраху пора изведать страх, а Ахману – побольше узнать о своем предназначении. Я впредь не потерплю прикосновений старого хряка.

Глава 11
Последняя трапеза

Лето 333 П. В. 
28 зорь до новолуния 

– Перестань метаться, Рожер, – попросила Лиша. – У меня голова раскалывается.
От мельтешения пестрого жонглерского наряда и правда запульсировало болью за правым глазным яблоком. Лиша остервенело потерла ладонью висок.
Перед отъездом с караваном в Лощину Избавителя они получили от Ахмана приглашение на завтрак. Лиша решила, что тот состоится на рассвете, в обычное время завтрака перед долгим путешествием, но красийцы тянули время. Их с Рожером на несколько часов оставили в приемной.
Когда миновал первый час, Рожер извлек скрипку и заиграл, но его чувства, как всегда, отразились на музыке, и пронзительная мелодия напомнила Лише скрежет ногтей по шиферу. Она попросила его прекратить, но опоздала. Стянуло пазухи – знакомое ощущение, следом навалится очередной цикл головных болей.
Эти боли преследовали ее всю жизнь. Иногда они вкупе с тошнотой длились час. Иногда – неделю и дольше, как весеннее ненастье. Чаще они просто докучали ей и снимались нехитрыми снадобьями и устранением провоцирующих факторов. В других же случаях Лише приходилось выбирать между слепящей болью и мощными средствами, чреватыми многочасовым забытьем. А в худших – к счастью, редких – оставалось забиться в укромное место и плакать.
Циклы усугубились с возрастом и ростом нагрузки и ответственности, а ко времени, когда Лиша стала травницей Лощины Избавителя, сделались регулярными гостями. Сейчас же, в Даре Эверама и в окружении врагов, перешли в постоянное состояние, похожее на длинную зиму без намека на весну.
Неуютно было не только ей. Воздух полнился напряжением, пока делегация из Лощины Избавителя ждала завершения последней формальности перед долгой дорогой домой. За последний же час ее отец Эрни семь раз бегал в уборную и густо заливался краской от ядовитых комментариев матери.
– Это непорядок, Эрнал, по капле-то отливать. Пусть Лиша тебя осмотрит.
Элона сидела на другом краю комнаты, но обоняние Лиши, когда накатывал цикл, посрамило бы волка. Она уловила запах материнских духов, и ее затошнило. Череп сдавило сильнее.
Лесорубы и прочие прикинулись глухими. Уонда настороженно подалась вперед, воображая себя телохранителем Лиши. Она пристроилась в слишком маленьком для ее массивного костяка кресле. Громадный, сейчас ослабленный меченый лук висел на его спинке заодно с колчаном, а увесистый нож – на поясе.
Достаточно крупной, чтобы валить могучих мужчин, Уонде Лесоруб было всего шестнадцать. Сейчас, как всегда, когда нервничала, она медленно раскачивалась взад и вперед и поглаживала шрамы, оставленные демонами на ее лице.
Гаред Лесоруб, могучий и почти семи футов ростом, был здесь единственный ей под стать, хотя они лишь дальние родственники. Он изнемогал от скуки и, поскольку не мог найти себе жертву, пытался вырезать деревянную лошадку, но его ручищи – незаменимые, когда требовалось задушить спикировавшего воздушного демона, – не годились для тонкой работы. Он слишком сильно нажимал на нож, и лезвие уже сто раз соскользнуло с дерева и полоснуло по руке.
– Провались оно в Недра! – Гаред сунул окровавленный палец в рот и сделал вид, будто собрался отшвырнуть деревяшку, но Лиша выразительно выгнула бровь, и он сдержался.
Она же пожалела о своем жесте – тот был мелок, но глаз немедленно пронзило болью.
Рожер вдруг набросился на нее:
– Ходить нельзя, играть нельзя! А что же можно, ваша светлость?
Все встрепенулись: даже в приподнятом настроении Лиша не терпит такого тона.
Но только ссоры Лише и не хватало. Она еще надеялась справиться с приступом, а каждое резкое слово вдвое уменьшит шансы. Лиша приняла обезболивающий порошок, запила его водой из фляжки. Жидкость растеклась в пустом желудке, и тот свело от смешанного чувства голода и тошноты. Ей меньше всего на свете хотелось есть, но если не сделать этого в ближайшее время, станет хуже.
Лиша молча прокляла себя за отказ от утреннего чая с булочками, которые подали во Дворце зеркал жены Аббана, но тогда она только-только почистила зубы и хотела сохранить свежесть дыхания до встречи с Ахманом. В его приглашении говорилось о завтраке, последней трапезе перед путешествием, но солнце уже поднялось высоко.
«Дурища! – услышала она голос Вруны. – Жуй мяту в следующий раз!» Дух старухи-наставницы прав. Лиша порылась в карманах фартука в поисках съестного, там нашлись ингредиенты для варки тысяча и одного снадобья, но не было даже ореха.
Рожер сверлил ее взглядом, и она подавила желание вспылить.
– Извини, Рожер. Я досадую не меньше тебя. С такой скоростью мы выедем, когда день повернет на вечер.
– Если нас вообще отпустят, – заметил он. – С каждой минутой ожидания во мне крепнет уверенность, что я кончу в темнице, а ядра мои выложат на мясницкую колоду еще до заката.
Рожер не зря боялся. Несколько недель назад Ахман прислал к нему предполагаемых невест: свою старшую дочь, полноправную дама’тинг Аманвах, и племянницу Сиквах. Обеих выбрала Инэвера, чтобы шпионить. Девушки притворились, будто не знают тесийского, хотя в действительности говорили на нем бегло, и попытались отравить Лишу, когда она превратилась в угрозу для порядка вещей в Даре Эверама.
Но Рожер, этому вопреки и к великому раздражению Лиши, позволил им себя соблазнить и уложил в постель Сиквах под воркование Аманвах. С той ночи он ходил по краю и ежеминутно ожидал нашествия Копий Избавителя, которые схватят его за поругание девичьей чести без предварительного согласия на брак.
– Наверно, тебе следовало быть капельку сдержаннее, – сказала Лиша.
– Как и тебе, – парировал Рожер.
– И как это понимать? – осведомилась она.
На лице Рожера написалось столь уморительное недоумение, что Лиша могла рассмеяться, когда бы не его слова, ожегшие плетью:
– Ты искренне думаешь, что в этой комнате, в этом дворце, даже в городе найдется хоть один человек, который не знает, как ты жарилась с Ахманом Джардиром?
Лиша прикрыла глаза и сделала вдох.
– Это – просчитанное решение с учетом всех вероятностей. А за тебя рассчитал твой хрен.
– Рассчитал? – рассмеялся Роджер. – Лиша, я вырос в борделе и отлично знаю всю эту математику.
– Хватит, Роджер! – Терпение Лиши кончилось, а боль ярким шаром вспыхнула в черепе и придала достаточно сил, чтобы вскочить на ноги.
Но Роджер не угомонился.
– Иначе что? Я устал от твоей ханжеской святости, Лиша. Ты не энджирская мать-герцогиня. Я не обязан поступать по-твоему и не считаю, что ты лучше меня, после того как спуталась с пустынным демоном.
Гаред поднялся и наставил на Рожера нож:
– Не смей так разговаривать с Лишей, Рожер. Меченый приказал охранять тебя, но, если вякнешь еще раз, я с мылом вымою тебе рот.
Гаред побелел, лицо его сузилось и стало похоже на морду злобного хищника. Уонда вмиг натянула лук и приготовила стрелу.
– Брось нож, и я…
– Прекратите все! – крикнула Лиша. – Уонда, опусти лук. Гаред, сядь. – Она резко повернулась к Рожеру. – А ты следи за своими погаными манерами и помни, что твои ядра остаются на месте, возможно, только потому, что я «жарилась»!
– Лиша Свиток! – гаркнул Эрни, и все повернулись к нему.
Эрни было под шестьдесят – намного больше, чем жене, но выглядел он еще старше. Тощий, на макушке сохранилось лишь несколько клочков седых волос. На носу очки в проволочной оправе, а бледная кожа почти просвечивает. Еще секунду назад он сидел с понуренной головой и страдал от занудства Элоны – и вот уже просверлил Лишу суровым взглядом.
– Разве я этому тебя учил? Ты требуешь уважения – твое право, но будь любезна ответить тем же и скажи честно.
Лиша похолодела и на мгновение забыла про головную боль. Отец высказывался редко, а таким тоном – почти никогда, но если уж подавал голос, то приходилось подчиниться, ибо он понимал суть вещей.
– Извини, Рожер, – произнесла она. – У меня пусто в животе и раскалывается голова. Я забылась. Они послали к тебе девушек только затем, чтобы твой дар зачаровывать демонов перешел, как они понадеялись, к твоим сыновьям. Вряд ли это случится, если убить тебя или лишить ядер. Окажись ты безвестным хаффитом или чином, которого поймали на внебрачной связи с племянницей Избавителя, – у тебя были бы причины беспокоиться. Но после того как Инэвера устроила целое представление с поруганной девственностью Сиквах, осмелюсь сказать, что так и задумывалось изначально.
Рожер склонил голову набок:
– Ловушка?
Лиша болезненно улыбнулась:
– В которую ты мигом угодил. Вопрос в другом: чего ждать теперь, когда она захлопнулась?
Элона фыркнула:
– Может, тебя запрут в гареме до скончания дней, где ты породишь и выдрессируешь армию маленьких волшебных скрипачей.
Гаред оглушительно захохотал и ударил лапищей по колену.
– Скажи, это лучше, чем день-деньской валить лес?
Рожер не разделил его энтузиазма, побледнел и снова зашагал по комнате. Он дотронулся до груди, где под рубашкой надежно скрывался фамильный медальон.
– Почему никто не видит очевидного ответа? – удивилась Элона. – Болваны оба – что ты, что моя дочь. Переженитесь с ними, ничтожества, и дело с концом!
– Даже если бы я захотел, – отозвался Рожер, – они рассчитывают на достойное приданое. Мне нечего предложить.
– Стручки им твои нужны, и больше ничего. – Она сгребла ниже пояса свое облегающее платье и выразительно потрясла. – Ты обладаешь силой, которая встречается лишь в россказнях Джака Краснобая, вот и хотят выяснить, передается ли она по наследству. Джардир сказал это сразу, когда предложил подыскать тебе невест. И как знать? Возможно, он прав и в твоей крови есть что-то особенное, благодаря чему ты зачаровываешь демонов. Проверить не помешает.
– Я не смог… – начал Рожер.
Но Элона не смягчилась, и от ее пронзительного голоса у Лиши чуть не взорвалась голова.
– Чего не смог? Согласиться на брак, лучше которого не придумаешь? Джардир богат и невероятно могуществен. Сядь рядом со мной, на десять минут заткнись перед Инэверой и девочками, и у тебя будет все. Земли. Титулы. Крестьяне, чтобы править ими и взимать подати. Золота больше, чем на Милнском руднике.
– Краденого золота, – уточнила Лиша. – Краденых людей. Краденых земель.
Элона отмахнулась:
– Все в конечном счете украдено, земля в первую очередь. Те, у кого ее отобрали, обратно все равно не получат, и пусть лучше Рожер станет помещиком, чем какой-нибудь красиец.
Она вновь повернулась к Рожеру:
– И не забудем о праве ежедневно делить постель с двумя красавицами. Создатель! Они даже помогут набрать еще! По-твоему, такие предложения звучат каждый день? Поверь, малыш, это не так. – Ее взгляд на миг метнулся к Эрни.
– Я… – заговорил Рожер, но Элона оборвала его беспощадной ухмылкой.
– Или предпочитаешь мальчиков? Понятно тогда, почему ты волочишься за моей неприступной дочерью и знать не желаешь девиц посговорчивее! Если хочешь, чтобы тебя нагибал мужчина, в этом нет ничего зазорного, но лучше смирись и заделай девчонкам пару щенков. Закрой глаза и представь себе Гареда.
– Эй! – взвился Гаред.
– Я не люблю мальчиков! – вспылил Рожер.
Лиша подалась вперед, массируя виски:
– Заору, если сейчас не поем.
– Шарумы завтракают поздно, – послышался голос, Лиша повернулась и увидела в дверях Аббана. – Им нужно поспать, они всю ночь убивают демонов. Но не бойтесь, я скоро отведу вас к Избавителю.
«Сколько же он подслушал?» – подумала Лиша, когда тучный хаффит заковылял к ней, опираюсь на костыль с ложем в форме верблюда. Уонда напряглась, едва он полез за пазуху, но Аббан слегка поклонился и вытянул руку, в ней оказалось только спелое красное яблоко. Тогда Лиша поняла, что он слышал все. С Аббана станется и вовсе подстроить задержку, чтобы наслушаться вдоволь.
– Спасибо.
Лиша взяла яблоко, вгрызлась в него с восхитительным влажным хрустом и нашла его не хуже лекарств в ее травных мешочках. Во время приступа у нее обострялось не только обоняние, но и вкус, а также осязание, и она закрыла глаза, смакуя каждый момент.
– Запомни, госпожа, – проговорил Аббан тихо, чтобы не слышали другие. – Ты, может быть, дитя расчета, но Ахман – дитя страсти. Кровь учит его различать добро и зло, и он реагирует стремительно и без сожалений. Полагаю, эта черта полезна ему как воину и вождю.
– И что? – спросила Лиша.
– То, что Избавитель верит: настанет день, когда ты выйдешь за него, ибо это предрешено. Такова воля Эверама. Он никогда не оставит тебя в покое, даже если сейчас и отпустит.
– Что касается тебя, жонглер, – продолжил Аббан уже громче и заковылял к Рожеру, – я бы меньше волновался об Избавителе и Дамаджах и больше – о Хасике. Если узнает, что ты возлег с его дочерью без подобающей церемонии, сочтет это изнасилованием. Как только Ахман отвернется, он отомстит десятикратно, а твои ножички остановят его не лучше шелковых платочков.
У Рожера отвисла челюсть, и он опять схватился за медальон:
– Хасик – отец Сиквах?
Дюжего и грубого телохранителя Джардира знали все.
– Если Хасик узнает, Рожер, – вмешалась Лиша, – а этого не случится. Не позволяй Аббану себя запугать.
Хаффит беспомощно пожал плечами:
– Я говорю лишь правду, госпожа. – Он поклонился. – Перечисляю вероятности для твоих расчетов.
– Тогда выкладывай все. – Лиша снова откусила от яблока.
Она уже добралась до сердцевины и уминала его подчистую, оставляя только семечки и черенок.
– Нам обоим понятно, что болтать не в интересах ни Сиквах, ни Инэверы. Эведжах запрещает женщинам свидетельствовать о насилии. Слово Рожера перевесит их показания для Ахмана, а если нет, признание их правоты принесет смерть не только тебе, но и Сиквах.
– Честное слово? – спросил Рожер.
– Отвратительно, но это так, – подтвердила Лиша.
– Госпожа, Закон Эведжана может быть гибким, когда речь идет о крови Избавителя, – возразил Аббан. – Учти, насколько оскорбительно отказать этим девушкам, как недостойным.
– Хасик убьет меня, если я не соглашусь, – проговорил Рожер, пробуя слова на вкус.
– Да, изнасилует и убьет, – кивнул Аббан.
– Изнасилует и убьет, – тупо повторил тот.
– Да ладно, он не крупнее Уонды, – встрял Гаред и хлопнул Рожера по плечу крепкой ручищей. – Не боись, я не дам ему тебя зашибить, даже если сваляешь дурака.
Рожер был на полтора фута ниже Гареда, но продолжал смотреть на него свысока.
– Не бахвалься, Гаред. Ты привык слыть самым здоровым малым в часы купания на глубине, но Хасик уложит тебя в мгновение ока.
– А потом уестествит перед шарумами, чтобы все узрели твой позор, – подхватил Аббан. – За ним это водится.
– Ах ты, мелкий, жирный… – Гаред бросился на хаффита, потянулся к горлу, но Аббан плавно отшагнул в сторону здоровой ногой и резко ударил Гареда сзади костылем по ноге.
Тот взревел от боли и упал на колено. Развернувшись, упрямо попробовал напасть снова, но замер, когда обнаружил, что костыль нацелен ему точно в горло, а из кончика торчит узкий клинок.
– Ах! – произнес Аббан и завел лезвие Гареду в бороду, отчего тот судорожно сглотнул. – Я не был в шарадже с тех пор, как ядра сошли в мошонку, но даже я достаточно хорошо помню шарусак, чтобы свалить безмозглого быка, и знаю приемы, которые не дадут ему подняться.
Он отступил, смазанный маслом клинок влажно щелкнул и укрылся в костыле.
– Поэтому внимай, когда я делюсь с тобой мудростью. Если Хасик приходит в мой дом без Ахмана, который держал бы его на поводке, я кланяюсь и убираюсь с дороги, что бы и с кем он ни делал. Это убийца из убийц, а я повидал многих. Слушай наставника Каваля и, может, когда-нибудь сравняешься с Хасиком, но это произойдет не сегодня. – Он посмотрел на Рожера. – Учись у своей госпожи Лиши. Если не хочешь принять этих девушек – затяни дело.
– Как? – спросил Рожер.
Аббан пожал плечами.
– Скажи, что у вас принято быть… сговоренными, так?
– Сговоренными, – кивнул Рожер.
– Объясни, что у вас есть обычай прожить сговоренными год или что ты должен сочинить особую музыку, дабы благословить этот день. Или что не женишься, пока не выучишь красийский язык или до первого дня весны. Не важно, что ты скажешь, сын Джессума. Главное, чтобы позволил моему господину и девушкам сохранить лицо, а себе дал время убраться отсюда подальше.

Рожер и остальные вошли за Аббаном в огромный обеденный зал Джардира. В высокие окна лилось солнце, освещало помещение. Основную часть мраморного зала занимали длинные низкие столы, их окружали подушки, на которых, скрестив ноги, восседали сотни шарумов, элитные Копья Избавителя и личная охрана Дамаджи. Они держали щиты и копья под рукой и одновременно жадно поглощали хлеб и кускус, обгладывали шампуры с жареным мясом, все это подавали в расписной посуде мальчики, одетые лишь в белые бидо.
Рожер не выдавал чувств, шагал беспечно, как по цветущему лугу, но сердце его бешено стучало, когда он проходил мимо воинов. Бежать некуда, и никакая уловка – ни скрипка, ни дым – не скроет их от такой орды. Они либо уйдут с разрешения Джардира, либо не уйдут вовсе.
Аббан провел их меж воинами к лестнице, которая вела на возвышение, где сидели Дамаджи, сыновья и наследники Джардира и прочее духовенство. Пол устилал толстый ковер, на стене красовались роскошные гобелены. Люди расселись на шелковых подушках и чинно вкушали яства, что горой лежали на формованных серебряных блюдах, их подавали женщины, закутанные в черное с головы до пят.
Духовные особы с ненавистью смотрели, как жители Лощины проходят мимо и поднимаются уровнем выше. Рожер ступал по-прежнему легко и с безмятежным лицом, но в груди все сжалось, будто из легких медленно выдавливали воздух. Он знал, сколь искусно сражается духовенство, оно с голыми руками страшнее лесоруба с топором.
На следующем уровне, где места оказалось еще меньше, но все равно хватало с избытком для ковра и позолоченного мрамора, стоял личный стол Джардира. Подушки – в золоте, как и украшенные драгоценными камнями чаши, кувшины и блюда; прислуживали женщины самого Джардира, на многих были черные покрывала дама’тинг. У Рожера свело живот при мысли, что есть придется из рук опытных отравительниц. Все они закутаны с головы до ног, но Рожер различил Аманвах и Сиквах, ибо их формы и грация навсегда запечатлелись в его памяти.
Джардир сидел во главе стола с Инэверой одесную. Дамаджах, как обычно, нарядилась в прозрачные шелка, которые притягивали мужской взгляд, но обещали мучительную смерть любому, кто посмеет задержать его надолго. На противоположном конце устроились Дамаджи Ашан и Альэверак, их наследники Асукаджи и Маджи, первый и второй сыновья Джардира – Джайан и Асом, кай’шарум Шанджат и, разумеется, Хасик.
Рожеру безумно захотелось убежать, несмотря на очевидную тщетность побега. Он украдкой просунул палец меж пуговиц пестрой рубашки и прикоснулся к холодному металлу медальона. Напряжение мигом уменьшилось.
Медальон был высшей наградой за храбрость от герцога Энджирса, врученной приемному отцу Рожера Аррику Сладкоголосому за то, что бросил их с матерью на растерзание подземникам, а после солгал об этом. Даже для Аррика груз оказался слишком тяжел, и позднее, когда паковал вещи перед изгнанием из герцогского дворца, он оставил медальон, хотя прихватил все ценное, до чего дотянулся.
Но там, где Аррик его покинул, другие стояли насмерть. Вестник Джерал бросил его матери щит и с отцом Рожера встал между матерью с ребенком и демонами, которые хлынули в разломанную входную дверь. Они погибли – как и Аррик спустя много лет, защищая Рожера.
Лиша выгравировала на медальоне имена всех, кто отдал за Рожера жизнь, и превратила его в талисман, который утешал в минуты всепоглощающего страха, но также напоминал, что его существование выкуплено жизнью всех, кто когда-либо пекся о нем. Хотелось верить, что он особенный и заслуживает подобного спасения, однако доказательств пока не находилось.
Лиша заняла подушку слева от Джардира; рядом с нею сел Рожер, затем Элона, Эрни, Гаред и Уонда. Аббан устроился на обычном месте – преклонил колени на шаг позади Джардира, почти невидимый на заднем плане.
Сиквах мгновенно поставила перед Рожером крохотную чашку густого кофе и подмигнула, перехватив взгляд. Ресницы были пышные и черные. Никто ничего не заметил, и этот сердечный, ловко исполненный жест вызвал у Рожера легкий трепет. Но он достаточно поднаторел во взглядах, упражняясь перед зеркалом, и не поплыл. Аманвах и Сиквах могли увлечься им и метить в невесты, но не любили его, да и знали слишком плохо, чтобы любить, даже если сами верили в свое чувство.
Не полюбил их и Рожер. Они были смышлеными, прекрасными созданиями, но за наружностью скрывалась тайна.
Тем не менее что-то в них было…
Он часто вспоминал ночь, когда они его соблазнили, но думал не о любовных утехах. По крайней мере, не только о них. В памяти засела «Песнь о Лунном Ущербе», которую они исполнили дуэтом. В их голосах звучала мощь. Редкая сила, и Рожер, воспитанный величайшим певцом эпохи, понимал это.
Инэвера с Элоной сделали все, что могли, понуждая Рожера принять невест. Аббан хотел, чтобы он заболтал помолвку враньем. Лиша, казалось, предпочитала, чтобы он отказал им сразу, хотя сама плясала под дудку Аббана как заведенная.
И никто не интересовался желаниями самого Рожера.
Трапеза грозила затянуться навечно, изобилуя бесконечными молитвами и формальными любезностями, в которых сквозило слабо завуалированное недоверие. Ахман уделял львиную долю внимания Лише – к откровенной досаде сотрапезников-красийцев. Они спорили о количестве шарумов, которые будут сопровождать гостей на обратном пути в Лощину.
– Мы договорились о десяти, и ни одним больше, – напомнила Лиша. – А Гаред говорит – в караване их без малого тридцать.
– Мы договорились о десяти преданных и посвященных даль’шарумах, – согласился Джардир. – Но вам понадобятся люди, чтобы править фургонами с моими дарами для племени Лощины, охотиться, присматривать за живностью, готовить еду и стирать одежду. Они не возьмутся за копья без острой нужды.
– Разве это не женское дело? – удивилась Лиша. – Пусть твои десять воинов захватят жен и детей.
Она не сказала «в качестве заложников», но Рожер понял правильно.
– Даже в этом случае десяти недостаточно, чтобы обеспечить вашу безопасность, – возразил Джардир. – Разведчики докладывают, что на дорогах стало неспокойно, они кишат разбойниками из чинов.
– Не из чинов, – отозвалась Лиша.
– А? – не понял Джардир.
«Осторожно», – подумал Рожер.
– Ты объяснил мне, что «чин» означает «чужак», – сказала Лиша. – Речь идет о людях, которые живут на родной земле или изгнаны с нее твоей армией. Здесь ты – чин.
Красийцы гневно загудели. Власть Джардира в Даре Эверама абсолютна, а его малейший каприз имел силу закона. По сути, его указы могли упразднить – и часто упраздняли – тысячелетние порядки. Никто при дворе не смел говорить с ним так дерзко, тем более женщина, да еще и чужестранка.
Джардир поднял палец, и все умолкли.
– Это игра слов, которая не снижает опасности. Двадцать воинов. Десять ха’шарумов и десять даль’, включая наставника Каваля, который продолжит обучение ваших воинов, и моего дозорного Колива. Все они возьмут первых жен и по одному ребенку их крови.
– Половина из них девочки, – заметила Лиша, – и никого, доросшего до Ханну Паш. Мне не нужны двадцать мальчиков, которых выдернут из шараджа за день до снятия бидо.
Джардир улыбнулся и щелкнул пальцами через плечо:
– Аббан, присмотри за этим.
Аббан приложился лбом к полу:
– Разумеется, Избавитель.
– Двадцать один, – вмешалась Инэвера. – Священное число. Аманвах – дама’тинг, ей полагается верный охранник-евнух. Я пошлю с нею Энкидо.
– Решено, – сказал Джардир.
– Это не… – начала Лиша, но Джардир оборвал ее:
– Мою дочь необходимо защитить, Лиша Свиток. Я думаю, твой достопочтенный отец, – он указал на Эрни, – согласится, что это не предмет для торга.
Лиша зыркнула в сторону Эрни, но тот ответил строгим взглядом:
– Он прав, Лиша, и ты это знаешь.
– Возможно, – протянула Лиша. – Если  она поедет с нами. Это не обсуждалось.
Инэвера улыбнулась поверх золотого потира, откуда потягивала воду.
– Очередной вопрос, дочь Эрни, который решать не тебе.
Все взгляды обратились к Рожеру, и у него засосало под ложечкой. Он сосредоточился на медальоне, впитал его вес и глубоко вдохнул. Затем извлек из цветастого мешка с чудесами скрипичный футляр.
– Великий шар’дама ка, – произнес он, – я упражнялся в мелодии, которой меня научили твоя дочь и ее служанка. Это «Песнь о Лунном Ущербе». Ты сказал, что при твоем дворе приветствуется музыка во славу Эверама. Можно сыграть для тебя?
Увертка вызвала озадаченные взгляды, но Джардир махнул рукой и кивнул:
– Конечно же, сын Джессума. Для нас это честь.
Рожер открыл футляр и вынул древнюю скрипку – подарок Меченого, бережно сохраненный реликт старого мира. Струны были новыми, но лакированное дерево осталось прочным и порождало насыщенный резонанс, что превосходил звучание любого инструмента, знакомого Рожеру. Он с осторожностью выждал, после чего вскинул глаза, будто осененный мыслью.
– Уместно ли попросить Аманвах и Сиквах добавить свои голоса?
– «Песнь о Лунном Ущербе» – достойная вещь. – Джардир кивнул молодым женщинам.
Те молча порхнули к нему, как птицы на руку сокольничего, и преклонили колени на подушках в шаге позади него.
«Считай, их не видно, – подумал Рожер. – Нельзя отвлекаться. Не здесь. Не сейчас».
Он взял в искалеченную руку тонкий смычок с конским волосом и закрыл глаза, изгнал изо рта привкус красийского кофе, из ноздрей – запах пищи, из ушей – общий гомон, что стоял в обеденном зале. Сосредоточивался, пока на свете не осталось ничего, кроме тяжести инструмента в руках, и тогда заиграл.
Начал медленно, с длинной импровизации на вступительную тему. Сперва звук был тихим, но, по мере того как Рожер наслаивал лейтмотив, усиливался, заполнил возвышение, на котором расположился Джардир, перетек на уровень Дамаджи и разнесся по всему залу. Рожер едва осознавал воцарившуюся тишину, но она не имела значения. Важна только музыка.
Доиграв мелодию, Рожер дал скрипке стихнуть и принялся заново выстраивать ноты. Он обошелся без сигналов – не кивнул и не ударил смычком, как поступил бы с учениками, но Аманвах и Сиквах мгновенно подключились и тихо затянули мотив без слов для полноты предыдущей импровизации, а Рожер постепенно вознес громкость и сложность на прежнюю высоту и превзошел ее.
«Ну и легкие», – подумал он, чувствуя, как воздух дрожит от силы их голосов. Его плоть напряглась, но он проигнорировал ее, как другие помехи. Хорошее выступление чревато последствиями. Хорошо, что жонглеры носят просторные штаны.
Когда мелодия вновь набрала силу, женщины запели. Познания Рожера в красийском языке остались слишком скудны, чтобы понять смысл, но все равно звучало красиво – скорбно, но с ноткой предостережения. Аманвах и Сиквах растолковали содержание, но они, хотя и бегло говорили по-тесийски, не сумели передать те артистизм и гармонию, с которыми самобытная красийская поэзия ложилась на музыку.
Это был вызов, которого жаждал Рожер. В «Песни о Лунном Ущербе» скрывалась сила. Древняя сила.
Каждый куплет сопровождался бессловесным припевом – воззванием к Небесам, заклинающим Эверама ниспослать силу в ночи. Голоса Аманвах и Сиквах слились так, что стало невозможно понять, где заканчивается один и начинается другой.
Рожер сыграл первый припев, как показали ему женщины, но еще до конца второго куплета нащупал новую вариацию. Импровизировал близко к оригиналу и произвел мелкое, но трудное для певиц изменение. Они подхватили без малейших усилий, согласовали пение с игрой. На третьем куплете он увлек их еще дальше, преобразил музыку в нечто, способное на месте остановить подземника. И вновь они подчинились легко, словно ведомые под руку по садовой дорожке.
В четвертом куплете говорилось об Алагай Ка, отце демонов, который рыщет по земле в новолуние. Рожер не знал, существует ли эта тварь, но князь демонов, что пытался убить Лишу и Джардира несколько ночей назад, был достаточно страшен. Мелодия стала грозной, и к следующему припеву Рожер превратил музыку в яростный, нестройный вой, способный отшвырнуть за тридевять земель даже скального демона.
И вновь Аманвах и Сиквах вторили ей без всякой подготовки и подсказки.
Рожер испытывал их куплет за куплетом, в полную силу скрипичной магии, если это была она, и огромный обеденный зал оказался в его власти. Собравшиеся были с ним на каждом шагу пути, даже когда он сымпровизировал новое окончание, чтобы сменить музыку тишиной.
Едва из дерева излетел последний звук, Рожер отнял смычок от струн и открыл глаза. Действительность проступила медленно, словно выходя из дремоты. Все за столом, даже Джардир с Инэверой, смотрели на него в ошеломленном молчании. Рожер перевел взгляд дальше и обнаружил, что духовенство уровнем ниже тоже заворожено, как и сотни шарумов на полу.
Затем, как по команде, помещение взорвалось одобрительным ревом. Шарумы орали, выли и так топотали, что сотрясался пол. Духовенство вело себя сдержаннее, но все равно разразилось громовыми рукоплесканиями. Гаред хлопнул Рожера по спине и чуть не вышиб дух, а Лиша наградила улыбкой, от которой впору остановиться сердцу. Аплодировал и топал даже Хасик, он с неприкрытой гордостью смотрел на дочь.
Однако Джардир с Инэверой не шевельнулись, и вскоре все умолкли, глядя на Избавителя в ожидании. Пустынный демон медленно улыбнулся и, ко всеобщему изумлению, низко поклонился Рожеру.
– С тобой говорит Эверам, сын Джессума, – произнес он, и рев с аплодисментами возобновились.
Рожер ответил поклоном, настолько глубоким, насколько позволил стоящий впереди стол.
– Я хочу взять в жены твоих дочь и племянницу, Ахман асу Хошкамин ам’Джардир ам’Каджи.
Лиша слабо ахнула, а Элона удовлетворенно выдохнула.
Джардир кивнул и простер к Инэвере правую, а к Элоне левую руку:
– Наши женщины договорятся…
Но Рожер мотнул головой:
– Я хочу жениться здесь. Сейчас. Женщинам не о чем договариваться. Мне не нужны свадебные дары, и у меня нет денег в приданое.
Джардир сложил пальцы домиком, изучая Рожера. Его лицо стало непроницаемой маской, достойной мастера-жонглера. Казалось, он в равной мере готов принять предложение и приказать Хасику раздавить Рожера, как жука. Его телохранитель и впрямь потянулся к копью.
Но Рожер завладел аудиторией и не побоялся продолжить:
– Но все равно никакие алмазы и золото не достойны Аманвах и Сиквах. Что они значат для шар’дама ка? Безделушки! Взамен я переведу «Песнь о Лунном Ущербе» на тесийский язык и исполню для моего народа. Если, как ты говоришь, грядет Ширак Ка, всем следует бояться новолуния.
– Думаешь, я продам дочь за песню? – осведомилась Инэвера.
Роджер поклонился в ее сторону. Он понимал, что должен страшиться ее, но правда была за ним, потому предпочел улыбнуться:
– Прошу извинить, Дамаджах, но это решать не тебе.
– В самом деле, – подтвердил Джардир, не дав Инэвере вспылить.
Она ничем не выдала потрясения, но холодный расчет в глазах был страшнее гнева.
Рожер вновь обратился к нему:
– Ты считаешь, со мной говорит Эверам. Я не могу судить, так это или нет, но если да, Он речет мне, что при твоем дворе сию секунду побывала настоящая магия. Магия более древняя и глубинная, чем в метках. Он говорит, что, если я займусь ею с твоими дочерьми, мы научимся убивать алагай одной только песней.
– Он говорит мне то же самое, сын Джессума, – отозвался Джардир. – Я согласен.
Хасик издал восторженный возглас, от которого Рожера минутами раньше пробрал бы озноб. Снизу опять донеслись топот и аплодисменты, а от сидящих за столом посыпались поздравления.
– Ты подлый сын Недр! – заявил Гаред и сжал лапищей плечо Роджера и так встряхнул, что у того клацнули зубы.
Даже Инэвера казалась довольной исходом, хотя Рожер знал: она не скоро забудет его наглую выходку. Кисло смотрела только Элона – видимо, подсчитывала в уме состояние, от которого он только что отказался.
Но Рожер не любил достатка, превосходящего нужное для выживания, и у него достаточно золота, полученного от Меченого. Да хоть бы его и не было – скрипка всегда помогала и брюхо набить, и подыскать ночлег.
Джардир подал знак Аманвах, та шагнула вперед и поклонилась:
– Рожер, сын Джессума, я предлагаю тебе себя в жены согласно установлениям Эведжаха в изложении Каджи, Копья Эверама, который восседает против него за столом до своего возрождения в эпоху Шарак Ка. Искренне и честно клянусь быть тебе верной и послушной женой.
Джардир повернулся к Рожеру:
– Повторяй за мной, сын Джессума: «Я, Рожер, сын Джессума, клянусь перед Эверамом, Создателем всего сущего, и перед шар’дама ка ввести тебя в мой дом и быть справедливым и снисходительным мужем».
Послышался ропот. Рожер различил голос старого Дамаджи Альэверака, но Джардир не подал виду, что услышал, хотя Рожер был не настолько глуп, чтобы в это поверить.
– Принимаешь ли ты мою дочь как свою дживах ка?
– Принимаю, – ответил Рожер.
Клятвы повторили с участием Сиквах, и Аманвах сняла с нее черное покрывало.
– Добро пожаловать, сестра-жена, возлюбленная дживах сен, – объявила она и повязала взамен шелковое белое.
Хасик встал, вооруженный копьем и щитом. На мгновение Рожер уверился, что великан-даль’шарум собрался его убить, но Хасик ударил копьем о щит и выдал ликующий клич. Через миг за ним повторили все воины, и зал задрожал от какофонии.

– Если ты все это задумал заранее, Рожер, мог бы и поделиться, – заметила Лиша, когда Аббан повел их к каравану.
– Пока не кончилась песня, я ничего не решил, – ответил Рожер, – но, даже случись иначе, какое тебе дело, на ком я женюсь? Давай не будем притворяться, что ты спросила бы моего совета, поменяйся мы ролями.
Лиша вцепилась в юбки, стиснула ткань в кулаках.
– Не напомнить ли, что эти юные особы пытались меня убить?
– Было дело, – согласился Рожер. – Но ты сама лечила Аманвах, когда ей стало худо от противоядия, и предоставила ей и Сиквах убежище.
– Не будь дураком, – парировала Лиша. – Они продолжают служить Инэвере.
– Возможно, – пожал плечами Рожер. – До поры.
– Ты всерьез надеешься перековать их?
– А ты надеешься перековать его ?
Они дошли до каравана, и Роджер, которому предоставили роскошную карету для него и жен, быстро скрылся внутри.
– Не стоит недооценивать сына Джессума, – посоветовал Лише Аббан. – Сегодня он приобрел немалую власть.
Он указал на женщину с бухгалтерской книгой во главе каравана.
– Моя первая жена, Шамавах. Сопроводит вас в Лощину. Она лично выбрала ха’шарумов, которые с женами и детьми поведут повозки. Все они, мужья и жены, – либо моя родня, либо работают на меня. Они не причинят вам никаких неприятностей.
– Меня встревожили не ха’шарумы, – ответила Лиша.
– И это мудро с твоей стороны, – кивнул Аббан. – Я не имею власти над даль’шарумами. Они подчиняются Кавалю, и хотя Ахман сообщил наставнику что ты по-прежнему его суженая и он должен держать перед тобою ответ во всех делах, думаю, в действительности они будут слушаться Аманвах.
– Тогда нам остается надеяться, что уверенность Рожера оправданна.
– Я опечален твоим отъездом, госпожа, – сказал Аббан. – Мне будет не хватать наших бесед.

Рожер с довольным вздохом ввалился в свадебную карету. Она была райзонской работы, из ценного дерева, позолоченная и с металлической подвеской, чтобы не швыряло на ухабах и кочках. Экипаж знатного и небедного человека.
Но красийцы внесли изменения: убрали сиденья и застелили пол толстыми цветастыми коврами с шелковыми подушками поверх. Стенки и потолок были забраны темным бархатом багровых и лиловых тонов, а с потолка свисали просверленные бронзовые сосуды с ароматическими травами. Стеклянные окна растворялись для проветривания – они были открыты и сию минуту, но прятались за бархатными шторками. На стенах висели бронзовые и стеклянные масляные светильники, которые зажигались и гасились поворотом ключа.
Рожер ночевал в борделях менее приспособленных для любви.
«Похоже, они не хотят, чтобы я терял время». Он не отрицал и своего вожделения. Сиквах уже ложилась с ним, но отказалась принять в себя до свадьбы, а Аманвах оставалась девственницей. Придется обращаться с нею поаккуратнее.
Он вынул из мешка с чудесами карандаш и блокнот и продолжил записи о «Песни о Лунном Ущербе». Он прилично читал и неплохо писал увечной рукой, но ни буквы, ни музыкальные символы, которым научил его Аррик, не давались ему так естественно, как игра на скрипке.
«Не каждый может один раз услышать песнь и дальше исполнять ее вечно! – попенял ему Аррик, сопроводив выговор затрещиной, когда Рожер посетовал на учебу. – Если хочешь продавать песнь – умей ее записать!»
В тот миг Рожер возненавидел мастера, но сейчас был благодарен ему за урок. Он уже зафиксировал строй и размер стихов. С полной передачей смысла придется повозиться, но до Лощины две недели пути – в лучшем случае, а иных дел нет.
Рожер с улыбкой погладил шелковую подушку «Почти нет».
Он услышал голоса, глянул в щелку между шторками и увидел приближающихся Аманвах и Сиквах в сопровождении двух дама в белом, незнакомого шарума и пары женщин.
Рожер узнал сына Джардира Асома и его племянника Асукаджи. Воин, должно быть, Энкидо, телохранитель Аманвах. Облачен в обычные черные воинские одежды, но на запястьях и лодыжках сверкали золотые кандалы, которые словно навечно вросли в плоть.
Женщин Рожер не признал. Обе в черном, но на одной – белое покрывало, как у Сиквах. Лицо второй открыто, показывая, что она не замужем и не помолвлена.
Асом с Аманвах шли первыми и ругались. Они остановились перед экипажем, прошептали друг другу что-то резкое, чего Рожер не сумел разобрать. Асом схватил Аманвах за плечи и встряхнул, его лицо потемнело от гнева. Ее предполагаемый телохранитель взглянул, но не вмешался. Вряд ли красиец, тем более скромный шарум, посмеет ударить сына Избавителя.
Рожера зазнобило. Он знал, что Асом способен его убить. Он видел дама в бою – слабейший из них превратит его голову в мяч. Но он не смог пассивно смотреть, а потому мысленно прочесал свой актерский репертуар, отыскал самую бесстрашную фигуру и надел ее личину.
Он распахнул дверцу пинком и заставил всех вздрогнуть.
– Руки прочь от моей жены! – утробно прорычал Рожер, копируя Меченого.
Он шевельнул здоровой рукой, и в ней появился метательный нож.
Асукаджи зашипел, готовый броситься на него, но Асом отпустил Аманвах и выставил руку, не давая ему пройти.
– Приношу извинения, сын Джессума, – сказал Асом, хотя и не кланяясь. Его тесийский был неплох, но с сильным акцентом, как у Аманвах. – Семейные разногласия, не больше. Я не хотел казаться неучтивым в день вашей свадьбы.
Он едва скрывал гнев. Слыханное ли дело, чтобы ему угрожали ножом?
– Умора, а не учтивость. – Гаред появился сбоку.
В одной его руке покачивался огромный топор, другая была готова взяться за меченое мачете. Рожер заметил краем глаза Уонду, которая тихо возникла с другой стороны с луком в руке. Рожер знал, что она в мгновение ока натянет тетиву и пошлет стрелу.
Асукаджи шагнул, намереваясь встать между ней и Асомом. Он действовал с холодным спокойствием, и Рожер задумался, успеет ли Уонда выстрелить до того, как дама достигнет ее, и если да, то попадет ли в цель. Все вокруг – даль’шарумы сопровождения – наблюдали за происходящим.
Рожер отвесил легкий, немногим больше кивка, поклон, спрятал нож и показал пустую ладонь.
– Брат, ты оказываешь мне честь тем, что явился лично благословить наш свадебный день и передать мне сестру и кузину.
Аманвах послала ему предостерегающий взгляд. Роджер понимал, что шагает по лезвию, избрав столь фамильярный тон в общении с людьми, которые одинаково могут либо убить его, либо ответить, но он просчитал дальнейшее. Пока он выражается вежливо, дама не осмелятся прилюдно напасть на новоиспеченного зятя Избавителя.
– Это так, – согласился Асом, хотя в его голосе не слышалось ни тени согласия.
Ответный поклон был той же глубины и длительности, что у Рожера. Асукаджи последовал его примеру.
– Благословен будь сей день… брат.
Асом взглянул на Аманвах и бросил несколько слов по-красийски, после чего оба дама резко развернулись и, ко всеобщему облегчению, ушли.
– Что он сказал? – спросил Рожер.
Аманвах медлила, пока он не посмотрел ей в глаза.
– Сказал: «Поговорим об этом в другой раз».
Рожер кивнул, будто это не имело значения.
– Я буду рад, жена, если ты представишь мне остальной эскорт.
Аманвах поклонилась и махнула женщинам, чтобы выступили вперед. Первой оказалась та самая, с белым покрывалом. Вблизи Рожер увидел, что она молода – не старше Сиквах.
– Моя невестка и кузина Ашия, – сообщила Аманвах, – перворожденная дочь Дамаджи Ашана и старшей сестры Избавителя – святой Аймисандры, дживах ка моего брата Асома.
Рожер умело скрыл удивление, когда женщина поклонилась.
– Благословен будь твой свадебный день, сын Джессума. Мое сердце полно радости от твоего брака с моей благословенной кузиной. – В ее голосе не слышалось ни следа неискренности, с которой говорил Асом.
Наоборот, казалось, она готова его расцеловать.
Рожер повернулся к следующей юной женщине, ее открытое лицо означало, что она ровесница остальных.
– Моя кузина Шанвах, – представила ее Аманвах. – Перворожденная дочь кай’шарума Шанджата, начальника Копий Избавителя, и средней сестры моего отца, святой Хошвах.
– Прими и мое благословение, сын Джессума. – Плавный поклон Шанвах оказался так глубок, что она чуть не тронула носом землю.
Рожер знал искусных танцоров, которые отдали бы все за такие силу и гибкость.
– Детьми Энкидо обучал нашу четверку во дворце дама’тинг, – продолжила Аманвах и кивнула на Сиквах. – Они пришли проститься в последний момент, так как мы не скоро увидимся вновь.
Энкидо низко поклонился Рожеру, когда Аманвах указала на него.
– Рожер асу Джессум ам’Тракт ам’Бридж, – представился Рожер на красийский манер и протянул руку.
Воин озадаченно взглянул на нее, но через секунду пожал. Его пальцы напоминали стальные прутья.
– Муж мой, Энкидо, – евнух, – пояснила Аманвах. – У него нет копья, и ему позволительно охранять нас в твое отсутствие. Нет и языка, чтобы разгласить наши тайны.
– Ты разрешил им срубить свой ствол?! – изумленно выпалил Гаред.
Все обернулись к нему, и он покраснел. Энкидо молчал.
– Энкидо не знает твоего варварского наречия и не понял хамства, – пояснила Аманвах.
Гаред зарделся еще гуще, сунул топор в заплечные ремни и поклонился, пятясь.
– Извиняйте. Я… – Он повернулся и поспешил к своей лошади.
Рожер отвесил очередной поклон, чтобы вернуть внимание.
– Для меня честь, что так много кровных родственников Избавителя пришло повидать нас. Прошу вас не ограничиваться в прощании. Побудьте друг с другом, сколько вам нужно.
Женщины приступили к слезным объятиям, и он двинулся прочь, кивнув обоим лесорубам:
– Спасибо.
– Делаем свое дело, – отозвался Гаред. – Меченый велел тебя беречь – этим-то и займемся.
– Хорошо, что мы уезжаем, – заметила Уонда. – Чем скорее, тем лучше.
– Честное слово, – согласился Рожер.
– Что у вас произошло? – приступил к Аманвах Рожер, как только они оказались наедине в карете.
– Семейные… – начала Аманвах.
– Вот, значит, как мы начинаем брачную жизнь, моя дживах ка? – перебил ее Рожер. – С уверток и полуправды?
Аманвах удивленно взглянула на него, но быстро потупилась:
– Конечно, муж, ты прав. – Она чуть поежилась. – Ты и твои спутники не единственные, кому не терпится покинуть Дар Эверама.
– На что рассердился твой брат?
– Асом считает, что я должна была отказать матери, когда она велела мне выйти за тебя замуж. Он поспорил с ней, и это кончилось… нехорошо.
– Он не хочет, чтобы твой дом породнился с землепашцем?
– Вовсе нет, – покачала головой Аманвах. – Он видит твою силу и не слепой, чтобы не понимать ее пользы. Но у отца есть много других дочерей-дама’тинг, а меня Асом прочил в дар Асукаджи, хотя брат не имеет права отдавать сестру, пока жив отец.
– Почему тебя?
– Потому что Асукаджи – возлюбленный Асома и не заслуживает меньшего, чем его старшая родная сестра, – прошипела Аманвах. – Он не может родить ему детей сам и старается подложить нечто близкое, как сделал и Асукаджи, когда уговорил дядю Ашана предложить моему брату Ашию. Меня спасли только белые одежды. – Она взглянула на него. – Белые одежды и ты.
Рожера замутило.
– На моей родине… не подобает выходить за близкого родственника, если только ты не живешь в глухомани, где выбора нет.
Аманвах кивнула:
– В моем народе это тоже не одобряется, но Асом – сын шар’дама ка и Дамаджах. Он делает, что хочет. Ашию уже заставили родить ему сына, с которым он и Асукаджи обращаются как с собственным.
Роджер содрогнулся и облегченно вздохнул, когда карета качнулась на подвеске – знак того, что они наконец тронулись в путь.
– Не думай больше об этом, муж, – попросила Аманвах и взяла его за правую руку, а Сиквах придвинулась слева. – У нас нынче свадьба.

Глава 12
Сотня

Лето 333 П. В. 
28 зорь до Ущерба 

Аббан судорожно вдохнул, обливаясь потом на шелковых простынях господской постели во Дворце зеркал. Той самой, на которой Ахман впервые овладел Лишей, – на кровати, что выдернули из-под Дамаджи Ичах по совету Аббана. Ему было приятно наслаждаться на ней и марать шелк, пока вождь племени Ханджин приклонял голову где-то в более скромном месте. Шамавах уже встала и надевала черные одежды.
– Поднимайся, толстяк! Тебя выдоили, а времени в обрез.
– Воды, – простонал Аббан и сел.
Шамавах пошла за серебряным кувшином, что охлаждался на столе. Она наполнила чашку, и водные бусины стекли по металлу, как капли пота по его коже.
– Когда-нибудь твое сердце не выдержит и все богатство достанется мне, – поддразнила она Аббана и утолила сперва свою жажду, а после уж налила ему.
Другую жену Аббан лично избил бы палкой за такое неуважение, но Шамавах он лишь улыбнулся. Его дживах ка никогда не выделялась красотой, а время ее плодоносности давно миновало, но только с нею он ложился по любви.
– Ты уже им распоряжаешься. – Аббан взял чашку и осушил ее, тогда как жена принялась его одевать.
– Наверно, поэтому ты меня и отсылаешь, – заметила Шамавах.
Аббан положил ей на щеку свободную руку Он знал, что она подтрунивает, но вынести это все же не смог и подмигнул ей.
– Я проклинаю каждую минуту нашей разлуки, и не только потому, что мне придется вдвое больше трудиться.
– Втрое. – Шамавах поцеловала его руку.
Аббан кивнул:
– Но именно поэтому я не доверю никому другому вести дела с племенем Лощины. Мы должны обезопасить наши сделки и переиграть землепашцев, даже если сначала уйдем в минус.
– Най заберет меня сначала, – пообещала Шамавах. – Нам не понадобилось много времени, чтобы купить их доверие – они продали его задешево. Им не хватает выдержки подолгу скрывать свою слабость.
Это верно. В его первое посещение Лощины Избавителя северяне затихали, стоило Аббану приблизиться, и не верили никому, чья кожа чуть смуглее, чем у местного люда. Но Аббан всегда приезжал с дарами. Никакого золота и драгоценных камней – этим он оскорбил бы местных. Но шелковая подушка на козлы, когда поясницу ломит от долгой езды? Льстивое слово, когда оно к месту? Экзотические специи, придающие аромат их стряпне? Пара слов о быте и нравах своего народа?
Северяне воспринимали дары легко, поздравляли друг друга, как только выучивали по-красийски «пожалуйста» и «спасибо», словно свершали великий подвиг.
Так они и начали с ним общаться – по-прежнему настороженно, но чем дальше, тем легче позволяли ему переключаться с погоды на праздники урожая, брачные обычаи и нравственные устои. Северянам нравилось слушать себя.
Аббан, естественно, нуждался в других сведениях. Избавителя интересовали боевые позиции и численность войск, места военной и символической значимости, а также карты. Карты – в первую очередь. Райзонская гильдия вестников сожгла свои, как только красийцы напали, а придурковатые шарумы не потрудились воспрепятствовать. На картах из библиотеки герцога Идона подробно расписаны его земли, но представления о том, что лежит за их пределами, устарели на десять лет. Лощина Избавителя раскинулась на севере и стремительно разрасталась. Деревушки переполнены беженцами, а новые поселения возникали порой в далекой дали от дорог вестников, по которым Ахману предстояло двинуть главные силы.
«Ландшафт меняется, – заметил тогда Ахман. – И если мы не поймем как, то не добьемся победы».
Это было основательное военное соображение, однако жители Лощины хотя и легковерны, но не настолько глупы, чтобы раскрыть подобную информацию. Но если Ахман воротил нос от пустой болтовни, то Аббан понимал ее важность.
«Из пустячного разговора можно почерпнуть ценнейшие сведения», – говаривал Чабин, его отец.
Примерно тем же занялась и Шамавах, когда землепашцы прибыли во Дворец зеркал. Все жены и дочери Аббана знали тесийский, но по его приказу притворились, будто понимают лишь горстку слов, и превращали простейшие диалоги в столь мудреную пантомиму, что гости из Лощины быстро забыли об осторожности и вволю болтали, невзирая на их присутствие. Те же безмолвно и почти незримо подавали еду, убирали мусор, меняли постельное белье и носили воду.
Спустя недели землепашцы уже не пытались скрывать мелкие дрязги. Даже когда им казалось, что рядом нет ни души, жены и дочери Аббана подслушивали у вентиляционных окон, которых во дворце множество, а Шамавах постоянно посылала женщин «чистить» центральные шахты. Аббан изучал их отчеты, вбирал все – от личных привычек до половых связей. Кое-что читал с большим удовольствием, чем прочее.
Теперь сердца северян развернулись, как свитки. «Познай желания человека, – учил отец, – и проси что угодно за их исполнение».
Аббан построил их доверие как лестницу, ступень за ступенью, хранил их тайны и предлагал действенные советы. Иногда предлагал даже нечто, казалось, не выгодное для своего господина – прием, который не обманет и дитя на базаре. Но землепашцы попадались на крючок, поскольку даже лучшие из них оказывались никудышными торгашами.
Он пришел в сущий восторг, когда выдал секрет Инэверы и купил их доверие, чем расстроил происки Дамаджах.
Она уже заподозрила его руку в происходящем, но это не имело значения. Он делал ходы слишком тонко для открытого противодействия, использовал неосведомленных агентов – включая самого Ахмана. Шар’дама ка мог прилюдно унизить Аббана, однако не терпел этого от других, грубо осаживал даже сыновей и ближайших советников, когда те пытались оскорбить хаффита.
Но этого мало. Если не защититься намного надежнее, чем сейчас, рано или поздно Инэвера или кто-нибудь еще отравит его либо убьет в постели.
– Я буду переживать за тебя. – Шамавах словно прочла его мысли. – За тебя и все семейство теперь, когда мы должны покинуть Дворец зеркал.
– В ближайшие месяцы тебе лучше заботиться о себе, – ответил Аббан. – Я смогу постоять и за себя, и за наших женщин.
– А за сыновей?
Аббан стоял перед зеркалом и поправлял тюрбан, затем глубоко вздохнул и потянулся за костылем.
– Это труднее, – признал он. – Но разберемся постепенно, по делу зараз. Сейчас тебе нужно успеть к каравану.

Проводив жену и землепашцев, Аббан захромал во дворец Ахмана. Дом герцога Идона был самым внушительным и надежным строением в Даре Эверама, хотя казался карликовым по сравнению с дворцами Копья Пустыни. Сам Аббан владел в Красии хоромами попросторнее, – правда, они маскировались под ветхие склады и стояли в бедняцких районах.
Когда город взяли, Дамаджи и дама заняли самые роскошные здания, а шарумы расхватали, что осталось. Аббану выделили убогое жилье в беднейшем и самом отдаленном округе – в этом здании даже не удалось подобающим образом разместить всех жен, дочерей и слуг. Его шатер на новом базаре и то был пышнее.
Аббан быстро разрешил затруднение, переселил всех во Дворец зеркал, а сам тишком скупил землю в своем нищем округе. Рабы трудились денно и нощно – сооружали по периметру потайной туннель. Он зальет фундамент для наружной стены, материалы уже приготовлены. К тому времени как люди смекнут, что происходит, стена вырастет и защитит его от назойливых посторонних глаз, хотя и они бы увидели только квадратный дом без намека на роскошь внутри.
Правда, стена – ничто без воинов-караульных. Аббан не был воином, однако знал им цену. У него имелось много крепких чинов-рабов, но они бы не справились с настоящими шарумами. Если не подготовиться, Дамаджи отберут новый дворец, как только уляжется последний кирпич.
В залах дворца шар’дама ка было полным-полно дама и дама’тинг, а шарумы непрестанно маршировали, охраняли каждый проход и дверь. Даль’тинг, одетые в черное, сновали с подносами и чистым постельным бельем. Потупив взор и преувеличив свою хромоту Аббан мерно застучал костылем по пышному ковру.
«Кажись слабее, чем есть», – учил Чабин, и Аббан хорошо усвоил урок. Нога, искалеченная десятки лет назад, и вполовину не докучала ему так, как он преподносил – даже Ахману. Хватило бы обычной трости, но с костылем он выглядел намного беспомощнее. Большинство встречных, как и задумывалось, отводили глаза, чтобы не выказать отвращения.
Хасик, что стоял у дверей тронного зала, насупился при виде Аббана. Хаффита презирал каждый приближенный к Ахману, но Хасик в своих ненависти и садизме превосходил всех, кого знал Аббан. Рослый и крепкий достаточно, чтобы бороться с великанами-северянами из Лощины Избавителя, он прошел специальную подготовку по шарусаку, когда стал телохранителем Избавителя. Хасик был глух к боли, его боялись даже кай’шарумы. Он не просто одолевал противников, а калечил и унижал их.
Они были знакомы с шараджа, где Аббан и Ахман дружили, а Хасик считался главным соперником Ахмана. Теперь Хасик служил Ахману с фанатичной преданностью, но его ненависть к Аббану только усилилась, и это неудивительно: Аббан при каждом случае напоминал, что Хасик всего лишь телохранитель, а ко мнению Аббана Избавитель прислушивается.
Не имея возможности напасть на Аббана, Хасик вымещал досаду на его женщинах, часто захаживая к нему в шатер и в дом по тому или иному поручению Избавителя, где никогда не забывал сломать или разбить что-нибудь ценное или изнасиловать кого-то из жен и дочерей Аббана – кто подвернется под руку.
Во Дворце зеркал женщины оказались недосягаемыми для Хасика, и ненависть свирепого воина многократно усилилась. Когда хаффит подошел, его ноздри раздулись, как у быка, и Аббан усомнился, удержит ли он себя в руках.
– Не стой столбом, отворяй дверь! – рыкнул Аббан. – Или мне доложить Избавителю, что ты задержал меня и не позволил вовремя ответить на его запросы?
Хасик судорожно хапнул воздух, будто подавился языком. Аббан с веселым интересом наблюдал за его корчами, но воин в конце концов пропустил толстяка.
Ахман достаточно часто и ярко демонстрировал, что бывает с людьми, которые мешают Аббану, и даже Хасик не посмел его задержать. Глаза здоровяка пообещали месть, когда Аббан прошел мимо, но хаффит лишь улыбнулся в ответ.
Аббан прохромал в тронный зал и застал Ахмана в окружении Дамаджи и прихлебателей, но тот отослал их взмахом руки:
– Оставьте нас.
Присутствующие наградили Аббана злобными взглядами, но перечить никто не дерзнул. Огромный овальный стол из темного полированного дерева окружали двадцать стульев, а во главе стоял трон. За троном висела карта во всю стену, а стол был уставлен свежими яствами и питьем.
– Уехала? – спросил Ахман, когда они остались одни.
Аббан кивнул:
– Госпожа Лиша разрешила мне обустроить факторию для племени Лощины. Это поспособствует их объединению и обеспечит нас важными связями на севере.
– Молодец.
– Мне понадобятся люди для сопровождения грузов и складские помещения. Для такой тяжелой работы у меня раньше были слуги. Крепкие малые, хотя и хаффиты.
– А теперь они все ха’шарумы, – отозвался Ахман.
Аббан поклонился:
– Видишь, в чем мое затруднение. Ни один даль’шарум ни при каких обстоятельствах не подчинится хаффиту, но я полностью удовлетворюсь, если ты позволишь мне собрать отряд ха’шарумов.
Ахман прищурился. Он был простодушен, но не глуп.
– Сколько?
Тот пожал плечами:
– Мне хватит сотни. Сущий пустяк.
– Воин – это не пустяк, Аббан, даже если он ха’шарум.
Аббан опять поклонился:
– Разумеется, я буду платить их семьям жалованье из собственных сундуков.
Ахман немного подумал и тоже пожал плечами:
– Набирай свою сотню.
На сей раз Аббан склонился, сколько позволил костыль.
– Мне понадобится наставник для продолжения их обучения.
Ахман покачал головой:
– На это, мой друг, я пойти не могу.
Аббан улыбнулся:
– Я подумал, что мастер Керан вполне подойдет.
Керан был наставником Аббана и Ахмана, когда они учились в шарадже. Он суров, фанатичен и страстно ненавидел хаффитов. Вдобавок полевой демон так прокусил ему ногу, что дама’тинг пришлось ее ампутировать. Наставник поправился, но его гордость – нет.
Ахман удивленно взглянул на Аббана:
– Керан? Который избил меня за то, что я не дал тебе упасть и погибнуть?
Очередной поклон.
– Он самый. Если сам Избавитель решил пощадить меня и разглядел во мне способность принести пользу, то и наставник, быть может, сподобится. Похоже, он переживает нелегкие времена. Продолжает преподавать в шарадже, но най’шарумы не уважают его, как раньше.
– Най’шарумы дурные, пока не пустишь им кровь, но крови скоро хватит на всех, – проворчал Ахман. – Если хочешь, чтобы Керан на тебя работал, – попроси его, но приказа я не отдам.
Аббан поклонился еще раз:
– Изменятся ли твои планы после обещаний, данных госпоже племени Лощины?
Ахман мотнул головой:
– Мои обещания ни на что не влияют. Моим долгом остается объединить народы севера перед лицом Шарак Ка. Весной мы пойдем на Лактон.
Аббан поджал губы, но кивнул.
– Думаешь, это ошибка, – заметил Ахман. – Предпочитаешь, чтобы я ждал.
– Вовсе нет, – склонился Аббан. – Мне сказали, ты уже начал собирать войска.
Ахман кивнул:
– Мы убили князя демонов и разозлили Алагай Ка. Следующий Ущерб ознаменуется началом Шарак Ка. Я чувствую это сердцем. Мы должны подготовиться.
– Безусловно, – согласился Аббан. – Чины подавлены и не окажут особого сопротивления, даже если ты выведешь с их земель большую часть воинов. Лица их женщин подобающим образом скрыты, их сыновья забраны для Ханну Паш, а мужчины порабощены. Но пройдут годы, пока мальчики созреют для испытания на звание даль’шарумов, а их отцы, чи’шарумы, как я слышал, не сильно преуспели в подготовке.
Ахман выгнул бровь:
– Ты многое услышал из шатра шарумов, хаффит.
Аббан только улыбнулся:
– Друг мой, нога у меня искалечена, но слух остер.
– Мальчиков, набранных для Ханну Паш, разлучили с родными, и они достаточно юны, чтобы забыть былые обычаи, – проговорил Ахман. – Из многих получатся отличные даль’шарумы, а из некоторых – полезные дама, и мы пошлем их обращать землепашцев в нашу веру. Но их отцы помнят слишком много, а усваивают слишком мало. Большинство из них никогда не откроется сердцем чести, которую мы предлагаем им, обучая сражаться на Шарак Ка.
– Но сперва ты предложил им сразиться на Шарак Сан с их братьями-землепашцами, – заметил Аббан. – Это любому нелегко.
– Дневная война была предсказана, – возразил Ахман. – Без нее не обойтись, если мы собираемся победить алагай и навсегда избавить мир от их мерзости.
– Пророчества невнятны, Ахман, и часто истолковываются ошибочно, пока не становится поздно. Об этом сказано во всех преданиях Эведжаха. – Аббан показал счетную книгу – увесистый том с большущими страницами, испещренными аккуратными и мелкими строчными знаками шифра, который недоступен для непосвященных. – Размеры прибыли яснее говорят правду.
– Тогда превратим их в тупое орудие, – решил Ахман. – В корм для вражеских стрел и пращей. Они станут щитом моей армии, как истинные шарумы – ее копьем.
– По крайней мере, скакуны у твоих копий будут хороши, – отозвался Аббан. – Мы гордимся красийским коневодством, но наши кони – позор по сравнению с дикими табунами, которые носятся по лугам Дара Эверама. Чины зовут этих лошадей мустангами. Огромные, могучие зверюги!
– Иначе им ночью не выжить, – буркнул Ахман.
– Даль’шарумы отлавливают и объезжают их с исключительным мастерством. Твои войска полетят стрелой, и мало кто устоит у них на пути.
Ахман удовлетворенно кивнул:
– До весны далеко. Каждый день, покуда мы ждем, враги умножают силы.
– Согласен. Именно поэтому тебе и не следует ждать. Напади на Лактон с первым снегом.
Ахман изумленно взглянул на него, но лицо Аббана осталось бесстрастным. Ему было приятно потрясение друга.
– С каких это пор трус Аббан советует наступление? – осведомился Ахман.
Тот поднял счетную книгу:
– Когда это выгодно.
Ахман долго смотрел на него, затем встал, наполнил кубок фруктовой водой и вернулся на трон. Жестом предложил Аббану присесть.
– Отлично. Поделись своим пророчеством выгоды. Откуда мне знать, когда выпадет снег? Ты теперь дама’тинг и прозреваешь будущее?
Аббан с улыбкой взял кубок, сел за стол и раскрыл том:
– Первый снег не событие, а особая дата в тесийском календаре. Наступает через тридцать дней после осеннего равноденствия. В Лактоне это важный день, когда герцог взимает с деревень оброк.
– И ты хочешь, чтобы мы его отобрали, – догадался Ахман.
– Копья бесполезны, Ахман, если они в руках людей с пустыми желудками. В минувшую зиму твоей армии грозил голод – особенно после того, как недоумок-дама спалил запасы зерна. Впредь такие промахи недопустимы.
– Согласен. Но сейчас мы владеем большей частью северных угодий. Зачем нам еще?
– Верно, – согласился Аббан, – но выросла и твоя армия. Теперь у тебя тысячи чи’шарумов, и тебе придется содержать и кормить растущее население. Более того, ты должен лишить Лактон зимних припасов. Город построен на столь широкой реке, что, говорят, с ее середины не видать берегов.
– Это кажется невозможным, – и Ахман указал на огромную настенную карту, – но землепашцы, наверное, согласятся.
– Ни скорпионы, ни луки не достанут до города с берега, – продолжил Аббан. – Если они сумеют доставлять продовольствие кораблями, тебе понадобится год, чтобы выкурить их, а то и больше.
Ахман сложил пальцы домиком.
– Что ты предлагаешь?
Аббан тяжело встал, оперся на костыль с верблюдом-ложем и захромал к карте. Ахман с интересом развернулся к хаффиту.
– В Лактоне, как и в Даре Эверама, есть одноименный город. – Аббан указал костылем на большое озеро и город невдалеке от западного берега. – А также десятки селений, разбросанных по всему герцогству. – Он обвел концом костыля намного больший участок. – Земли, на которых стоят селения, плодородны не меньше, чем Дар Эверама, а урожаи такие же поразительные, и собранное совершенно не охраняется.
– Тогда почему нам не аннексировать селения, и делу конец? – спросил Ахман.
Аббан покачал головой и вторично обвел костылем территорию:
– Край слишком обширен, чтобы просто его забрать. Тебе не хватит людей, а жатвой придется заняться самостоятельно, если местные не пожгут поля, едва завидят на горизонте твою армию. Многие протекут у тебя меж пальцами и доберутся до города, прежде чем его наглухо запрут, когда докмейстеры сгрузят припасы и выберут якорь. Лучше дождаться первого снега и атаковать здесь. – Он указал на большое селение на западном берегу озера. – Это Доктаун. Чины привезут оброк именно сюда. Докмейстеры сочтут его, перенесут на корабли и отправят в город у озера. Весь докмейстерский флот станет в доках или на рейде, пока не загрузится. Доктаун плохо укреплен и не ждет внезапного нападения в столь позднее время года. Но твоя армия пересядет на мустангов и нагрянет стремительно. Элитный отряд способен захватить весь урожай, большинство лактонских доков и половину флота. А следом пусти свои тупые орудия, чтобы сокрушить деревни после налета. Сосредоточься сперва на тех, что на побережье, лиши лактонцев безопасной гавани, и они окажутся запертыми на острове на всю зиму и без продовольствия. Весной небось сдадутся без боя, а если нет, у тебя будут свои корабли, которые можно набить шарумами и захватить город.
Ахман нахмурился и долго изучал карту.
– Я обдумаю это.
«То есть посоветуешься с костями Инэверы», – мысленно уточнил Аббан, но он был достаточно умен, чтобы промолчать. Перед такой авантюрой всегда полезно посоветоваться с хора.

Вооруженный письменным распоряжением Ахмана, Аббан приковылял на тренировочную площадку и устремился в Каджи’шарадж.
Его тотчас заметил Джурим, с которым они детьми проходили подготовку. Джурим посмеялся над Аббаном, когда тот упал со стены Лабиринта и раздробил ногу за что наставник Керан сбросил оттуда самого Джурима. Но если Аббан остался калекой, то Джурим полностью выздоровел. И ничего не забыл.
Воин отдыхал с другими шарумами возле шатра Каджи, развлекался кузи и игрой в шарак. Аббан удивился, когда обнаружил, что землепашцы не менее искусны в этой игре, хотя называют ее «убежищем» и придерживаются иных правил. Один шарум встряхнул кости в стаканчике, метнул и победно взревел, к неудовольствию остальных.
– Что ты делаешь среди мужчин, хаффит? – крикнул Джурим.
Воины подняли взгляды. Сердце Аббана екнуло при виде двоих, Фахки и Шустена.
Своих родных сыновей.
Джурим выпрямился, ничем не выдав, что не прошло и недели, как его выпороли кнутом. Все заживало на нем быстро, так было всегда, даже когда он еще не впитывал по ночам магию демонов.
Воин приблизился, навис. Аббан далеко не коротышка, но стройный Джурим превосходил его и ростом, и худобой, тогда как тучный Аббан сгибался под собственным весом, будучи вынужден опираться на костыль.
Джурим не осмеливался тронуть Аббана даже в отсутствие Ахмана, но, как и Хасик, не упускал случая оскорбить и унизить бывшего однокашника. Если Хасик вымещал злость на женщинах, то Джурим и Шанджат взялись за сыновей. В конце концов, старшие были Копьями Избавителя – самыми славными и беспощадными воинами шар’дама ка, закаленными в боях и неизменно молодыми и сильными благодаря магии, которой насыщались еженощно. Фахки и Шустен прислуживали им.
Юноши последовали за Джуримом, однако не поздоровались с Аббаном, даже не выдали взглядом родства. Смотрели под ноги, друг на друга, вдаль – куда угодно, только не на отца. В цивилизации, где отцовское имя важнее собственного, не придумаешь большего оскорбления.
– Из твоих сыновей получились хорошие воины, – поздравил его Джурим. – Сначала были неженками, как и положено крови и плоти хаффита…
Фахки при этих словах сплюнул в пыль, а Джурим продолжил:
– Но я взял их под мой щит и обнаружил в них сталь. – Он ухмыльнулся. – Должно быть, досталась от матери.
Все три воина рассмеялись, а Аббан до боли стиснул костыль из слоновой кости. Потайной клинок отравлен, можно вонзить его в ступню Джурима раньше, чем тот заметил бы надвигающийся удар. Но уважение, которое мелькнет в глазах сыновей, не продлится долго. В конце концов, яд – оружие труса, а ударивший шарума хаффит все равно не жилец. Не будь Аббан главным советником Избавителя, он получил бы копьем в грудь даже за непочтительные речи.
Фахки и Шустен взглянули на него с плохо скрытым отвращением. Если ударит, они не колеблясь сдадут его ближайшему дама, а тот вынесет приговор даже раньше, чем прознает Ахман.
Аббан сохранил лицо, заставил себя поклониться и воздел свиток с печатью Избавителя. Джурим, как многие воины, не умел читать, но хорошо знал, что означают Копье и Корона.
– Я пришел по делу шар’дама ка.
Джурим посуровел:
– И что за дело, коли оно такое важное, что ты оскверняешь территорию воинов?
Аббан выпрямился:
– Тебя не касается. Отведи меня к наставнику Керану, и поживее.
– Не смей так разговаривать с высшими, хаффит! – зарычал Шустен.
Аббан послал ему ледяной взгляд:
– Ты, мальчик, возможно, и унаследовал от матери сталь, но определенно не мозги, если мешаешь исполнить волю шар’дама ка. Иди и займись чем-нибудь полезным, иначе при следующей встрече я доложу Избавителю, как прохлаждаются его шарумы – играют в шарак и пьют кузи, когда должны упражняться.
Юноши побледнели, переглянулись и поспешили убраться. Аббан испытал холодное удовлетворение, но оно не закрыло кровоточащую рану от ножа, который проворачивался в его сердце. Аббан уже привык к насмешкам из-за увечной ноги и трусливой душонки, однако мужчина, которого не уважают сыновья, – не мужчина.
«Скоро, – пообещал он себе. – Скоро».

Многие шарумы пренебрегали запретами Эведжаха и по ночам пили кузи для храбрости, а днем – чтобы забылась ночь. Правда, некоторые имели глупость напиваться так, что не могли встать по струнке при виде дама.
Керан был пьян именно настолько, и даже сильнее. Наставник сидел на грязной подушке, привалившись к центральному шесту палатки, а его черные одежды пропитались и провоняли блевотой. Рядом лежало острое меченое копье, дополнительно оснащенное крестовиной, чтобы использовать оружие как костыль. Левая нога заканчивалась ниже колена, штанина подколота. К культе пристегнута простая деревяшка.
Он зыркнул на Аббана с ненавистью в маленьких глазках.
– Явился позлорадствовать, хаффит? Теперь я бесполезен почти как ты, но мне хоть обеспечено место на Небесах.
Аббан отпустил полог, тот упал и отрезал обоих от внешнего мира. Тогда он плюнул Керану под ноги:
– Я не бесполезен, наставник. Я ежедневно служу нашему господину и никогда не ныл из-за своей участи, как баба, а тем более не напивался до того, чтобы валяться в луже, которую сам напрудил. Эверам благословил тебя сильным телом, но без него твое сердце слабо.
Лицо Керана исказилось от ярости, он схватил копье, намереваясь вскочить и поразить Аббана в сердце. Но он не привык к деревянной ноге и шатался от кузи, а потому споткнулся, и проволочки хватило, чтобы Аббан с силой врезал костылем по деревяшке и сшиб ее начисто. Керан упал, а гость ударил еще раз и отшвырнул копье.
В костыле Аббана щелкнуло, и клинок нацелился Керану между глазами.
– В свое время, наставник, ты истребил много демонов, – проговорил Аббан, – но сохранишь ли ты место на Небесах, если погибнешь в своей блевоте от руки увечного хаффита, которого с позором изгнал из шарумов?
Керан надолго замер; его свирепые глаза почти сошлись к переносице, следя за клинком.
– Чего ты хочешь? – наконец спросил он.
Аббан с улыбкой отступил, втянул клинок и в поклоне оперся на костыль. Он вынул из-за цветастого жилета свиток с печатью Избавителя.
– Как чего? Вернуть тебе величие.

Аббан и Керан привлекли к себе множество взглядов, когда захромали по тренировочной площадке к хаффит’шараджу Каджи. Дживах’шарум раздела наставника, вымыла и облачила в чистые черные одежды. Аббан не сомневался, что голова у Керана трещит от кузи, – слишком красноречиво тот сощурился на ярком дневном свету, но наставник сохранил толику прежней выдержки и не выдал страданий. Он шел расправив плечи и с высоко поднятой головой. Аббан, как положено, держался на шаг позади, хотя без труда мог обогнать Керана, которому приходилось двигаться медленно, чтобы идти с достоинством.
Они дошли до участка, где тренировались ха’шарумы в бурых одеждах – их насчитывались тысячи в одном лишь племени Каджи. Многие отрабатывали простые действия с копьем и щитом, которые Аббан выучил так давно, что с тех пор, казалось, прошла целая жизнь. Ха’шарумы дружно поворачивались и прикрывались щитами, одновременно делали выпад копьями. Отряд поменьше упражнялся в приемах более сложных.
Керан сплюнул:
– Большинству из них следует остаться в бидо, а лучше – подносить воду и надраивать щиты…
Строй обходила горстка молодых шарумов. Они были в черном, но покрывала, которые свободно обвивали шеи, оставались бурого цвета и изобличали в юнцах хаффитов-наставников.
– Щенки точат зубы на хаффитов, надеясь заслужить красное, – осклабился Керан.
Один юный наставник заметил их и подошел, глядя с презрением, но спустя миг его глаза зажглись – узрел красное покрывало Керана. Он поднял взгляд и узнал наставника, чья репутация была хорошо известна, ибо он некогда числился в Копьях Избавителя. Они с наставником Кавалем учили самого шар’дама ка.
Юнец поклонился, напрочь игнорируя Аббана.
– Я Хамаш асу Гимас ам’Тезан ам’Каджи.
Керан ответил легким кивком.
– Я обучал твоего отца. Гимас был неистовым воином. И принял славную смерть в Лабиринте.
Хамаш поклонился снова, на этот раз ниже.
– Что привело тебя в хаффит’шарадж, достопочтенный наставник?
Аббан, хромая, выступил вперед и показал предписание. Подобно кай’шарумам, наставники получали специальную подготовку, куда входили чтение и рисование меток, но, судя по тому, как Хамаш сдвинул брови при виде бумаги, он был нерадивым учеником.
Аббан не заострил на этом внимания. Оно и к лучшему.
– Избавителю нужен десяток ваших лучших ха’шарумов. Отбор поручили мне.
– Ты, хаффит, собрался отбирать воинов? – изумился Хамаш и бросил взгляд на Керана.
– А кому же еще? – улыбнулся Аббан. – В конце концов, они тоже хаффиты.
– Но все равно воины, – проворчал тот.
– Наставник Керан убедится в их готовности к бою. А я прослежу, чтобы у них имелись мозги.
– Всего десяток? – негромко спросил Керан, чтобы не услышал Хамаш. – Ты сказал, шар’дама ка велел набрать сотню.
– У Избавителя нет племени, наставник, – ответил Аббан. – Мы возьмем по десять из каждого.
– Но это больше сотни, – заметил Керан.
В Красии было двенадцать племен.
«Умен для шарума», – подумал Аббан.
– Я хорошо помню твои методы, начальник. Выживут не все, а некоторые станут негодными для сражения, когда ты закончишь. – Он многозначительно постучал по ноге костылем. – Мы начнем со ста двадцати, чтобы ты убил или отверг недостойных.
Керан хрюкнул, а Хамаш, что наблюдал за беседой, перехватил его взгляд и чуть скривил губы в отвращении.
– Даже увечный наставник не должен позволять хаффиту такие наглые речи.
Глаза Керана ничем не выдали намерений, но древко его копья скакнуло вверх и ударило Хамаша между ногами. Юный наставник согнулся пополам, и Керан сбил его с ног мощным ударом того же древка в висок.
Хамаш проворно откатился, но Керан предвидел маневр и припечатал его металлическим навершием копья, едва тот подставился. Он раскроил ему щеку и выбил несколько зубов. Хамаш выхаркнул кровь вперемешку с обломками и попытался встать, но тщетно, избиение еще не закончилось. Керан твердо стоял на ногах, наносил все новые и новые удары. Болезненные, хотя без стойких увечий, но молодой наставник не прекращал сопротивляться, и вот раздался резкий хруст: навершие раздробило ему правый локоть. Хамаш взревел от боли.
– Прими боль и молчи, болван! – прошипел Керан. – Твои люди смотрят!
Наставники и ха’шарумы действительно бросили свое занятие и разинули рты.
Керан повернулся к наставникам.
– Раздеть людей до бидо и построить отряды для смотра! – заорал он, и все засуетились, будто команду отдал сам Избавитель.
В мгновение ока копья были аккуратно составлены, одежда сложена, и будущие воины встали навытяжку в одних набедренных повязках бурого цвета.
Керан вдавил навершие копья в Хамаша, который корчился на земле.
– Встать и марш за мной! Я уже отобрал у тебя бурое покрывало. Если отстанешь или опять оскорбишь меня – заберу и черную одежду.
Аббан подавил улыбку, когда Хамаш кое-как поднялся с бледным и окровавленным лицом. Наставник выбран правильно.
Они заковыляли к первому отряду; ошеломленный Хамаш поплелся сзади, по его мертвенному лицу текла кровь. Перед ними вытянулся в струну еще один наставник с бурым покрывалом. Затем поклонился Керану так низко, что чуть не коснулся земли бородой.
Они двинулись вдоль строя. Керан поочередно выкрикивал каждого и обращался с ним не лучше, чем с рабом на невольничьем рынке.
– Хилый, – ущипнул за руку первого, – но это пройдет, когда несколько месяцев поест жидкой каши да побегает с камнями вокруг городских стен. Покажи первый шарукин.
Тот, покрываясь потом, медленно выполнил серию движений.
Керан сплюнул:
– Жалкое зрелище даже для хаффита.
– Кем ты был до того, как отозвался на призыв Избавителя к шараку? – спросил у мужчины Аббан, раскрыл счетную книгу и взялся за перо.
– Я делал лампы.
Аббан хмыкнул.
– Мастер или подмастерье?
– Мастер. Делом владел отец, но передал его мне, чтобы я научил сыновей.
– Что это меняет? – осведомился Керан, но Аббан не ответил и задал еще несколько вопросов, после чего перешел к следующему в строю.
Тот оказался настолько тощ, что просвечивали кости. Когда к нему приблизились, он прищурился.
Аббан выставил три пальца:
– Сколько я показываю?
Мужчина сощурил глаза сильнее.
– Два, – ответил неуверенно.
Аббан отступил на несколько шагов, и прищур исчез.
– Три, – уже увереннее сказал мужчина.
Керан толкнул дрыща, и тот опрокинулся в пыль.
– Встань, собака! – заорал очередной юный наставник и замахнулся навершием копья, мужчина быстро вернулся в строй.
– Этому и здесь-то нечего делать, куда ему в элитный отряд Избавителя! – произнес Керан.
Аббан снова проигнорировал его слова, разглядывая хаффита.
– Читать умеешь? На счетах считаешь?
– С линзами, – кивнул тот.
Так они продолжили: Керан щипал и толкал, а Аббан расспрашивал. Перспективным велели выстроиться отдельно для окончательного отбора.
Они приблизились к тому, что стоял во главе и был выше других, с широкой грудью и буграми мышц. Аббан улыбнулся.
– Этот вам ни к чему, – вмешался юный наставник. – Силен, как стадо верблюдов, но не слышит сигнального рога – да и вообще не слышит, если на то пошло.
– Тебя не спрашивают, – отозвался Аббан. – Я помню его. Он в числе первых откликнулся на призыв Избавителя. Как зовут?
Наставник пожал плечами:
– Никто не знает. Мы кличем его Глухим.
Аббан отрывисто показал руками, и великан присоединился к остальным кандидатам.
В столице числилось свыше тысячи ха’шарумов из племени Каджи. Когда дама пропели с минаретов комендантский час, Аббан и Керан едва ли осмотрели половину. Кандидатов постепенно отбраковывали, но все равно за ними шло больше пятидесяти человек. Их отвели в шатер, где снова подвергли проверке и расспросам, и вот отряд уменьшился сперва до двадцати, потом до десяти человек, пока не сошлись на четверых, включая глухонемого великана.
Против него Керан возражал:
– Воин, который не слышит рог, – слабое звено!
– На алагай’шарак – возможно, – согласился Аббан, – но дама’тинг содержат немых евнухов, а мне пригодится человек, который не подслушает лишнего.
На следующий день они вернулись и до заката только и делали, что осматривали, испытывали, расспрашивали и спорили, пока не оставались довольны. Керан шесть раз грозился уйти, когда Аббан отклонял того или иного воина.
– И ступай! – не выдержал Аббан на седьмом, каменоломном псе из Песчаника.
Это был могучий детина, но со стеклянными от тупости глазами, едва способный пересчитать свои пальцы.
– Мне не нужны солдаты-недоумки.
Детина свирепо глянул на него, но предпочел промолчать, поскольку за Аббаном возвышался со скрещенными руками Глухой.
Керан гневно зыркнул, и Аббан ответил тем же. Наконец наставник пожал плечами:
– Я сделал бы из тебя мужчину, будь в тебе столько стали по юности.
Аббан с улыбкой отвесил легкий поклон:
– Она всегда со мной, наставник. Но не для боев.
– У тебя зоркий глаз, – недовольно заметил Керан в конце, осматривая десять новых рекрутов. – Я превращу этих людей в воинов.
– Прекрасно, – сказал Аббан. – Завтра отправимся в хаффит’шарадж маджахов и начнем заново.

Следующий день посвятили Маджахам, третий – Мехндингам. После дело пошло быстрее: племена становились все мельче, по мере того как Аббан и Керан продвигались вдоль шатров по тренировочной площадке. Самым малочисленным оказалось племя Шарах, в которым насчитывалось всего три дюжины полноправных даль’шарумов, а ха’шарумов не набралось и ста.
– Мы отвергли сотни достойных мужчин-Каджи, – заметил Керан, когда они отобрали лучших среди шарахов.
Керан, как многие старшие воины, которые прошли обучение до объединения Ахманом племен, был фанатично предан родному и желал, чтобы большинство рекрутов оказалось его крови.
Аббан кивнул:
– Зато шарахи мастерски арканят алагай.
И в самом деле: они насмотрелись, как воины-шарахи управляются с диво-оружием – длинными полыми копьями с навершиями, откуда выступали обручи из крученой стали, которые набрасывались на шею демона или человека. При помощи рычага у крестовины можно быстро расширить или сузить петлю. Укротить жертву удавалось благодаря особым приемам шарусака, которые регулировали рычажное воздействие.
– Я прилично знаю это оружие и могу научить, – сказал Керан.
– Прилично не значит хорошо, наставник, – возразил Аббан.
– Я обучал самого Избавителя, – оскалился тот. – Недостаточно хорошо?
Это не произвело впечатления на Аббана.
– Ты научил его многому, но дама – большему, и подлинное мастерство родилось благодаря вашим совместным усилиям. Теперь Ахман изучает шарусак всех племен, и ты этим тоже займешься. Будешь учить людей, но и сам научишься всему, что знают они. Освоишь цепь и копье Нанджи. Лестницы Кревахов. Все. А если не справишься, я найду того, кто сумеет.
– Я научусь уловкам малых племен! – прорычал Керан.
– Безусловно, – согласился Аббан. – И несомненно, улучшишь многие. Я неспроста выбрал величайшего наставника среди живущих. Ты превратишь последнего из этих людей в достойного противника для любого кай’шарума.
Похоже, Керану это польстило. Шарумы – бесхитростные создания. Небольшая порка с похвалой в конце – и они твои.
– Я не смогу научить их секретам дама, которыми владеют кай’шарумы, – признал Керан.
– Об этом позволь позаботиться мне, наставник, – улыбнулся Аббан.

Они ввели сто двадцать ха’шарумов в Аббановы владения, которые уже обнесли деревянным частоколом. Колья глубоко вкопали и крепко связали, чтобы никто не видел происходящего внутри, но вид им придали ветхий и ненадежный. Метки, что покрывали ограду, были мощны, но выписаны без изысков и не привлекали внимания к обитателям.
Конечно, это продуманная маскировка. Наставник ахнул, когда очутился внутри. Сотни чинов-рабов возводили из тесаного камня настоящую стену, та уже доходила до пояса. Другие расчищали территорию от развалин убогих домов землепашцев, которые ранее населяли эту местность. Теперь над ней стояли крики работников, лязг металла и стук камней.
– Ты строишь крепость, – поразился Керан.
– Крепость, в которой мы будем вооружать и одевать войска Шарак Ка, – подхватил Аббан. – Крепость, что сейчас особенно нуждается в защите, пока она слаба.
Керан улыбнулся – впервые с тех пор, как Аббан застал его в пьяном угаре, – окинул опытным взглядом частокол и основание внутренней стены.
– Предоставь это мне. В сумерках твои ха’шарумы приступят к посменному патрулированию.
– Этого хватит пока, но станет мало в дальнейшем, – ответил Аббан. – Мои агенты накупили много рабов, которых закалил труд, но они не воины. Их тебе тоже придется учить.
– Мне никогда не нравилось решение шар’дама ка вооружить чинов, – возразил Керан. – Эведжах велит разоружать врагов, а не натаскивать.
– То, что тебе нравится, наставник, или не нравится, не имеет значения. Шар’дама ка сказал свое слово. Это не враги, а рабы, и я не гною их. Они ночуют в тепле с полным брюхом, многие – в окружении родных, и хищники им не грозят.
– Ты глупец, если доверяешь им.
Аббан расхохотался, резко остановился и схватился за костыль, чтобы не грохнуться. Утерев слезу, он посмотрел на Керана, который потемнел лицом, поскольку заподозрил, что смеются над ним.
– Доверяю? – Аббан снова прыснул. – Наставник, я не доверяю никому.
Керан буркнул невнятно, и они продолжили путь. Аббан привел его в оружейный шатер, где лязгал металл и пылали горны. Несмотря на стенные вытяжные отверстия, в шатре стояла духота, и воздух загустел от дыма, жара и пара, который поднимался от охладительных корыт. Рабочие стойки растянулись на всю длину шатра – здесь трудились кузнецы, стеклодувы, шлифовщики, столяры, лучники, ткачи и метчики.
Каждую стойку обслуживало несколько женщин в плотных черных одеяниях даль’тинг. Они, казалось, не замечали удушливой и влажной жары. Керан тоже не моргнул глазом, хотя ритмично задышал на манер шарума, принимающего боль.
Аббан глубоко вдохнул горячий, несвежий воздух и выдохнул с удовольствием, как после лучшего табака из кальяна. Здесь пахло прибылью.
Посреди шатра аккуратно складывали готовую продукцию, которая постоянно прирастала числом: копья, щиты, лестницы, крючья и шнуры, арканы для алагай, а также оружие помельче, но не менее убийственное – то, что замаскировали метчики. Груды стрел для скорпионов и огромные тележные арбалеты для их зарядки.
Наставник наугад взял копье, поставил тверже свою деревянную ногу и выполнил серию вращений и выпадов.
– Легкое какое!
Аббан кивнул:
– У землепашцев есть дерево под метким названием «златодрево», его ценность соответствует его весу в драгоценном металле. Златодрево легче и прочнее ротанга, из которого делают копья в Красии, и меньше нуждается в лаке для закрепления резных меток.
Керан опробовал острие на мякоти ладони и широко улыбнулся, когда кончик проколол ее при слабейшем нажиме.
– Что за металл? Уж больно острая кромка.
– Это не металл, – ответил Аббан. – Стекло.
– Стекло? – не поверил тот. – Невозможно. Оно же разобьется при первом ударе!
Аббан указал на холодную наковальню, и Керан, не колеблясь, ударил ее копьем с такой силой, что сломалось бы и стальное лезвие. Но дело кончилось лишь звоном и зарубкой на наковальне.
– Мы научились этому трюку в Лощине, – объяснил Аббан. – Меченое стекло легче и прочнее стали. Его крепости хватает, чтобы сохранить острейшую кромку. Мы маскируем стекло серебрением.
Он подвел Керана к другой стойке и вручил керамическую пластину:
– Сейчас шарумы держат такие в карманах…
– Знаю, – сухо отозвался Керан.
– Тогда тебе известно, что они хрупкие и в лучшем случае выдерживают один удар, а осколки причиняют вред.
Керан пожал плечами.
Аббан подал ему вторую пластину, на сей раз из прозрачного меченого стекла, блеснувшего в свете горна.
– Тоньше, легче и достаточно прочная, чтобы сломать коготь скального демона.
– У Избавителя будет непобедимая армия, – выдохнул Керан.
Аббан издал смешок.
– Простому шаруму не по карману такое оснащение, но Копьям Избавителя достанется лучшее из лучшего. – Он подмигнул. – Или моей сотне. Твои рекруты будут оснащены лучше всех, не считая элитных воинов шар’дама ка.
Глаза наставника алчно сверкнули, Аббан улыбнулся. «Еще один подарок – и он в моей власти».
– Идем, – позвал он. – Ни один наставник у меня на службе не станет ковылять на дешевой деревяшке.

Аббан удовлетворенно наблюдал за Кераном, который расхаживал перед отобранными для подготовки хаффитами и чинами. Деревяшка наставника отправилась в огонь, ее сменил изогнутый протез из меченой пружинной стали. Он был прост, изящен и позволил Керану вернуть почти все утраченные боевые способности. Наставник продолжал помогать себе копьем, но ступал увереннее.
Мужчин раздели до бидо, прочую одежду сожгли. Хаффиты носили желтые, чины – оливково-зеленые.
– Мне наплевать на поблажки, которые делали вам наставники из шараджа! – орал Керан. – Для меня вы най’шарумы и останетесь ими, пока не покажете себя в деле! Если справитесь – вас наградят. Получите воинские одежды и покрывала. Лучшую пищу. Женщин. Если же меня опозорите… – Керан сделал паузу, глядя поверх голов ровно настолько, чтобы казалось, будто он смотрит в глаза каждому, – я убью вас.
Его подопечные замерли, расправили плечи и выкатили грудь. Многие побледнели и покрылись потом, несмотря на утреннюю прохладу. Керан повернулся и кивнул Аббану.
– Давай, – шепнул тот своему племяннику Джамере, но молодой дама уже устремился вперед.
Он был высок, но не худощав и никогда не соблюдал пищевых ограничений, прописанных в Эведжахе. Не был и тучен, двигался с присущей духовенству плавной грацией. Джамере провел в Шарик Хора большую часть жизни, имел доступ к секретным руководством по шарусаку почти для всех племен. Он кое-что скопировал, кое-что выкрал и овладел запретными приемами. И с радостью продал дяде приобретенные навыки.
– На колени перед дама Джамере! – гаркнул Керан, и будущие воины повиновались, без колебаний уперлись ладонями в грязь.
Джамере воздел руки. В одной держал подписанный Ахманом указ, в другой – Эведжах.
– Верные най’шарумы! Ахман асу Хошкамин ам’Джардир ам’Каджи, шар’дама ка и глас Эверама на Ала, передал вас своему слуге Аббану. Именно Аббан обратил на вас взор Избавителя, даровал лишенным света Эверама возможность искупления, шанс доказать свою преданность! – Он скользнул взглядом по строю. – Верны ли вы?
– Да, дама! – ответил дружный хор.
– Эверам зрит! – вскричал Джамере и простер руки к солнцу – Те, кто будут служить верно и преданно, получат награду и на Ала, и на Небесах! Те, кто нарушат клятву или не выполнят долг, подвергнутся жестоким страданиям в свои последние часы перед тем, как Он низвергнет их дух в бездну Най!
Аббан подавил смешок. Фанатичный блеск в глазах племянника – лишь мастерское лицедейство сродни искусству северян-жонглеров. Он не верил вообще ни во что, но умел притворяться еще до того, как его призвало духовенство.
Однако страх в глазах най’шарумов показал, что он не зря носил покрывало. Даже Керан оробел, когда Джамере протянул ему Эведжах.
– Рабочую руку сюда! – приказал Джамере, и наставник возложил на истертую кожу правую ладонь.
– Клянешься ли ты служить Аббану асу Чабину ам’Хаману ам’Каджи? – вопросил Джамере. – Защищать его и повиноваться ему, и никому другому, за исключением самого Избавителя, отныне и до скончания дней?
Керан замялся. Взгляд метнулся к Аббану, брови гневно сошлись. Когда они втроем репетировали присягу, никто и словом не обмолвился, что ритуал коснется наставника. Одно дело, когда Аббан требует клятвы от хаффитов и чинов, и совершенно другое, когда хочет того же от наставника-даль’шарума уровня Керана.
Аббан ответил улыбкой. «Выбирай, наставник, – подумал он. – Эверам зрит, и ты не можешь пойти на попятную. Служи мне или ходи на деревяшке и дрыхни в своей блевоте».
Понимал это и Керан; Аббан открыл ему путь к славе, но за славу нужно платить. Наставник посмотрел на замерших в ожидании най’шарумов и понял, что каждая секунда проволочки аукнется сомнением, которое придется из них выбивать.
– Клянусь служить Аббану, – проворчал он в конце концов, пересекшись с Аббаном взглядом, – до самой смерти, если Избавитель не освободит меня от присяги.
Аббан порылся в жилете, извлек фляжку с кузи. Отсалютовал воину и приложился к горлышку.

Глава 13
Игра на публику

Лето 333 П. В. 
28 зорь до новолуния 

Лиша взглянула на темнеющее небо и прижала к глазнице ладонь, унимая боль. Дворец Ахмана покинули запоздно, караван взял курс на Лощину Избавителя, но не сильно продвинулся в первый день – миль на десять. Вестник покрыл бы расстояние от Форта Райзон до Лощины за две недели, а то и меньше. Копьям Избавителя, которые не боялись демонов и даже ночами двигались быстро, понадобилось вдвое меньше. Прошлый раз и то доехали сравнительно быстро, хотя повозку пустили медленно, дабы обеспечить удобство непривычным к странствиям родителям Лиши.
Отец Лиши даже в молодости не отличался крепостью, а теперь уже далеко не юноша. Пока ехали из Лощины, у него ежедневно прихватывало поясницу, и Лише приходилось пичкать его расслабляющими снадобьями, от которых он спал как убитый. Возвращались в намного более удобном экипаже, и отец не жаловался, но Лиша замечала, как он потирал спину, когда думал, что не видит никто, и понимала, что путешествие ему в тягость.
– Скоро остановимся на ночлег, – сказала она Шамавах, которая ехала с Лишей и ее родителями – по крайней мере, когда не орала на других женщин.
У красиек существовала неофициальная иерархия, и ее замужество за хаффитом не имело значения. Все женщины, а с ними и ха’шарумы, мгновенно выполняли распоряжения Шамавах и тем самым поддерживали в караване порядок.
И все же тяжело нагруженные повозки еле ползли, чем раздражали не только черных как смоль походных коней шарумов, но и сильных гарронов Гареда и Уонды. Лиша вспомнила предупреждение Ахмана о разбойниках и закусила губу Даже в Красии многие жаждали ее смерти, а за пределами оной караван с продовольствием и одеждой окажется необоримым соблазном для тех, кто с приходом красийцев лишился домов и всего остального. Шарумы справятся с мелкими бандами, но можно взять в заложники детей и женщин, и Лиша отлично знала, что разбойники не упустят такую возможность.
– Конечно. – Тесийский Шамавах был почти так же безупречен, как мужнин. – За следующим холмом – селение под названием Каджитон, и конники уже скачут, чтобы подготовить надлежащий прием.
Каджитон.
Имя красийского Избавителя с тесийским суффиксом. Это многое говорило о положении Райзона… то есть Дара Эверама, и лучше ей приучиться называть его именно так. Ахман нарезал своим племенам земель, как праздничный торт для родственников, и хотя деревни захватили не так свирепо, как сам Форт Райзон, Лиша прекрасно видела в окно кареты, что племена окопались, а Закон Эведжана вошел в полную силу.
Мужчин призывного возраста не видно, только слабые и немощные, а работавшие в полях тесийские женщины носили темные, мрачные платья от горла до щиколоток и аккуратно повязанные платки. Когда дама созывал на молитву, а то и показывался лично, они проворно простирались ничком. В воздухе плавал запах горячих красийских специй, и постепенно рождался жаргон – смесь красийского и тесийского в сочетании с жестами и мимикой.
Знакомое Лише герцогство исчезло и вряд ли вернется, даже если красийцев удастся изгнать.
«Надлежащий прием» свелся к тому, что чуть ли не каждый селянин кланялся и расшаркивался перед кортежем, а в гостинице остался только персонал. Притом что тысячи местных бежали от красийского нашествия, сбиваясь в отряды, которые заполонили деревни и города севернее и восточнее Дара Эверама, было очевидно, что еще больше людей осталось или же их изловили и вернули. В одном Каджитоне проживали сотни тесийцев. Райзонская земля была плодородна, и численность населения выше, чем во всех герцогствах, вместе взятых.
Они выехали на городскую площадь, и Лиша увидела в центре высокий столб, на нем обмякла женщина, подвешенная за скованные запястья. Она была мертва, а следы на голом теле и мелкие камни, разбросанные вокруг, объяснили причину. Столб венчала табличка с единственным словом, начертанным красийской вязью, но Лиша обошлась без переводчика, поскольку начиталась подобного в Эведжахе.
«Прелюбодейка».
Головная боль вспыхнула вновь, и Лиша испугалась, что ее вырвет прямо в карете. Она порылась в карманах фартука, вынула корешок с пригоршней листьев и бросила в рот, не потрудившись сварить нечто аппетитное. Во рту стало горько, но желудок успокоился. Не стоит показывать слабость красийцам.
Они остановились, и дети усыпали цветочными лепестками дорогу от кареты до гостиницы, будто и не было невдалеке гниющего трупа.
«Дети ко всему приспосабливаются», – говаривала Вруна, и Лиша по опыту знала, что она права, но никакому ребенку нельзя привыкать к подобному.
Их ждал местный дама, по виду будто вытесанный из могучего дуба, со стального цвета бородой и аспидными глазами. Каваль, глава процессии, натянул вожжи и спрыгнул с коня, продемонстрировав ловкость, неожиданную для его седин. Он поклонился дама, они обменялись парой слов. Духовное лицо отвесило легкий поклон, когда из кареты вышла Лиша.
– Значит, это и есть северная ведьма, которая окрутила шар’дама ка, – пробормотало оно по-красийски Кавалю.
Аромат лепестков не заглушил смрада смерти, и боль вкупе с яростью возбудили в Лише кровожадность. Он вздумал судить и ее? Лише стоило колоссальных усилий не выхватить нож и не вонзить нахалу в горло.
Вместо этого она вперила в него царственный взгляд, перенятый у Инэверы.
– Северная ведьма понимает тебя, дама, – возвестила она. – Как тебя зовут, чтобы я передала Ахману твои приветственные слова?
Тот потрясенно вытаращился. Красийские незамужние женщины говорили, только когда их спрашивали, и не посмели бы взять такой тон в обращении к дама, которые могли их убить – и часто убивали – за дерзость.
Но Лиша высказалась по-красийски, показала знание их обычаев, а упоминание имени Избавителя продемонстрировало такую близость к нему, что обмочиться было впору даже могущественнейшим Дамаджи.
Дама замялся, и на лице его отразилась борьба между гордостью и инстинктом самосохранения. В конце концов он снова поклонился – на этот раз так низко, что длинная борода взметнула пыль.
– Дама Анджу. Приношу извинения, святая суженая. Я не хотел проявить неуважение.
– На моей родине тот, кто не хочет проявить неуважение, выражается уважительно, – отрезала Лиша.
Она постаралась говорить проще, поскольку ее красийский далек от совершенства.
– Теперь сними тело женщины и верни родным, чтобы ее упокоили по их обычаю. Сегодня день бракосочетания старшей дочери Избавителя с Рожером аса Джессумом ам’Трактом ам’Лощиной, и присутствие трупа оскорбительно.
Она не вполне правомочно высказалась за Рожера, но тем, что назвала его «ам’Лощина» взамен «ам’Бридж» – по месту рождения, Ривербриджу, – причислила жонглера к племени Лощины и сделала их родственниками в глазах красийцев.
У дама Анджу задергался глаз. Так разговаривать и приказывать дама могли только дама’тинг, да и то исключительно потому, что Эведжах недвусмысленно сулил смерть и отлучение от Небес за причиненный им душевный или физический ущерб. Лиша не дама’тинг, но из ее тона явствовало, что, как святая суженая, она считает себя наделенной теми же правами.
Дама перестал дышать, и Лиша поняла, что перегнула палку. Его лицо побагровело от гнева, и она потянулась к карману фартука за щепоткой слепящего порошка Вруны. Сейчас он бросится на нее, а она сразит его у всех на виду.
Анджу стронулся с места.
– Не надо, – еле слышно предостерег Каваль.
Дама взглянул на наставника и увидел, что тот взялся за копье. Последовали и другие звуки; Анджу обернулся и обнаружил, что так же поступили даль’шарумы из свиты Лиши. Уонда натянула лук, а Гаред держал в руках топор и мачете.
Анджу принял более смиренную позу, но его лицо осталось багровым, а дыхание – частым и поверхностным. Лиша не удержалась, поиграла ножом и отважно выдержала его взгляд.
– В честь нынешнего священного события порадуй сына Джессума и освободи семь чинов-рабов, по одному на каждый Небесный столп.
Бессильная ярость в аспидных глазах дама доставила ей горькое удовольствие. «Это тень того, что ты заслуживаешь», – подумала она.
Лиша направилась к гостинице, не дав Анджу ответить. Она услышала, как позади бросились выполнять ее приказы, и сохранила безмятежный вид, ничем не выдав своих чувств.
Она училась.

– Снова пошло-поехало! – простонала Лиша, когда пение смолкло.
Рожер и его жёны прожили в браке неделю, но звуки, что доносились из его кареты, стали постоянным чередованием женского пения и страстных воплей.
Вскоре заголосила Сиквах, и Аманвах не замедлила присоединиться. Лиша схватилась за голову, помассировала виски. Боль продержалась всю неделю, сейчас отступила, но мышцы вокруг левого глаза остались напряжены, а значит, приступ может возобновиться в любой момент.
– Ночь, неужели эти потаскухи не могут заткнуться на пять минут?
– Вряд ли. – Элона тоскливо вздохнула. – Восемнадцатилетние мальчишки не знают, что такое висячий струмент. У них встает, едва дунет ветер, – и не пройдет и десяти минут, как их снова выпьешь.
– Скорее, трех часов, – буркнула Лиша.
Элона рассмеялась:
– Все равно достойно уважения, а я не легка на похвалу. Петушок заполучил двух юных невест, ублажает их и, судя по звукам, держится дольше, чем большинство сверстников… и многие на порядок старше. – Она глянула на Эрни, тому, казалось, захотелось спрятаться между сиденьями-подушками. – Беру свои слова назад. Возможно, ты поступила бы правильно, оставь его себе.
Какофония набрала силу, и Лиша встряхнула головой:
– Они преувеличивают. Так не воет никто.
– Разумеется, – отозвалась Элона. – Любая мало-мальски толковая невеста умеет сделать так, чтобы муж почувствовал себя сразу и королем, и изыскателем, который составляет карту новых владений. – Она посмотрела на Лишу. – Но сдается мне, твои глаза чуток позеленели. Скучаешь по красийскому любовнику?
Лиша покраснела, а Эрни взглянул на дверцу, словно прикидывая, нельзя ли выскочить на ходу.
– Ничего подобного, мама! Я не верю им. Они оплетают Рожера чарами, но верны Инэвере. Это и дураку понятно.
– Ни в коем случае, – ответила Элона. – Записному дураку это невдомек, хотя ты во многом права. Я и сама так поступаю. И ты. Разве ты не опустошила стручки пустынного демона, перед тем как уехать?
Лиша со вздохом высунулась в окно и принялась пить свежий воздух, пока они катили по дороге.
– Я жду не дождусь, когда мы доберемся до Лощины и окажемся в безопасности. Завтра Дар Эверама останется позади.
– Скатертью дорога, – поддержала Элона и плюнула в окно.
– Да, но шарумы из нашей охраны привлекут за границей нежелательное внимание. Разбойники и слуги герцога хищно воззрятся на наш караван, и Ахман был прав, говоря, что двадцати воинов может не хватить.
– Он предлагал больше, – напомнила Элона.
Лиша кивнула:
– Двадцать воинов, пускай даже опытных, не причинят особого вреда Лощине. Если их станет больше – начнутся неприятности, а неприятностей нам хватает. Ты видела хоть одного мальчишку старше шести, с тех пор как мы выехали из города?
Элона покачала головой:
– Всех забрали для Ханна Паж, или как там его.
– Ханну Паш, – поправила Лиша. – Учение и посвящение. Скоро они заговорят по-красийски не хуже захватчиков и подчинятся установлениям Эведжаха. Через десять лет получится войско, которое сокрушит Свободные города, как дитя – муравейник.
– Всевышний Создатель! – выдохнул Рожер и приложился к бурдюку с холодной водой, который поднесла Сиквах.
Аманвах гладила его взмокшие волосы, нежно ворковала и покусывала за ухо.
Он-то считал красийских женщин забитыми, и, может быть, на людях так и было, однако с мужьями наедине начиналась совсем другая история. Укрытые от посторонних глаз в карете, Аманвах и Сиквах сбросили простые одежды и нарядились в яркие шелка, что не уступали пестротой костюму жонглера. Одна половина тканей тонка до прозрачности, а вторая, немногим толще, расшита золотом, кружевами и узорами. Покрывала остались, но стали роскошнее – цветастый, воздушный шелк начинался от кончика носа и заканчивался сразу ниже губ. Непокрытые волосы жёны намаслили и повязали золоченой тесьмой.
– Наш муж орудует копьем лучше шарума, – восхитилась Аманвах.
В день свадьбы кровь подтвердила ее девственность, однако в постельных плясках она оказалась искушенной не меньше, чем Сиквах.
– Жонглерам есть на ком поучиться, – ответил Рожер. – На моем мастере женщины так и висли, и я, осмелюсь сказать, перенял пару трюков. Однако вы – не в обиду будь сказано – вытворяете такое, что покраснеют шлюхи из борделя герцога Райнбека.
Сиквах рассмеялась:
– Женщин из гарема твоего герцога-северянина не обучали во дворце дама’тинг.
Рожер покачал головой:
– Меня не покидает чувство, что вы еще сдерживаетесь.
Аманвах так ласково поцеловала его ухо, что по телу пробежала дрожь.
– Существует семьдесят и семь способов возлежать с мужчиной, – шепнула она, – а в нашем распоряжении годы – успеем поделиться с тобою всеми.
Аманвах и Сиквах оказались совершенно не теми, кем он их считал. Сначала он думал, что они похожи как две капли воды, но чем больше узнавал их, тем яснее видел неповторимость каждой. Аманвах была выше, с меньшими грудями и длинными гибкими руками и ногами. Сиквах круглее в бедрах, руки и ноги толще. У обеих невероятно развитая мускулатура, мышцы обозначались при любом движении. Каждое утро они выполняли растяжки и называли их шарусаком, но упражнения не имели ничего общего с ожесточенной борьбой, которой учили шарумы и Меченый.
Аманвах отличалась невозмутимостью, а Сиквах легко заводилась. Рожер думал, что Аманвах в ее белых одеждах консервативнее, но Сиквах ахала первой в ответ на нескромность.
– Спи же, муж, – произнесла Аманвах. – Тебе нужно восстановить силы. Сиквах, шторы!
Сиквах немедленно задернула на окнах кареты тяжелые бархатные шторки, закрыла и прозрачные. Похоже, первая жена – больше чем титул. Аманвах верховодила во всем, от разговора до соблазнения, и помыкала Сиквах, как служанкой. Сиквах ничуть не противилась и выполняла задания, будто они пришли в голову ей самой. Она редко подавала голос, если не спрашивали, пока Аманвах не отлучалась или не отвлекалась. Тогда-то Сиквах и оживала по-настоящему.
Рожер улыбнулся и начал соскальзывать в сон под нежную красийскую колыбельную. Он привык спать днем – обычная уловка жонглеров, благодаря которой они оставались свежими и бодрыми к вечернему выступлению. Народ был большей частью неграмотный и после захода солнца, покончив с ужином, не знал, чем развлечься.
«Когда у других работа заканчивается, у нас – начинается», – говорил Аррик.
Карета остановилась, и он проснулся от толчка. Приподнял тяжелую шторку и быстро опустил, спасаясь от яркого света. Было далеко за полдень, и они стояли возле скромной гостиницы. Аманвах и Сиквах надели поверх цветастых шелков простые платья и покрывала.
– Не рановато ли для ночлега?
– Возлюбленный, это последнее селение перед выездом из Дара Эверама, – объяснила Аманвах. – Шамавах считает, что лучше нам отдохнуть и пополнить запасы. Если хочешь спать дальше – изволь, а хаффит выгрузит вещи.
Значит, времени предостаточно. Его жены путешествовали не налегке. Рожер провел по лицу рукой, прогоняя сон.
– Брось, все в порядке. Мне надо размять ноги.
Он потянулся за одеждой, и обе женщины бросились помогать.
Вскоре он выпрыгнул из кареты и немного прошелся, выполняя обычные упражнения на растяжку и кульбиты, которыми поддерживал себя в форме. Сам ритуал уже был представлением с изобилием трюков: задний мост, колесо, бег с кувырками вперед и назад.
Как всегда, его маленькая гастроль привлекла внимание. Прохожие – красийцы и тесийцы одинаково – остановились взглянуть, и когда он пошел на руках, стайка ребятишек с воплями побежали за ним.
Рожер инстинктивно вывел их на середину мощеной площади и двинулся в ее обход, расчищая место. Созданный им круг быстро заполнился селянами и шарумами, хаффитами и даль’тинг неведомо какого племени, притязавшего на эту территорию. Дама смотрел холодно, но был достаточно умен, чтобы не мешать зятю Избавителя.
Наблюдали и Сиквах с Аманвах. Сиквах смеялась и хлопала вместе с толпой, потешалась над его шутовством пуще других. Аманвах являла собой полную противоположность, следила за ним ледяными глазами.
«Хуже женщины, которая хохочет всякий раз, как шлепаешься на задницу, – сказал однажды Аррик, – может быть только та, что вообще не понимает шуток».
Рожер направился к ним.
– Что ты делаешь, муж? – спросила Аманвах.
– Играю на публику, – улыбнулся он. – Просто смотри. Сиквах, будь добра, принеси мой мешок с чудесами.
– Уже несу, муж, – поклонилась Сиквах и скрылась в толпе.
Аманвах продолжала сверлить его взглядом, но Рожер подмигнул ей и вернулся разогревать толпу. Он не мудрил, опасаясь, что непристойные шутки и песни оскорбят красийцев. Красийская музыка звучала лишь в частных спальнях и хвалах Эвераму. Жены кое-чему научили его, но ему не понравилась фанатичность стихов. До завершения перевода «Песни о Лунном Ущербе» Рожер исполнял мелодии без слов, и вскоре даже красийцы прихлопывали и притоптывали в такт.
Затем настало время чудес, и покладистая Сиквах оказалась идеальной помощницей, без колебаний выполняла все его приказы. Хоть бы она не надевала неприглядных черных одежд и покрывала! «Любимая, носи шелка для постельных плясок, и мы дадим лучшее представление в Тесе».
Толпа покорилась без усилий с его стороны. Даже дама пару раз невольно расхохотался. Безучастной осталась одна Аманвах.
Представление кончилось, когда стало смеркаться. Рожер отвесил прощальный поклон, но не успел выпрямиться, как его первая жена резко повернулась и пошла в гостиницу. К нему немедленно приблизилась Сиквах.
– Дживах ка просит прощения за то, что не может тебя почтить, но святая дочь взволнована твоим блестящим выступлением и хочет о нем помолиться, – сообщила она, будто это было в порядке вещей.
«Возмущена, ты хочешь сказать, – подумал он. – Я во что-то вляпался и даже не знаю во что».
– Ушла в тайную комнату? – спросил Рожер.
Сиквах кивнула.
Рожер привык довольствоваться каморками, но Аманвах, когда оказывалась в гостинице, всегда требовала как минимум три комнаты: общую, для Рожера, и еще одну, лично для себя, чтобы укрыться в ней всякий раз, как понадобится. Аманвах соглашалась только на роскошные комнаты, битком набитые ее вещами. Каждую ночь хаффиты вносили туда тяжелые ковры, лампы и курильницы с фимиамом, шелковые простыни и столько грима и пудры, что и жонглер разинет рот. Нынче пришлось выселить самого владельца гостиницы с родней, дабы подобающе разместить дочь Ахмана Джардира.
По возвращении Рожер обнаружил, что дверь в покои Аманвах закрыта наглухо, а на страже стоит Энкидо. Даже знай он, чем досадил и что сказать, ему не удалось бы пройти мимо огромного евнуха.
Хозяйская дочь принесла еду – плотная женщина под пятьдесят с потупленным взором, она вздрагивала от каждого слова. Мужчин не было, потому Сиквах переоделась в узорные шелка и принялась обслуживать Рожера. Внимательно следила, как он ест, а сама довольствовалась крохами, которые быстро клала в рот по его настоянию.
– Не угодно ли принять ванну, муж мой? – спросила, когда он доел. – Ты, верно, утомился после потрясающего выступления.
Так было каждый вечер. В какую-то минуту Аманвах замолкала, приносила извинения и на долгие часы удалялась в тайную комнату. Сиквах оказывалась тут как тут и до возвращения дживах ка выполняла все прихоти Рожера, опутывая его лестью.
Обычно забота Сиквах и правда отвлекала, но Рожер впервые увидел Аманвах такой недовольной. Назревала ссора, и он хотел разобраться.
– Что она там делает, во имя Недр? – буркнул он.
– Общается с Эверамом, – объяснила Сиквах и взялась за посуду.
– То есть играет в кости.
Сиквах приняла негодующий вид:
– Алагай хора не игра, муж мой. Твоя дживах ка совещается с ними, чтобы проторить тебе путь.
Рожеру ответ не понравился, он поджал губы, но промолчал. Поймал себя на том, что отчаянно хочет вина, но вряд ли оно здесь найдется. Спиртное одним из первых попало под запрет дама. Он представил, как отнесся бы к этому мастер Аррик. Небось разрыдался бы или, чтобы не мучиться, полез в петлю.
Отворилась дверь тайной комнаты. Можно судить о многом по манере человека открывать дверь – это знает любой мало-мальски опытный жонглер. В жесте Аманвах не чувствовалось ни осторожности провинившейся, ни буйства во гневе. Спокойное, продуманное действие. Она оставалась в белом, и маска на месте.
«Вот Недра!» – подумал Рожер и надел личину жонглера, Аманвах уселась напротив и посмотрела спокойно, но пронзительно. Он шевельнулся, желая ощутить тяжесть медальона.
– Это и есть ремесло жонглера? – спросила Аманвах. – Танцевать на шаре и понарошку падать, чтобы потешить крестьянских детей?
Рожер сохранил невозмутимое выражение, хотя захотелось показать клыки. Обычные слова, он не раз слышал их от напыщенных королевских особ в Энджирсе, которые воротили носы от ему подобных, хотя сами же нанимали для своих праздников и балов. Но выслушать такое от жены оказалось больнее.
«Ночь, да что же я натворил?»
– Ты не постеснялась выступить перед шарумами и дама в Даре Эверама, – заметил Рожер.
– Это было при дворе Избавителя, я восхваляла Эверама перед досточтимыми гостями и верными шарумами! – прошипела Аманвах, Сиквах поспешно самоустранилась и занялась мелкими делами. – В тот день, о муж мой, ты снискал безграничный почет, но он не сравним с унижением, которому ты подверг себя, кривляясь перед хаффитами и чинами!
– «Хаффитами», – повторил Рожер. – «Чинами». Для меня это бессмысленные слова. Я видел на площади людей, и каждый из них достоин маленьких радостей жизни.
Аманвах держалась хорошо, но Рожер заметил биение жилы на лбу и понял, что уязвил ее. «Очко в мою пользу».
Аманвах встала:
– Я буду у себя. Сиквах, займись ванной для Рожера.
– Да, дживах ка, – поклонилась та.
Аманвах стремительно вышла.
– Наполнить тебе ванну, муж? – спросила Сиквах.
Рожер ошеломленно взглянул на нее:
– Конечно! И ядра мои отрежь, когда подсядешь ко мне!
Сиквах застыла в испуге, и Рожер мгновенно пожалел о сказанном.
– Я… не собираюсь…
– Забудь, – оборвал ее Рожер, встал и надел пестрый плащ. – Я ненадолго спущусь.
– Тебе чего-то хочется? – заволновалась Сиквах. – Поесть? Чаю? Я принесу что угодно.
Рожер помотал головой:
– Хочу прогуляться и побыть наедине с мыслями. – Он махнул рукой в сторону спальни. – Согрей мне постель.
Сиквах осталась недовольна, однако Рожер приказал ясно, а она знала, что на подобный тон лучше не возражать без основательной причины или кивка Аманвах, но ни того ни другого не было.
– Как пожелаешь, муж.
Он вышел и застал в коридоре Энкидо и Гареда. Евнух в золотых кандалах стоял навытяжку перед дверью Аманвах и не моргнул глазом при виде Рожера.
Гаред, наоборот, блаженствовал на стуле, качался на задних ножках и швырял карты в шляпу, которую положил в нескольких шагах. Оружие он поставил к стене в пределах досягаемости.
– О, Рожер! Я думал, ты уже лег. – Он подмигнул и захохотал, будто удачно сострил.
– Гар, тебе незачем караулить всю ночь, – нахмурился Рожер.
Гаред пожал плечами:
– Незачем, но я обычно дожидаюсь, когда ты ляжешь, а уж потом ищу, где залечь самому – Он кивнул на Энкидо. – Не пойму, как он может стоять столбом всю ночь напролет. По-моему, он вообще не спит.
– Идем вниз, – позвал Рожер. – Хочу пошарить под стойкой, – может, найдется что-то покрепче чая, укрывшееся от дама.
Гаред крякнул и встал. Рожер с натренированной скоростью собрал карты и направился, тасуя их, к лестнице.
В пивном зале находился только хозяин, Дарел. Он подметал пол. Повторилась история с другими гостиницами на дороге вестников в Даре Эверама: постояльцев изгнали, чтобы караван Лиши заночевал со всеми удобствами. Ей самой, ее близким, Гареду, Уонде и Рожеру с женами выделили отдельные комнаты, как и даль’шарумам с их половинами. Женщины, дети и ха’шарумы спали в повозках, поставленных снаружи в круг.
Дарел – крепкий тип, но давно уже не призывного возраста, и борода у него была больше седой, чем естественно-песочной.
– Достопочтенные господа, – поклонился он. – Чем могу служить?
– Сплюнь для начала это демоново дерьмо! – рявкнул Рожер. – Здесь только чины.
Хозяин откровенно расслабился и пошел за стойку, а Рожер и Гаред взяли себе стулья.
– Извините. Сейчас повсюду глаза и уши.
– Честное слово, – кивнул Гаред, – как будто боишься, что где-то стоит негодная метка.
– Выпить найдется? – спросил Рожер. – У меня жуткая жажда, и мне нужна не вода. Причем так давно, что сойдет и обеззараживающее средство.
Дарел харкнул в глиняную плевательницу.
– Когда город взяли, дама разбил все мои бочки с вином. А тем, что покрепче, облил все «грешное» в городе и поджег. Отобрал у моей внучки тряпичную куклу. Заявил, что платье на ней непристойное. – Он снова сплюнул. – Девчушка ее любила. Повезло небось, что саму не забрали.
– Неужто все так плохо?
Тот пожал плечами:
– В первую неделю пришлось туго. Дама явился с бумагой от пустынного демона, где говорилось, что город отныне принадлежит его племени. Кое-кто с этим не согласился, и шарумы жестоко обошлись с недовольными. После чего большинство смирилось.
– Значит, сдались? – рыкнул Гаред.
– Мы не бойцы – не то что вы, из Лощины, – ответил Дарел. – Я видел, как самому здоровому здешнему бугаю дама, который вдвое меньше, переломил руку, словно прутик, только за то, что он отказался кланяться. Мне пришлось поберечь себя и родных, мертвым-то это не сделаешь.
– Никто тебя не винит, – успокоил Рожер.
– Когда усвоишь правила, не так уж и скверно, – заметил тот. – Священная книга красийцев очень похожа на Канон, и среди них попадаются особо дотошные, как и у нас.
Он выдавил улыбку и перешел на шепот:
– А некоторые – лицемеры. – С этими словами он извлек маленькую глиняную фляжку и две крохотные чашки. – Вы пробовали кузи, ребята?
– Угу, – буркнул Гаред.
– Наслышан, – кивнул Рожер.
Дарел хмыкнул.
– Песчаный народ болтает о греховности пития, а сам гонит зелье, от которого с крыльца слезает лак.
Рожер и Гаред с любопытством взяли чашки. Рожер легко удержал свою даже увечной рукой. Чашка напоминала игрушечную для кукольного чаепития.
– Тут и глотка не наберется. Распробовать или залпом?
– Первые две залпом, – посоветовал Дарел. – Дальше легче пойдет.
Они опрокинули в рот содержимое чашек и выпучили глаза. Рожер пил с двенадцати лет и считал себя способным выдержать что угодно, но сейчас ему показалось, что глотнул огня. Гаред закашлялся.
Дарел лишь улыбнулся и снова наполнил чашки. Они повторили, и – хозяин оказался прав – пошло легче. А может, попросту онемели глотки и языки.
Гаред сосредоточенно пригубил третью.
– Похоже вкусом на…
– …корицу, – докончил Рожер, гоняя жидкость во рту.
– Красийцы любят кузи, – Дарел дернул себя за бороду, – а еще, побери их Недра, эти колючие лохмы, которые они заставляют отращивать всех мужчин. Приходится привыкать, но потом становится вроде и ничего. Мне разрешают вести дела, пока я плачу подати и соблюдаю их законы, а если захочу выдать замуж внучку, когда она закровит, мне можно будет не бояться, что белые ведьмы решат за нее.
Он вдруг побледнел и остро взглянул на Рожера.
Тот улыбнулся и поднял искалеченную руку:
– Не мочи штаны. Я женился на дама’тинг, но меньше их бояться не стал. Впрочем, придется, наверное, избавиться от привычки называть их белыми ведьмами. Все тайное рано или поздно становится явным, как говорил мой мастер.
– Точно, – согласился Дарел. – Истинно и справедливо.
– Так что ты сказал? – подтолкнул его Рожер. – Красийцы не столь уж плохи?
– Трудновато проглотить, – вставил Гаред. – Это как заявить, что сапог на хребтине не так уж плох.
Дарел налил себе и с умелым проворством выплеснул в рот.
– Не скажу, что не тоскую по старым временам, а многим теперь гораздо хуже, чем мне, но в целом красийцы никого не трогают, если не забываешь кланяться и ладишь с законом. Поспорил с соседом – идешь, как и раньше, к гласному, а тот уже, если не может разобраться, передает дело дама. Дама, как правило, справедливы, но слишком буквально понимают Канон. Я знаю дровосека, который лишился руки за кражу курицы, а другой изнасиловал девку, и ему пришлось наблюдать, как то же самое делали с его сестрой.
– И это, по-твоему, не так уж плохо? – Гаред сжал кулаки.
Дарел осушил очередную чашку.
– Плохо, но я не краду кур и никого не насилую. И думаю, в будущем такого станет намного меньше. Закон Эведжана суров, но ему не откажешь в действенности.
– Мальчишек тоже пускай гребут подчистую? – насупился Гаред. – У меня сын, я этого не потерплю!
Дарел вдумчиво выпил третью.
– У меня внука забрали. Хорошего мало, но в каждое новолуние его отпускают домой. На Ущерб, как они выражаются. С мальчиками обращаются жестко, они приходят с синяками и переломами, но красийским опять же не слаще. Они быстрее, чем мы, усваивают язык и правила, а дама говорят, что те, кто заслужит черное, станут полноценными гражданами, как шарумы-господа. А тех, кто не заслужит, вышвырнут и превратят в хаффитов. – Он улыбнулся и почесал шею. – Это не сильно отличается от моего удела, разве что заставляют носить колючую бороду.
Рожер выпил четвертую – или пятую? – чарку В голове зашумело.
– Сколько же мальчишек забрали из… А где мы находимся, кстати?
– Раньше был Эпплтон, – ответил Дарел, – а теперь – длинная абракадабра на песчаном наречии. Мы называем его просто Шарахвилль – по имени нашего, стало быть, племени. Здесь жило тридцать мальчиков, которые годами подошли для Ханну Паш, или как там его.
Рожеру пришлось опереться на Гареда, когда они поднимались по лестнице. Он хлопнул здоровую кружку воды и пожевал дурнолиста, но вряд ли удастся одурачить жен, если споткнется по пути к постели. К счастью, Рожер работал подмастерьем Аррика Сладкоголосого и хорошо насобачился казаться трезвым, будучи пьяным в стельку.
– Они набирают армию больше, чем у всех Свободных городов, вместе взятых, – произнес он тихо. – Лактону не выстоять.
– Надо действовать, – отозвался Гаред. – Найти Меченого, сражаться – что угодно. Нельзя сидеть сиднем и позволять им захватывать все, что южнее Лощины.
– Первым делом нужно предупредить Лактон, – решил Рожер. – У меня есть пара мыслей, но нужно выспаться, а перед этим, наверно, понадобится горшок, чтобы сблевать.
Проходя мимо Энкидо, он призвал на помощь все мастерство шута и акробата, чтобы двигаться ровно. Если великан-евнух что-нибудь и заметил, то вида не подал. Аманвах все еще сидела в личных покоях, из-под ее двери лился зловещий меточный свет. До постели Рожер дошел успешно. Сиквах ждала его, но ничего не сказала, когда он ничком повалился в подушки. Он чувствовал, как его разувают и раздевают, не противился, но и не имел сил помочь. Воркуя, она ласково погладила его по спине, и он мгновенно заснул.

Глава 14
Песнь о Лунном Ущербе

Лето 333 П. В. 
22 зори до новолуния 

Рожер проснулся за час до рассвета. Голова раскалывалась. Сиквах, которая всегда оставалась начеку, готовая встрепенуться по первому зову – мыть его, подбирать одежду, одевать, – начала утомлять, но сейчас он был ей благодарен. Казалось, что мул лягнул его в череп, а рот набили ватой.
– С Энджирса так не надирался, – пробормотал он.
– Что? – подняла глаза Сиквах.
Он мотнул головой:
– Ничего. Сегодня с утра, как поедем, займи чем-нибудь Эрни с Элоной. Мне надо поговорить с Лишей.
– Это неприемлемо, муж мой. – Аманвах проскользнула к ним из своей комнаты с черным, до блеска отполированным деревянным ящичком в руках.
Провела там всю ночь? Рожер не помнил, чтобы жена ложилась, но он и сам отключился.
– Дочь Эрни не замужем и обручена с моим отцом, а ты женатый человек. Тебе нельзя…
Сиквах застегивала ему манжету, но Рожер так резко выдернул руку, что она вскрикнула.
– Демоново дерьмо! Я поклялся быть хорошим и верным мужем, и слово мое честное, но это не значит, что я отказался от права беседовать с друзьями наедине! Если ты считаешь иначе, у нас появилась проблема.
Сиквах поразилась, а Аманвах долго молчала, рассматривала свой ящичек и постукивала им по ладони. Рожер понял, что это признак предельного раздражения, дальше которого некуда, – сейчас она ударит его ножом в глаз или велит Энкидо переломать ему пальцы.
Но в эту минуту Рожеру было все равно. «Брак гибелен для свободы», – говаривал его мастер. Он встряхнул головой и подчеркнуто застегнул манжету. «Это не мой случай. Провалиться мне в Недра, если ошибаюсь».
Наконец Аманвах подняла глаза и встретилась с ним взглядом:
– Как пожелаешь, муж.

Лиша слегка удивилась, когда Рожер попросился к ней, но возражать не стала. Она внушала себе, что продолжает досадовать на его решение жениться, хотя в действительности отчаянно по нему тосковала. Рожер больше года был ее лучшим другом и ближайшим наперсником, и без него она осталась в пустоте.
Аманвах и Сиквах воздвигли непроницаемую стену не только пением и воплями. Они смолкали на ночь, но караулили Рожера, как львы – убоину. С начала путешествия нынче выдался первый раз, когда Лиша осталась с ним наедине, но им пришлось раздернуть шторки, чтобы отдать должное красийским приличиям. Шарумы постоянно подъезжали и даже не пытались скрыть слежки – проверяли, остаются ли они с Рожером одетыми и сидят ли друг против друга.
Тем не менее им удалось уединиться. Гаред и Уонда ехали по бокам и не подпускали никого, а Лиша выбрала кучера, который ни слова не понимал по-тесийски. Большинство красийцев, что знали не только «пожалуйста» и «спасибо», хранили это в секрете, как некогда Сиквах и Аманвах, но выходцы из Лощины уже разгадали трюк и за последнюю неделю избавились от большей части таких. Особенно преуспела Элона, которая говорила возмутительные вещи и пристально следила за лицами.
– Похоже, матери слишком полюбилась твоя карета, – заметила Лиша. – Глядишь, и не захочет вылезать на привал к завтраку.
– Сейчас там прохладное настроение, – ответил Рожер. – Аманвах и Сиквах не понравилось наше уединение.
– Придется им это переварить. – Лиша кивнула на окно, за которым проехал Каваль. – Ахману тоже. Я отказалась вычеркнуть из жизни всех мужчин, когда спала с ним, независимо от мнения его народа.
– И я так думаю, – согласился Рожер, – но это превратится в бесконечную войну.
– Брак и есть война, насколько я понимаю, – улыбнулась Лиша. – Жалеешь?
Рожер покачал головой.
– Никто не пляшет задарма. Я бросил в шляпу монет, но провалиться мне в Недра, если переплачу.
Лиша кивнула.
– Итак, ради чего же ты рискнул гневом своих жен? Что хочешь обсудить?
– Твоего суженого.
– Он не… – начала Лиша.
– Ты помыкаешь красийцами не хуже, чем он, – перебил ее Рожер. – Так кто чей суженый?
Лишу кольнуло в висок, и она потерла его, притворившись, будто откинула волосы.
– Тебе-то какое дело? Ты не советовался о своей помолвке.
– Мои жены не похищают скопом здоровых мальчишек младше пятнадцати, – парировал Рожер. – Если хоть половина пройдет через Ханну Паш…
– …то через несколько лет у Ахмана появится армия тесийских фанатиков, с которой он завоюет весь край – отсюда до Форта Милн, – закончила Лиша. – Я не слепая, Рожер.
– И что нам делать?
– Набирать свою. Пусть Лощина расширяется, а лесорубы – закаляются в бою. Ахман назвал нас соплеменниками и не нападет, пока мы не атакуем первыми.
– Ты всерьез в это веришь? Я допускаю, что он не такой, как я думал, но неужели ты ему доверяешь?
Лиша кивнула.
– Ахман многолик, но честен. Он не скрыл планов завоевать всех, кто не присоединится к нему добровольно для Шарак Ка, но из этого не обязательно следует, что все должны ему поклоняться.
– А если следует? – спросил Рожер.
– Тогда, наверно, он возьмет меня как символ победы, – равнодушно проговорила Лиша. – Не самый приятный выход, но лучше, чем открытая война между соседями.
– Это может спасти Лощину, но Лактон остается на грани гибели. Город может продержаться дольше, чем Форт Райзон, но хутора беззащитны. Скоро красийцы начнут их поглощать.
– Согласна, – ответила Лиша. – Но с этим нам ничего не поделать.
– Можно предупредить их, – подал идею Рожер. – Пусть уходят. Предложить им укрыться в Лощине и заняться подготовкой – сейчас, пока проходимы дороги.
– И как это сделать?
– Сыграй принцессу, – улыбнулся Рожер. – Когда поедем через Лактон, требуй, чтобы каждую ночь над головой была крыша и никого не гнали с постоялых дворов. Я готовлю премьеру новой песни, и мне нужна публика.

– По-моему, мысль неудачная, госпожа, – проворчал Каваль.
Красное покрывало старшего шарума было опущено на полуденном солнце. Они сделали привал – подкрепиться и размять ноги. Наставник говорил учтиво, но скрывал недовольство. Он не привык отчитываться перед женщинами.
– Мне безразлично твое мнение, шарум, – ответила Лиша. – Я не буду спать на обочине с камнями под головой вместо подушек, когда впереди полно отличных гостиниц, которые закончатся всего за два дня пути до Лощины.
Каваль нахмурился:
– Мы покинули владения шар’дама ка, и безопаснее…
– …разбивать лагерь на дороге, где по ночам шастают разбойники? – осадила его Лиша.
Каваль сплюнул в пыль.
– Трусливые чины не посмеют напасть ночью. Их растерзают алагай.
– Разбойники или демоны, а все равно не собираюсь ночевать под открытым небом, – отрезала Лиша.
– Раньше госпожа не боялась алагай, – заметил Каваль. – Меня больше тревожат копья, припрятанные в незнакомой деревне чинов.
– В чем дело? – осведомилась подоспевшая Аманвах.
Каваль опустился на колено.
– Дама’тинг, госпоже угодно ночевать в деревне. Я сказал, что это неразумно…
– Конечно она права, – воскликнула Аманвах. – Мне не больше, чем ей, хочется спать в открытой ночи. Если ты боишься горстки местных чинов, – она с издевкой выделила последнее слово, – разумеется, можешь бросить нас в гостинице, поставить в лесу палатку и спрятаться там до рассвета.
Лиша подавила улыбку, когда Каваль склонился ниже, чтобы не показать, как стиснулись его зубы.
– Мы ничего не боимся, дама’тинг, – ответил наставник. – Если такова твоя воля, то мы изымем…
– Ничего подобного, – перебила его Лиша. – Ты сам сказал, что эта земля не принадлежит Избавителю. Мы не станем отбирать постели под угрозой копья и заплатим за них. Мы не воры.
Лиша могла поклясться, что различила зубовный скрежет. Каваль быстро взглянул на Аманвах – в надежде, что та отменит приказ, но девушка мудро промолчала. К ней отчасти вернулась былая надменность, но обе помнили, что произошло, когда она вздумала перечить Лише.
– Созови шарумов. Всех, двадцать одну штуку, и пусть сядут здесь, – указала Лиша на небольшую поляну. – Они будут есть, а я – говорить. Я объясню, что такое приличное поведение и гонцам, которых мы высылаем вперед, и основному отряду, который войдет в город следом.
Сказав это, она направилась к котлам, где даль’тинг готовили завтрак под зорким присмотром Шамавах. Большинству достанется густая мучная похлебка с говядиной, картофелем и овощами да полкраюхи хлеба. Шарумы питались лучше – получали к похлебке кускус и здоровенные ломти баранины на шампурах. Лиша, ее родители и Рожер с женами уже пировали: им полагались жареный фазан с корочкой и каре барашка, а кускус приправлялся специями и щедро сдабривался маслом.
Лиша подошла к Шамавах.
– Во время еды я обращусь к шарумам. Ты будешь переводить.
– Разумеется, госпожа, – поклонилась Шамавах. – Это большая честь.
Лиша указала на место, где уже собирались воины.
– Усади их полукругом и раздай миски.
Шамавах кивнула и поспешила исполнять.
Лиша подошла к женщине, которая готовила шарумам похлебку, взяла у нее черпак и попробовала.
– Приправ маловато, – заявила она и бросила в котел несколько пригоршней специй из тех, что выложили стряпухи.
А заодно и трав из своего фартука.
Затем притворилась, будто пробует снова.
– Отлично.

Закрыв глаза и чувствуя, как гудит корпус скрипки, Рожер долго держал последнюю ноту «Песни о Лунном Ущербе». Он резко оборвал ее, и Сиквах с Аманвах без труда подчинились, тоже умолкли.
Аррик называл это затишьем перед бурей – драгоценный момент тишины между последней нотой блистательного исполнения и рукоплесканиями толпы. Тяжелые шторки задернуты, и глухо звучали даже мириады караванных шумов.
У Рожера сдавило грудь, и он осознал, что задерживает дыхание. Никто не хлопал, но жонглер все равно услышал аплодисменты и мог, не покривив душой, утверждать, что их трио превзошло все, чего он когда-либо достиг в одиночку.
Он медленно выдохнул и открыл глаза одновременно с Аманвах и Сиквах. Их прекрасные очи сказали, что и они ощутили величие содеянного.
«Знали бы вы, – подумал Рожер. – Скоро, любови мои. Скоро я вам покажу».
«Любови мои». Он взял привычку называть их так если не вслух, то мысленно. Задумал это как шутку – назвать «Любовями» женщин, которых почти не знал, но ничего смешного не вышло. Иногда фраза звучала страстно, а в других случаях, как прошлым вечером и нынешним утром, – горько.
Порой же получалось как сейчас: пустота, оставшаяся по стихании музыки, заполнялась настоящей любовью, сильнее которой он не мог вообразить. Рожер взглянул на жен, и все, что он испытывал к Лише Свиток, померкло в сравнении с сиюминутным чувством.
– Мой господин считал, что в музыке не бывает совершенства, – произнес Рожер, – но провалиться мне в Недра, если мы к нему не приблизились.
В исходной «Песни о Лунном Ущербе» насчитывалось семь куплетов по семь строк в каждом и по семь слогов в строке. Аманвах объяснила, что это соответствует семи Небесным столпам, семи землям Ала и семи уровням бездны Най.
Перевод превратил его былой триумф, «Битву за Лесорубову Лощину», в дешевую песенку «Песнь о Лунном Ущербе» повелевает и людьми, и подземниками; ее мелодия способна провести демона по всему диапазону реакций, а слова сообщат лактонцам все, что им нужно знать.
Меченый хотел набрать новых волшебных скрипачей, но Рожер не просто не сумел никого научить – усомнился, что можно вообще передать талант. Ему показалось, что он застрял на месте, достиг пика и выдохся в свои восемнадцать зим. Но сейчас наткнулся на нечто новое и ощутил, что в нем зарождается неведомая сила. Не та, которую искали они с Меченым. Мощнее.
При условии, конечно, что жены выступят с ним, а красийцы не поймут, что он делает, и не убьют его.
Аманвах и Сиквах поклонились.
– Для нас честь сопровождать тебя, муж, – сказала Аманвах. – С тобой, как речет мой отец, говорит Эверам.
Эверам.
Рожера начинало тошнить от этого имени. Никакого Создателя нет, зовись он так или иначе. «Разница между праведниками и жонглерами невелика, Рожер, – говаривал Аррик, когда напивался. – Они повторяют одни и те же маревниковые байки, морочат голову деревенщине и недоумкам, чтобы те позабыли о жизненных скорбях».
А после горестно смеялся: «Правда, им лучше платят и больше почитают!»
В памяти Рожера вспыхнул образ – зловещий красный свет еженощно льется из-под двери личных покоев Аманвах. Провела там всю ночь?
«Твоя дживах ка совещается с костями, чтобы проторить тебе путь».
Рожер не притворялся, что понимает магию дама’тинг, но Лита объяснила достаточно, чтобы он убедился в одном: в ней нет ничего сверхъестественного. Разве наука старого мира не укротила «небесную молнию, и ветер, и дождь»? Он не знал, о чем говорили кости, но это не слова Создателя, и ему не хотелось плясать под их дудку.
– Согласны ли твои кости? – спросил он, стараясь выдержать нейтральный тон.
Сиквах резко втянула воздух, но маска Аманвах не дрогнула и ничем не выдала ее истинных чувств. В Рожере возмутился жонглер. Обычным развлечением в доме гильдии было по ходу репетиции рассмешить собратьев по ремеслу или как-то иначе разрушить личину. Рожер считал себя докой в таких делах.
Он склонил голову набок. «Мне что же, всю жизнь вытягивать из тебя истинные чувства?»
– Алагай хора не бывают категоричными, муж. Они лишь подспорье.
– И что говорят обо мне?
– Об этом нельзя спрашивать! – шикнула Сиквах.
– В Недра ваше «нельзя»! – ответил Рожер. – Я не буду плясать под выдуманную мелодию.
Аманвах взялась за большой бархатный мешок, в каком дама’тинг хранят кости. Тяжелые шторки задернуты, и в карету не проникал естественный свет – идеальная обстановка для магии хора. Рожер обмер, жалея, что не пристегнул к запястью нож.
Но Аманвах просто вынула сверток и с поклоном вручила ему.
– Кости говорят о тебе и много и мало, муж. Твое могущество неоспоримо, но жизненный путь извилист. Есть будущее, в котором под твою музыку танцуют орды алагай, а есть и другое, где твой дар расточен. Величие и падение.
Рожер размотал яркую ткань и обнаружил внутри тот самый деревянный ящичек, который Аманвах держала утром.
– Но когда я спросила, выходить ли за тебя замуж, кости ответили утвердительно, а когда захотела узнать, какой свадебный подарок поможет тебе возвыситься, они посоветовали этот.
Рожеру стало стыдно. Она провела столько времени в одиночестве, чтобы приготовить ему свадебный подарок! Создатель, а что же он? Должен вручить ответный? Ему не сказали. Когда они остановятся на ночлег, надо справиться у Шамавах, есть ли такой обычай и что подарить, если да.
Аманвах поклонилась низко, как никогда, и чуть не коснулась лбом пола кареты, застланного ковром.
– Прошу простить меня за то, что долго не делала подношения. Я начала работу две недели назад; думала, в моем распоряжении месяцы. Кости не предсказали, что ты так быстро перейдешь к обетам.
Рожер погладил гладкий ящик тремя пальцами правой руки, почувствовал, что метки сначала выжгли, а после покрыли лаком. Некоторые были защитными, но большинства он не знал. Рожер никудышный метчик.
«А что внутри? – задумался он. – Что поручили изготовить демоновы кости? – Внезапно он представил Энкидо. – Если там пара золотых кандалов, я схвачу мешок с чудесами и выскочу из кареты, пусть даже на ходу».
Он открыл ящик и вытаращился. На шелковом ложе лежал скрипичный подбородник из полированного палисандра с литой золотой середкой и прилаженным золотым зажимом. Его покрывали метки, которые были выгравированы на золоте, четко вырезаны на лаковом покрытии дерева и тоже вызолочены. Красивая вещь.
Все современные скрипки, Аррика и Джейкоба в том числе, оснащены подбородниками, но древний инструмент, изъятый Роджером из сокровищницы Меченого, оказался без него, будучи изготовлен, наверное, в те времена, когда это новшество еще не появилось. Подбородник позволял удерживать скрипку лишь шеей, а руки освобождались для других действий.
– Он изготовлен мастером герцога Идона и предназначался для королевского герольда, – пояснила Аманвах, когда Рожер благоговейно дотронулся до подарка. – У меня ушло много ночей на метки и добавление хора.
Рожер отдернул руку, как от горячего чайника, и отпрянул.
– Хора? В нем демонова кость?
Аманвах рассмеялась мелодичным смехом, который он слышал, увы, не часто. «Искренне или это по-прежнему маска?» – подумал Рожер.
– Муж мой, она тебе не повредит. Злая воля Най умирает вместе с алагай, но в их костях сохраняется магия Ала, сотворенная Эверамом задолго до того, как Най создала бездну для ее извращения.
Рожер поджал губы:
– Все равно…
– От кости там только тоненький ломтик, – утешила Аманвах. – Встроенный в метки и цельное золото.
– И что он делает? – спросил Рожер.
Аманвах улыбнулась так широко, что это стало видно сквозь прозрачное покрывало и даже опытному глазу Рожера показалось искренним. И вызвало трепет.
– Попробуй, – шепнула Аманвах и подала скрипку.
Рожер поколебался секунду, пожал плечами, взял инструмент и приладил зажим к подгрифку для большего резонанса. Осторожно закрутил бочонки, стараясь не повредить дерево, и придержал скрипку подбородком, без рук. Подбородок слегка кольнуло, как мурашками.
Рожер немного выждал.
– Что должно произойти?
Аманвах снова рассмеялась:
– Играй!
Рожер взялся увечной рукою за смычок, здоровой – за лады и быстро исполнил короткую мелодию. Резонанс поразил его. Инструмент зазвучал вдвое громче.
– Потрясающе.
– И это притом, что ты закрываешь подбородком большую часть меток, – добавила Аманвах. – Приподними его, и звук усилится.
Рожер недоверчиво покосился и возобновил игру. Сперва он прижимал подбородок к дереву, и инструмент звучал громче обычного. Затем Рожер медленно оторвался от него, приоткрыл отдельные метки, и громкость наросла. Он отвел подбородок дальше, и сила звука удвоилась, а потом еще, и тот отозвался ломотой в зубах, а жены прикрыли уши. Наконец ему пришлось остановиться от острой боли, а многие метки так и остались в тени.
– Это перекроет ваши дивные голоса, – огорчился Рожер.
Аманвах подняла покрывало и показала короткое золотое колье с меченым шариком в центре, приходящимся на горловую впадину.
– Мы не отстанем, муж.
Рожер ошеломленно покачал головой: «Возможно, магические кости не так уж и плохи».
– Не знаю, что сказать, – выдавил он в итоге. – Мне никогда не дарили таких волшебных вещей, но у меня нет ничего взамен.
Аманвах и Сиквах рассмеялись.
– Неужели ты успел забыть песню, которую мы только что спели? – спросила Аманвах. – Она и стала твоим свадебным даром перед лицом нашего святого отца.
Жена положила руку ему на плечо:
– Сегодня мы споем ее вместе для чинов.
Рожер кивнул и внезапно устыдился. Они понятия не имели, о чем поведает его песня лактонцам.

Деревня Зеленый Луг выглядела заброшенной; в полях не наблюдалось ни людей, ни скота. На холмах обозначилось мельком движение в сторону леса, но сразу затихло. Караван остался на дороге вестников, а повозки направились в селение как таковое, но и там никого не нашлось.
– Не нравится мне это, – процедил Каваль.
Колив что-то сказал ему по-красийски, он невнятно буркнул.
– О чем он? – спросила Лиша.
– Говорит, что чинов слышно, как небесный гром. Они повсюду, следят из каждого окна и из-за каждого угла. Я отряжу его разведать путь…
– Нет, – возразила Лиша.
– Он дозорный из племени Кревах, – сказал Каваль. – Уверяю, госпожа, землепашцы нипочем не заметят его присутствия.
– Они меня не волнуют, – ответила она. – Я хочу, чтобы он оставался у меня на виду. У этих людей есть причины осторожничать, но мы не сделаем ничего подозрительного и угрожающего.
Через секунду показалась поселковая площадь, окруженная жилыми домами и лавками. На крыльце гостиницы пришельцев поджидали пять мужчин; двое держали наготове охотничьи луки, а еще двое – вилы.
Лиша приказала остановиться и вышла из кареты. К ней немедленно приступили Рожер, Гаред, Уонда, Аманвах, Энкидо, Шамавах и Каваль.
– Говорить буду я, – объявила Лиша, когда все направились к гостинице.
– Госпожа, они не выглядят расположенными к беседе, – заметил Каваль и кивнул поочередно в обе стороны.
Лиша присмотрелась и увидела во всех окнах лучников, которые держали площадь под прицелом.
– Они не выстрелят, если мы не дадим повода, – отозвалась Лиша, желая сама поверить своим словам.
Она расправила фартук, чтобы все увидели в ней травницу. Пестрый плащ Рожера выдавал жонглера – еще одно очко в их пользу.
Рожер с Энкидо прикрыли от луков Аманвах, а Гаред – Рожера. Лиша оказалась под защитой Каваля и Уонды.
– Эй, в гостинице! – крикнул Рожер. – Мы пришли с миром, нам нужно только пристанище, и мы заплатим! Можно подойти?
– Оставьте копья, где стоите! – ответили им.
– И не подумаю… – начал Каваль.
– Копье или себя, наставник, – перебила его Лиша. – Это справедливое требование, они могли с той же легкостью уложить тебя на месте.
Каваль глухо заворчал, но нагнулся и по примеру Энкидо положил копье.
– Кто вы такие? – спросил вожак, когда они подошли к крыльцу.
– Лиша Свиток, – ответила Лиша.
Тот заморгал.
– Госпожа Лощины?
– Именно, – улыбнулась она.
Мужчина прищурился:
– Что ты делаешь так далеко на юге? Да еще с этими? – Он кивнул на красийцев.
– Мы возвращаемся со встречи с красийским вождем и хотим заночевать в Зеленом Луге.
– С каких пор травницы выступают послами? – осведомился тот. – Этим занимаются вестники.
Рожер шагнул вперед, отбросил пестрый плащ и протянул руку:
– Я герольд Лощины Избавителя. Рожер Восьмипалый, бывший подмастерье Аррика Сладкоголосого, который служил герольдом у герцога Энджирского Райнбека.
– Восьмипалый? – переспросил мужчина. – Тот самый, кого называют волшебным скрипачом?
Рожер широко улыбнулся и кивнул.
– Ты знаешь, как зовут нас, но не назвался сам, – заметила Лиша. – Не гласный ли Гавольд передо мной?
– Эй, а ты-то откуда знаешь?
– Однажды мне написала ваша травница, Ана. Спросила совета, как вылечить твою дочку Тею от надсадного кашля. Надеюсь, девочка поправилась?
– Это случилось десять лет назад, – проворчал Гавольд. – У нее уже свои дети, и мне не нравится, что они спят в полумиле от оравы кровожадных красийцев. Мы много чего наслушались от тех, кто пережил зиму, спасаясь от них.
Он посмотрел на Каваля с Энкидо, и его поросшая щетиной губа дернулась вверх, обнажила клык. Лиша мысленно взмолилась, чтобы наставник не заглотил наживку, и облегченно вздохнула, когда он смолчал.
– Я не могу сказать за весь народ, но за людей в моем караване ручаюсь. Если их не трогать, то и они никого не тронут. Большинство останется в повозках на дороге, но у меня престарелые родители, и я буду крайне признательна за пару-другую кроватей. Мой герольд уже сказал, что мы в состоянии заплатить – как золотом, так и увеселением.
Гавольд плотно сжал губы, но кивнул.

Лиша сидела в пивном зале с родителями, Гаредом, Уондой, Кавалем и Энкидо, а Рожер настраивал скрипку. Он устроился в темном углу на простом стуле с жесткой спинкой, а Сиквах с Аманвах опустились на колени по обе стороны от него, подостлав чистую ткань. Лиша видела, что наставнику и евнуху не по себе из-за выступления Аманвах и Сиквах – неслыханного в Красии дела, но они вели себя тихо после того, как дама’тинг шепнула несколько резких слов. Другие места заняли луговчане, еще больше народу скопилось сзади. Жонглеру не составило труда собрать толпу, но Лиша заметила, что на красийцев за столом глазели не меньше, чем на сцену, и не всегда дружелюбно. Гул не позволял расслышать слов, но помещение полнилось озлобленным бормотанием.
Наконец зазвучала музыка.
Рожер не стал разогревать толпу, как накануне. Не последовало ни баек, ни шуток, ни фокусов; не было ни жонглирования, ни акробатических номеров. Он просто вывел на сцену жен и заиграл.
Как и в трапезной Ахмана, Рожер начал тихо и медленно, наращивал сложность и громкость, пока звук не заполнил все помещение, заворожив слушателей. Толпа умолкла, глаза разгорелись. В душе Лиша знала: в его игре нет подлинной магии, но этот факт разбивался о действительность – музыка непостижимо действовала на демонов и людей. Рожер владел даром, которого никто не мог отрицать.
Когда музыка достигла крещендо, Аманвах и Сиквах запели: сперва без слов, но далее – на чистейшем тесийском языке:

Эверам, наш Создатель,
Узрел черный холод Най
И в недовольстве Своем
Соткал блаженный Ала,
Дал свет луны и солнца
И люд, Себе подобный,
Так Он возрадовался.

Най в гневе на Творенье,
Марающее мрак Ей,
Хотела рушить Ала,
Но длань Ее Он, Эверам,
Отвел. Най изрыгнула
Тьму на мир Его тогда,
Явила Алагай’тинг Ка.

Эверам сильно дунул,
Вскружил Свое Творенье.
Мать демонов бежала
От святых солнца-луны.
Бранясь, Алагай’тинг
Ка Скользнула в бездну мрака
Посередине Ала.

Тот повернулся, пала
Ночь. И взошли тьмы дети,
Помет Алагай’тинг Ка,
Губители-алагай.
От мощи Най Эверам
Призвал люд охраниться
При хладном свете луны.

Луна всегда в Ущербе.
Власть алагай крепчает,
И как погаснет тот свет,
Ала зрит Алагай Ка.
Меть свой рассудок на Ущерб,
Иначе отец демонов
Похитит мысли и сны.

Всемогущий Эверам
Дал детям последний дар,
Дал нам Избавителя.
Шар’дама ка ведет нас
К славе и свету Небес,
Собрав детей Эверама
Свести порчу Алагай’тинг.

Шар’дама ка грядет к вам
Сплотить человечество.
Падите ниц перед ним
Или возьмите копье,
Пролейте кровь алагай
В славной битве Шарак Ка
На полях Первой войны.

У Лиши заболела рука, она так сжала чайную чашку, что побелели костяшки. Она заставила себя расслабиться и оглядела помещение – никто не дышал. Лиша ждала, что на последнем куплете либо красийцы обнажат оружие – хотя о чем она, оно осталось в гостинице, – либо луговчане взбунтуются. Вместо этого началась какофония. Каваль и Энкидо ревели и топали так, что сыпалась пыль со стропил. Рукоплескания тесийцев напоминали взрыв ящика праздничных фейерверков.
Лиша не впервые недооценила Рожера. Он выглядел восемнадцатилетним мальчишкой, его щеки чуть тронул пушок. Из-за своих поступков жонглер казался еще моложе, будучи обидчивым, вспыльчивым и крайне безрассудным. Лишу глубоко огорчало, когда Рожер не слушал ее советов, благо она знала лучше и могла разрешить все его затруднения, сделай он по ее слову.
Но Рожер преобразил песню так, как ей и не снилось, поведал луговчанам самое важное о красийцах и их верованиях, предупредил об опасности грядущего новолуния и недвусмысленно сообщил о приближении войска Ахмана.
А главное – сделал это под носом у красийцев, не рассказав ничего сверх того, о чем кричали дама с помостов и минаретов. Он мог с тем же успехом заявить, что небо – синее. Аманвах и Сиквах полагали, что прославляют отца, а в действительности предложили местным паковать вещи и опрометью бежать куда подальше.
Лиша привыкла быть самой умной, но вдруг утратила нить происходящего, а Рожер, наоборот, ухватил ее.
– Это прекрасно, Рожер. – Она встала, когда исполнители получили свою долю похвал и вернулись за стол.
Каваль и Энкидо мгновенно вскочили и прикрыли женщин.
– Спасибо, – ответил Рожер, – но я был не один. У меня ничего бы не вышло без Аманвах и Сиквах.
– Мой муж слишком скромен, – возразила Аманвах. – Мы научили его общеизвестной песне и помогли понять ее смысл, но именно он переложил ее на ваш язык и создал гармонию слов, на какую мы не смели и надеяться.
Лиша улыбнулась:
– По-моему, ты и сама скромница, Аманвах. – Она посмотрела на Рожера. – Но Рожер и правда добавил… легкие штрихи, получилось блестяще.
Рожер послал ей яростный взгляд – слишком быстрый, чтобы заметили остальные. Аманвах тоже – любопытный, и Лиша поняла, что недооценивала не только Рожера. Дама’тинг хоть и юна, но не глупа.
После представления подошел Гавольд, и Лиша научила его рисовать метку против мозгового демона для головной повязки, чтобы надевать в новолуние.
– Хочешь сказать, все это правда? – обалдел Гавольд.
– Гласный, в этой песне каждое слово – правда, – ответила Лиша. – Все, чем она грозит.

Рожер проснулся наутро от легкого покачивания пуховой перины – это Аманвах и Сиквах соскользнули на пол. Они постарались не разбудить его, но после многих ночевок среди опытных карманников гильдии жонглеров он научился спать чутко.
Он задышал ровно и притворился, будто поерзал во сне, хотя в действительности улучшил обзор, а женщины зажгли масляные лампы и приступили к утреннему ритуалу. Еще не рассвело, и Рожер мог проспать целый час до подъема и отхода каравана, но есть занятия поинтереснее сна.
Например, наблюдать за упражнениями жен.
Аманвах и Сиквах облачились лишь в прозрачные шаровары и лифы, одежда эта оставила мало места для фантазии, когда обе принялись отрабатывать шарусак. Плоть Рожера напряглась, и он шевельнулся под одеялом, чтобы чуток потешить ее, подавил сладкий стон и подумал, как ему повезло.
Когда дело касалось его возбуждения, у женщин неизменно просыпалось шестое чувство. Они резко повернулись, и Рожер не успел смежить веки. Жены мгновенно прекратили упражняться и устремились к нему.
– Нет-нет, – возразил Рожер. – Пожалуйста, не мешайте. Мне приятно смотреть.
Сиквах взглянула на Аманвах, та пожала плечами, и женщины вернулись к своему занятию.
– Ваш шарусак совсем не похож на то, чему Каваль учит Гареда и Уонду, – заметил Рожер.
– Шарусак у шарумов – это волчий вой на луну, – фыркнула Аманвах. – Даже у дама он не лучше пения сверчка. А это, – показала она серию поз, – музыка!
Рожер вызвал в памяти образ Дарси Лесоруб, малопривлекательной травницы из Лощины Избавителя. Он мысленно раздевал ее, пока не прошло возбуждение, после чего встал с постели и подступил к Аманвах, имитируя ее движения.
Это оказалось на удивление трудно даже для него, привычного к сцене. Рожер умел ходить на руках и кувыркаться; он знал все танцы, от королевских бальных до сельской кадрили, но шарукины требовали напряжения мышц, о существовании которых он даже не подозревал, и заставляли балансировать усерднее, чем при игре на скрипке, стоя на шаре.
– Очень неплохо, муж! – рассмеялась Сиквах.
– Не лги мне, дживах, – отозвался Рожер и ухмыльнулся, подчеркнув, что лишь дразнится. – Я-то знаю, что получилось кошмарно.
– Сиквах не лжет, – возразила Аманвах и поправила его стойку. – Ты стоишь правильно, только центр находится неизвестно где.
– Мой центр?
– Представь себе пальму, которая качается на ветру, – велела Аманвах. – Ты гнешься, но не ломаешься.
– Я бы рад, – ответил Рожер, – но в жизни не видел пальмы. С тем же успехом предложи мне представить себя волшебным горшочком.
Аманвах не нахмурилась, но и не улыбнулась. Она не видела в шарусаке ничего смешного. Рожер согнал с лица ухмылку и разрешил Аманвах выправить его позу.
– Твой центр – это невидимая линия, которая соединяет тебя, Ала и Небеса, – объяснила она. – Это не просто источник равновесия, но и многое прочее. Мирное место безмолвия – глубина, на которую ты уходишь, когда впитываешь музыку; область успокоения, где забываешь о боли. – Она взяла его за мошонку. – Это твердь, посредством которой ты оплодотворяешь жен, и убежище, где скрываешься, чтобы раскачиваться на ветру.
Рожер застонал от ее прикосновения, и на этот раз Аманвах улыбнулась. Она отступила на шаг, подала знак Сиквах. Обе женщины взялись за поясные мешочки и вложили персты в кимвалы для постельных плясок.

В последующие дни представление повторялось в одной лактонской деревне за другой. Сначала селян отучали бояться шарумов, а потом выступали. Рожера мучила совесть из-за того, что вводил жен в заблуждение насчет послания, которое они несли, но раз сами не удосужились признаться в знании его языка, то и он сумел примириться с собой. Это не предательство. Он лишь разносил новости, которые давно не тайна.
По утрам Аманвах и Сиквах обучали его шарусаку, а Энкидо с каменным лицом наблюдал. Все это больше напоминало забаву, но довольно приятную. Лиша рассказала о смертельных ударах, которыми владела Инэвера, и легкости, с которой эта женщина едва не задушила ее. Жены подобному не учили. Рожер добился небольшого успеха, но его не хватало, чтобы перейти хоть к чему-нибудь посложнее.
– Прежде чем танцевать, надо научиться ходить, – пояснила Аманвах.
Караван покинул зону влияния красийцев и ускорил ход. Однажды на них напали – с десяток конных разбойников с копьями и короткими луками ударили быстро, а второй отряд атаковал обоз. Шарумы не подвели. Убили четверых и ранили еще нескольких до того, как нападавшие сломались и обратились в бегство. Больше караван не трогали.
Когда до Лощины Избавителя осталось меньше недели пути, на душе у всех полегчало, ибо местные травницы, знакомые с Лишей, встречались все чаще. С иными она годами переписывалась, но ни разу не виделась. В деревне Нортфорк к ней и вовсе бросились со слезными объятиями, но Рожер испытывал только растущее напряжение. Местное население почувствовало себя в большей безопасности от шарумов и осмелело.
Вечером в пивной, когда он допел «Песнь о Лунном Ущербе», ему вежливо похлопали, но затем раздался голос трактирщика: «Эй, сыграй-ка нам „Битву за Лесорубову Лощину“!» Его подбодрили дружным ревом, гиканьем и топаньем.
Рожер подавил порыв нахмуриться и испортить маску жонглера. Два месяца назад он исполнял эту песню с каждой крыши и дорого продал ее гильдии.
Он посмотрел на Аманвах.
– Сыграй, муж мой, если желаешь, – отозвалась она. – Мы с Сиквах вернемся за стол. И сочтем за честь услышать песню о ночном героизме нашего нового племени.
Они плавно оперлись на пятки и встали. Рожеру захотелось расцеловать их прилюдно, но для красийских женщин – кроме, пожалуй, самой Дамаджах – это чересчур, пускай они и немного привыкли к обычаям северян.
«Нашего нового племени».
Рожер сжал зубы. Понимают ли они, о чем просят? Он был не настолько глуп, чтобы исполнять «Битву за Лесорубову Лощину» в Даре Эверама, – это граничило с богохульством.
Но Дар Эверама позади. Они в Лактонском краю среди тесийцев, и те имели право узнать об укреплении мощи их северных братьев и собственном спасителе, вокруг которого пора сплотиться. В то, что Арлен Тюк – Избавитель, Рожер верил не больше, чем в отношении Ахмана Джардира, но, если народу нужен герой, чтобы усилиться в ночи и обрести будущее, Рожер предпочтет Меченого, а не шар’дама ка и не станет всю жизнь лгать и скрывать этот факт от жен.
Почему не открыться сейчас?
Он медленно заиграл. И едва попал под власть музыки, страх и тревога улетучились, словно прах демонов на утреннем ветерке. Рожер очень гордился этой песней, когда написал, и сейчас, как только пальцы извлекли из скрипки знакомые ноты, понял, что продолжает гордиться. Возможно, «Битва за Лесорубову Лощину» не обладала мощным зарядом «Песни о Лунном Ущербе», однако ночами он превращал ее в защитный кокон, усмирял подземников и властвовал над сердцами всего честного народа. Она успела широко разойтись и, видимо, переживет его, сохранится в веках как древняя сага.
Он впал в забытье, которое всегда навевала музыка, изгнал из головы жен, шарумов, Лишу и посетителей. Обретя готовность – запел.
Он сохранил песню простой не только чтобы сельский люд мог прихлопывать и подтягивать, но и для собственной выгоды. Голос Рожера не шел ни в какое сравнение с голосами как Аманвах и Сиквах, так и его прославленного мастера, Аррика Сладкоголосого. Аррик даже в подпитии, когда публика потешалась и называла его «Кислоголосым», а сам он забывал слова, обладал недоступными Рожеру вокальными способностями.
Но Рожер учился у лучших и, хоть ему не хватало ни таланта, ни легких, прилично передавал мотив, а голос его был чист и высок.

Поразил Лощину мор, 
Полон лазарет, 
Бруне-травнице конец, 
Ученицы нет. 
И никто не скрылся,
Страха нет в помине.
Берегитесь, демоны!
Меченый в Лощине!

Лиша в Энджирсе, и вот 
Ей дурные вести: 
Бруне крышка, батька хвор, 
Нет ее на месте! 
И никто не скрылся,
Страха нет в помине.
Берегитесь, демоны!
Меченый в Лощине!

Вот она спешит в ночи, 
Лишь жонглер при ней. 
От бандитов не уйти 
И от выползней. 
И никто не скрылся,
Страха нет в помине.
Берегитесь, демоны!
Меченый в Лощине!

Вдруг навстречу – человек, 
Весь в татуировках, 
Режет тварей без ножа 
С колдовской сноровкой! 
И никто не скрылся,
Страха нет в помине.
Берегитесь, демоны!
Меченый в Лощине!

Их в Лощине ждет беда: 
Метки покорежены, 
Кто-то сгинул навсегда, 
Кто-то изнеможенный. 
И никто не скрылся,
Страха нет в помине.
Берегитесь, демоны!
Меченый в Лощине!

Меченый не дрогнул, 
Всех позвал на бой: 
«Все увидят солнце, 
Кто пойдет за мной!» 
И никто не скрылся,
Страха нет в помине.
Берегитесь, демоны!
Меченый в Лощине!

Все взялись за топоры, 
Нет пощады никому! 
Лиша лечит раны их 
В Праведном дому. 
И никто не скрылся,
Страха нет в помине.
Берегитесь, демоны!
Меченый в Лощине!

Жены, дети спасены, 
Ночка – жуть маревникова! 
Поле боя нарекли 
Кладбищем Подземников. 
И никто не скрылся,
Страха нет в помине.
Берегитесь, демоны!
Меченый в Лощине!

Демоны трепещут. 
В чем бойцов секрет? 
«Все мы – Избавители!» — 
Будет дан ответ. 
И никто не скрылся,
Страха нет в помине.
Берегитесь, демоны!
Меченый в Лощине!

– Настоящий Избавитель! – крикнул кто-то в толпе, его поддержали дружным ревом.
Громыхнул опрокинутый стул. Рожер открыл глаза и увидел, что на него несется рассвирепевший Каваль. Гаред вскочил и бросился наперерез. Великан-лесоруб был на восемь дюймов выше и на сотню фунтов тяжелее. Он сграбастал Каваля, и секунду казалось, что победил, но наставник вывернул его здоровую, как бревно, ручищу, и Гаред взвыл от боли, а в следующий миг полетел через зал. Каваль забыл о нем и с удвоенной скоростью рванул к Рожеру.
Уонда потянулась за луком, но сообразила, что тот остался в гостинице, и не задумываясь атаковала наставника безоружной. Передвигалась на цыпочках и мудро избегала тесного контакта, держалась начеку и била расчетливо, с экономией сил. Она продержалась на несколько секунд дольше, чем Гаред, но вскоре Каваль отбил удар и врезал ей ребром ладони по горлу. Затем поймал руку в захват и швырнул задыхающуюся, извивающуюся Уонду на стол, тот развалился надвое. Уонда грянулась об пол, осыпанная щепками с битым стеклом и пивными брызгами.
Трактирщик схватился за дубину, вокруг кричали, но никто не оказался достаточно близко к Рожеру, чтобы помочь. Тот дернул кистью, и метательный нож лег в ладонь, но Рожер запаниковал и бросил его, когда Каваль приблизился.
Тут подоспел Энкидо. Он подхватил Каваля под мышку и отправил его в полет, используя его же инерцию. Наставник не растерялся, стремительно развернулся и ухитрился устоять. Он крикнул по-красийски, ответил пинком и сопроводил его хлестким ударом. Ни то ни другое не достигло цели; Энкидо увернулся от пинка и перехватил запястье Каваля, тем самым отвел удар. Свободной рукой он с силой врезал наставнику в плечо. Затем отпустил его руку, и та повисла. Каваль замахнулся другим кулаком, но легче ударить дым. Энкидо отклонился, поразил второе плечо Каваля, плавно зашел сзади и пнул под колено.
С пугающей легкостью он блокировал повисшие руки наставника и уложил его на пол. Лицо Каваля исказилось от боли в сухожилиях, но он не издал ни звука. Энкидо, как обычно, остался бесстрастен и нем.
– Довольно, – произнесла Аманвах, и евнух отпустил наставника, отошел на шаг.
Каваль повернулся к дама’тинг и процедил что-то по-красийски. Рожер не понял слов, но смысл был ясен по фанатичному блеску в глазах.
Аманвах ответила по-тесийски ледяным голосом:
– Если ты, наставник, или любой шарум хоть пальцем тронете моего мужа, то проведете вечность в ожидании у Небесных врат.
Глаза Каваля расширились. Он уткнулся лбом в пол, хотя на лице его по-прежнему читалась ярость.
Аманвах повернулась к Рожеру:
– А ты, мой муж, впредь никогда не споешь эту песню.
Рожеру не понадобилось браться за медальон, чтобы обрести силы. С избытком хватило острого негодования. Никто не смеет ему указывать, что петь, а чего не петь.
– Провалиться мне в Недра, если не спою! Я не праведник. Не мне учить народ, во что ему верить. Я лишь рассказываю истории, и обе – чистая правда.
На лбу Аманвах заиграла жилка, выдала гнев, который не затронул глаз. Она кивнула:
– Тогда об этом узнает отец. Каваль, выбери самого крепкого, самого быстрого даль’шарума. Я напишу письмо, которое нужно передать лично шар’дама ка, и никому другому. Вели даль’шаруму взять двух лошадей и не убивать алагай, кроме тех, что станут препятствием на пути. Скажи, что от его расторопности может зависеть Шарак Ка.
Каваль кивнул и поднялся на ноги, готовый выполнять, но перед ним выросла Лиша. Скрестила на груди руки.
– Ему не удастся, – предупредила она.
– Что? – не поняла Аманвах.
– Я отравила твоих шарумов кое-чем таким, что действует намного дольше слабого противоядия, которое я добавила в похлебку. До ваших – несколько дней пути, и твой человек не протянет и половины.
Аманвах надолго приковала взгляд к Лише, и Рожер задался вопросом, честное ли это слово. Лиша способна на многое, но отравить? Невозможно.
Аманвах прищурилась:
– Каваль! Делай, как сказано.
– Я не блефую, – предостерегла Лиша.
– Нет, – согласилась Аманвах. – Я и не считаю, что блефуешь.
– Но все равно пошлешь гонца на верную смерть?
– Это ты обрекла его на гибель. А я делаю то, что должна, ради защиты его братьев в Даре Эверама. Я брошу кости и приготовлю травы, но если ты его действительно отравила, а я не отгадаю лекарства, он прославится как мученик и его душа перевесит твою на суде Создателя в конце одинокого пути.
– Никто из нас не предстанет чистым, – резонно заметила Лиша.
– Ты запугиваешь этих людей, пичкаешь их ложью и полуправдой, а потому ничем не лучше для них. Когда мой отец возжелает забрать их земли, он сделает это. Этот народ укрепится и обретет надежду на славу и Небеса. – Аманвах шевельнула пальцем, и наставник исчез.
Несколько посетителей пивной вознамерились задержать его, но Каваль оскалил зубы, и местные мудро посторонились.
Аманвах и Сиквах бросили последний яростный взгляд на Рожера и в сопровождении Энкидо стремительно двинулись прочь. Поднялись к себе. Рожер печально смотрел, как они восходят по ступеням и скрываются из виду. Да, он не перестанет исполнять «Битву за Лесорубову Лощину», но зря излил ее на них во время представления с участием жен. Он знал, насколько тягостно забвение на пике действия.

Когда потрясение прошло, Рожер осознал, что он впервые с начала путешествия остался наедине с выходцами из Лощины. Гордость Уонды и Гареда пострадала сильнее, чем тела, и они несли стражу, предоставив другим говорить.
– Да, натерпелся я страху, – произнес Рожер.
– Тебе повезло, – отозвалась Лиша. – Одно дело – воспользоваться «Песнью о Лунном Ущербе» и намекнуть без ведома красийцев, что пора убираться, но совершенно другое – спеть в их присутствии о втором Избавителе. Ты мог бы с тем же успехом наплевать на все, во что они веруют.
– Значит, мы должны прикинуться, будто и не было битвы за Лесорубову Лощину? – возмутилась Уонда. – Что мы напрасно сражались? Что мой папаша просто взял да помер и не прихватил с собой рощицу лесных? Что Меченый не сделал ничего, о чем поется?
– Меня уже тошнит от притворства, что верх – это низ, а черное – белое, – подхватил Гаред.
– Конечно нет, – ответила Лиша. – Но мы уязвимы в пути. Скоро вернемся в Лощину, а пока советую соблюдать осторожность.
– Эй, все в порядке? – спросил трактирщик.
Он принес новый поднос с напитками. Прибыл в обществе Гери, гласного Нортфорка, и травницы Нихоль.
– Лучше некуда. – Рожер пригласил их сесть. – Вечер остался бы без изюминки, не окажись я на грани смерти.
Гери моргнул, но сел, как и Нихоль.
– Что происходит, во имя Недр? Вы сказали, что они с вами, но мне больше сдается, что это вы с ними. Вас держат в плену?
Рожер знал, что от него ждут ответа, но мозг затуманился, он отупел и не находил слов. Лиша покачала головой, и жонглер был рад уступить ей первенство – по крайней мере, до того, как она открыла рот.
– Все сложнее, гласный, и тебя не касается, – заявила Лиша. – С нами ничего не случится. Женщина в белом – дочь красийского вождя…
Рожер напрягся и подался вперед. «Осторожнее», – подумал он.
– …и жена Рожера. После сегодняшнего вечера ни один воин не осмелится тронуть нас без разрешения шар’дама ка, а оно дойдет не скоро. К тому времени мы доберемся до Лощины и окажемся в безопасности. И – лучше подготовленными к грядущей беде, нежели население Нортфорка.
– Что это значит? – раскипятился гласный. – Вы говорите одно, поете другое, а показываете третье!
– Это значит, что сюда идут красийцы, – отрезала Лиша. – Если хватит ума не ввязаться в бой, они могут обойтись с вами не так жестоко, как с райзонцами, но результат будет тот же. Всех мальчиков заберут в учение для войны с демонами; всех мужчин превратят во второсортных граждан, а женщин – в третьесортных. В вашу деревню назначат наместника, и вы заживете по Законам Эведжана.
– И ты предлагаешь не воевать против них? – поразился Терн. – Стоять, как кобылы, когда они явятся нас сношать?
– Она предлагает вам бежать, пока не поздно, – вмешался Эрни. – Ваш поселок – у них на пути. Сделайте по уму – пожните все, что еще растет; упакуйте все, что сможете, и убирайтесь с дороги.
– И куда прикажешь убраться?! Моя семья живет в Нортфорке с незапамятных времен – как и большинство местных! Нам что же, взять и все бросить?
– Да, если вам жизнь дороже земли, – сказала Лиша. – Хотите остаться под герцогом – перебирайтесь в Лактон, если вас примут. Я еще несколько месяцев назад предупредила тамошних о наступлении. В озерном городе вы будете в безопасности – хоть какое-то время.
– Я видел озеро только раз и напугался так, что чуть не наложил в штаны, – признался Гери. – Вряд ли мы годимся для жизни в месте, где столько воды.
– Тогда отправляйтесь в Лощину. Мы пока не можем расширить ее досюда, но разрастаемся. Берем всех, разрешаем сохранить и общину, и предводителя. Вам выделят хорошие, надежно помеченные земельные наделы, выдадут меченое оружие и научат им пользоваться. Скоро это будет самое надежное место, не считая крепости герцога Юкора в Милне.
– И все равно всех крепких мужчин заставят драться, а в драке можно и голову сложить! – Гери сплюнул на пол.
– Эй! – вознегодовал трактирщик.
– Извини, Сим. При всем уважении к тебе, госпожа Свиток, мы народ простой и не горим желанием убивать демонов, как вы в Лощине.
– Может, проще похитить эту красийскую принцессу, – предложил Сим, – и выкупить город. Черные сволочи круты, зато нас больше.
– Вы этого не сделаете, – отрезал Рожер.
– Он прав, – подтвердила Лиша. – Тронете ее пальцем – и красийцы перебьют всех мужчин, женщин и детей, а Нортфорк спалят дотла. Оскорбление дама’тинг карается смертью.
– Сперва пусть поймают, – бросил Сим.
В руке Рожера сверкнул нож. Он схватив Сима за шиворот, припечатал к столу, приставил лезвие к горлу и прочертил тонкую кровавую линию.
– Рожер! – вскричала Лиша, но он и ухом не повел.
– Забудь о красийцах, – прорычал Рожер. – Ты не сделаешь этого, потому что она моя жена и я от нее без ума.
Сим с усилием сглотнул:
– Мастер Восьмипалый, это лишь пьяная болтовня. Я не всерьез.
Рожер хмыкнул, но выпустил его и спрятал нож.
Гери протянул Симу руку, помог выпрямиться.
– Ступай мести кабак и держи на замке свой придурочный рот. – Сим торопливо кивнул и поспешил прочь. Гери вновь обратился к Рожеру: – Приношу извинения, мастер Восьмипалый. В любой деревне найдется пара-другая тупиц.
– Ладно. – В жилах Рожера еще бушевал адреналин, но маска жонглера вернулась, и он сел за стол.
– Никто вас не гонит и не заставляет, – внушала Лиша гласному. – Но если останетесь здесь, окажетесь на пути бури, к которой не подготовлены. Ты видел, на что способен один разъяренный шарум. Представь, что на вас попрет десять тысяч, а с ними – сорок тысяч рабов-райзонцев.
Гери побледнел, но кивнул:
– Я подумаю. Спите спокойно. Здесь нет дураков искать неприятностей, а утром вы уедете.
Он резко встал, подал руку Нихоль, и они вышли из гостиницы.
– Его замучают кошмары, – предсказала Элона.
– А чем он лучше нас? – отозвалась Лиша.
В гостиницу вошел Каваль и привел с собой молодого шарума в полном боевом облачении, с копьем и щитом. Оба направились в покои Аманвах. Через несколько минут юный воин сбежал по ступеням и вылетел стрелою за дверь.
– Ты ведь не отравила шарумов? – спросил Рожер.
Лиша ненадолго задержала на нем взгляд, потом глубоко вздохнула, поднялась и ушла к себе по коридору за стойкой. Уонда следовала по пятам.
Рожер тоже вздохнул и в три приема выхлебал полную кружку эля. Холодные струйки потекли из уголков рта и по подбородку.
– Займусь-ка я лучше музыкой.
Эрни посмотрел на него укоризненно, как иногда взирал на строптивую дочь.
– Рожер, ты отличный скрипач, но муж из тебя никудышный, и тебе еще многому предстоит научиться.

Гаред проводил Рожера до порога комнаты, где ожидал увидеть бдительного Энкидо, но евнуха на посту не оказалось – значит, он внутри. Хорошего мало.
– Зайти с тобой? – спросил Гаред.
Рожер помотал головой:
– Все в порядке. Постой здесь на всякий случай – вдруг какой-нибудь болван загорится от слов Сима и вздумает похитить Аманвах. Я разберусь.
– Буду в коридоре, – кивнул Гаред. – Но если услышу шум – вломлюсь в эту дверь.
В голове Рожера мелькнула картина пятнадцатилетней давности, когда дверь отцовской гостиницы разлетелась в щепки под натиском скального демона. Рожер не сомневался, что Гаред проломится сквозь прочное дерево с той же легкостью.
Он ничего не сказал, но оба знали: Каваль уложил Гареда, как ребенка, а Энкидо учинил то же самое над Кавалем. Бычара-лесоруб частенько приводил его в бешенство, но Рожер не желал ему смерти в безнадежном бою. Если он не выпутается без драки, то не выпутается вообще.
Рожер притворился, будто поправляет тунику, а сам дотронулся до медальона. И мигом успокоился. «Жизнь полна скорбей, и все нуждаются в лекарстве, – сказал однажды Аррик, когда Рожер спросил, зачем он столько пьет. – А я слишком стар для жонглерских баек». Он взялся за дверную ручку.
Внутри Рожер сразу заметил Энкидо, тот со скрещенными руками стоял сбоку. Как обычно, евнух никак не отреагировал на его появление.
Аманвах и Сиквах переоделись в цветные шелка, и Рожер счел это добрым знаком, но обе встретили его гневными взглядами.
– Вы с Лишей действуете против нас, – заявила Аманвах.
– Как это? – удивился Рожер. – Твой отец знает, что мы не сгибаемся перед ним. Он предложил союз, и мы думаем. Но я не клялся блюсти все его интересы.
– Муж мой, между отсутствием поддержки и противодействием есть разница, – возразила она. – Отец не знает ни того, что ты рассказываешь сказки о лже-Избавителях, ни того, что госпожа Лиша отравила его воинов.
– Твоему отцу отлично известно о Меченом и его значении в Лощине. Мы сами и рассказали в его первое посещение. – Рожер сдвинул брови. – А что касается отравлений, не вам о них говорить!
Маска Аманвах не дрогнула, но Рожеру хватило паузы перед ответом, чтобы понять: он задел ее за живое.
– Но ты подстрекаешь людей бежать от нас, хотя мы не планируем наступления! Советуешь собрать вещи и отправиться в город в большом оазисе или в вашу Лощину, чтобы укрепить против нас ваше племя.
Рожер снова вскипел:
– А ты откуда знаешь? Шпионишь за мной?
– Алагай хора ведают многое, сын Джессума, – парировала Аманвах.
– Создатель, я сыт по горло твоими загадочными ответами и крутыми костями! – ощерился Рожер. – Кости демонов важнее тебе, чем людские жизни!
Аманвах снова помедлила, сохранила спокойствие.
– Наверно, муж, мы не удержим тебя от богохульства в Лощине, но деревень на пути не осталось. И даже в Лощине мы с Сиквах не станем ни петь твою нечестивую песню, ни слушать ее.
Рожер пожал плечами:
– Я и не просил. Но я участвовал в битве за Лесорубову Лощину жена. Я пережил ее и хорошо помню. Я не собираюсь прикидываться, будто ее не было, только потому, что это вредит делу твоего отца. Если он и впрямь Избавитель, ему все равно. А если нет…
– Он Избавитель, – прошипела Аманвах.
– Тогда и волноваться не о чем? – улыбнулся Рожер.
– Мой отец избран Эверамом, но Най сильна. Он может проиграть, если ему изменит народ.
Рожер снова пожал плечами:
– Это не его народ – по крайней мере, пока. Если он хочет сделать его своим, пусть заслужит. Когда начнется Шарак Ка, я сражусь с демонами. А за кого – еще вопрос.
Аманвах фыркнула:
– Ты кто угодно, сын Джессума, но только не боец.
Ожидаемая пощечина, но маска жонглера вмиг слетела. Рожер встал, и на лице его отразилась такая злость, что вздрогнула даже Аманвах.
– Как муж, приказываю тебе идти со мной, – произнес он, взял смычок и скрипку и повернулся к выходу.
Энкидо плавно шагнул наперерез.
Рожер подступил вплотную и запрокинул голову, чтобы взглянуть в мертвые глаза евнуха.
– Жена, убери с дороги своего мерина.
Он засек понимание, хотя оно мигом сгинуло.
– Котик, ты же не понимаешь по-нашему! Ах ты, сволочь, ах ты, бугаина-кастрат! Ты разбираешь каждое слово. Так убей меня или посторонись!
На лице евнуха впервые мелькнули чувства – кипучая ярость, способная посоперничать с той, что горела в глазах Каваля, когда он бросился на Рожера. Но Рожеру было уже все едино, и он ответил взглядом под стать.
– Энкидо, отойди, – приказала Аманвах.
Евнух оторопел, но подчинился. Рожер распахнул дверь и выскочил в коридор так стремительно, что Гаред подпрыгнул.
Он затопотал по лестнице, Аманвах и Сиквах последовали за ним.
– Куда тебя понесло? – окликнула его Аманвах, но он не потрудился ответить.
Пивная почти опустела, и только у стойки осталась кучка селян. Они удивленно взглянули на Рожера и вытаращились на красийских женщин в цветных шелках.
– Муж! – воскликнула Сиквах. – Мы не одеты!
Рожер проигнорировал ее, пересек помещение и убрал с входной двери брус.
– Эй, что ты делаешь, забери тебя Недра? – крикнул Сим, но Рожер не обратил внимания.
Он шагнул за порог.
Гостиница стояла на краю мощеной площади, как принято в большинстве тесийских городов. Многие здания окрест соединялись мечеными галереями, чтобы народ мог попасть в гостиницу с наступлением темноты, но собственно площадь была чересчур велика, чтобы пометить ее надежно. Восстать демонам не позволяли булыжники, но воздушная нечисть присмотрела это место и пикировала на все, что двигалось. Другие случайно забредали с дороги.
Снаружи стояли Каваль и два шарума в доспехах и вооруженные до зубов.
– Прочь с дороги!
Рожер повел себя так, будто не сомневался в их повиновении, и шарумы отступили, а он вышел на площадь и на другой ее стороне различил пару мелких лесных демонов – они проверяли метки на зданиях, выискивали лазейку. От шума застыли и стали похожи на безобидные кривые деревья.
Рожер услышал судорожный вздох воинов, когда на пороге появились его жены, и улыбнулся: шарумы отвернулись. В женах текла кровь Избавителя, и они замужние женщины. Взглянуть на них с похотью – все равно что попросить выколоть себе глаза.
Рожер не надел меченый плащ, и лесняги засекли его, когда он вышел за метки и медленно зашагал вперед. Рожер не обратил на них особого внимания, даже не взялся за скрипку. Ночную тьму прорезал крик воздушного демона.
Аманвах и Сиквах не двинулись дальше оградки.
– Довольно глупостей! – рявкнула Аманвах. – Вернись!
Рожер покачал головой:
– Не тебе мною командовать, дживах. Иди сюда.
– Эведжах запрещает женщинам выходить в открытую ночь!
– И появляться без покрывал и в шелках перед чужими мужчинами! – крикнула Сиквах. – За это Дамаджах побила бы камнями!
Рожер оглянулся и увидел, что она вся скукожилась, пытаясь прикрыться.
Демоны успели приблизиться. Они топтались на месте, напрягали мышцы и готовились к прыжку. Без тени страха Рожер наконец поворотился к ним и поднял смычок, зажатый в увечной кисти.
Демоны способны только на примитивные эмоции. Управлять их чувствами – значит приобрести над ними власть. Сию секунду все их внимание сосредоточилось на нем. Рожер уловил это чувство и усилил его концентрацию музыкой.
«Вот он я! – сообщил. – Смотрите сюда!»
Затем он прекратил играть и быстро сделал два шага в сторону. Демоны затрясли головами, ошеломленные его исчезновением, и Рожер заиграл снова, усиливая и это чувство.
«Куда он делся? Не вижу его нигде!» – передал он демонам. Те заполошно озирались, но, даже когда скользнули по нему взглядом, не сумели переключиться с досады. Рожер осторожно обогнул их, сохраняя на лице беззаботную маску жонглера.
– Я мог бы сказать, что Эведжах велит вам и мужа слушаться, – бросил он женам, – но там, куда мы едем, Эведжаха не было и в помине. Женщины-жонглеры носят яркое, а вы находитесь в краю землепашцев. Инэвере придется забить камнями всех женщин за границей Дара Эверама.
За оградкой крыльца собиралась толпа. Там были и Гаред с оружием наготове, и Лиша с Уондой, последняя держала меченый лук, и компания селян, и трое шарумов. Женщины заколебались, но вот Аманвах шумно выдохнула, выпрямилась во весь рост и устремилась к Рожеру. Сиквах последовала по пятам.
– Дама’тинг, нет! – вскричал Каваль.
– Молчать! – огрызнулась Аманвах. – Вот к чему привело твое безрассудство!
Гаред и воины потянулись за ними на площадь – включая Энкидо, теперь он вооружился копьем и щитом.
– Гар, оставайся за оградой! – крикнул Рожер. – Это и к остальным относится! Копья нам сегодня не понадобятся.
Шарумы не вняли, но Аманвах махнула им, веля возвращаться. Они отступили, но выглядели готовыми ослушаться и ринуться в ночь, как только демоны подступят слишком близко.
Лесняги сосредоточились на женщинах, но метки вокруг площади проверили и знали, что не дотянутся. Рожер зафиксировал это чувство. Чуть запрокинул голову, убрал подбородок с меток и направил на демонов музыку.
«Они помечены, – сообщил он демонам, хотя жены пересекли защитную черту. – К ним нельзя прикасаться. Возникнут свет и боль. Поищите другую добычу».
Демоны подчинились, и когда Аманвах и Сиквах дошли до Рожера, он перевел мелодию в первые аккорды «Песни о Лунном Ущербе». Жены подхватили, гармонично сопровождали пением партию Рожера и тем самым многократно усиливали воздействие игры. Имея такую власть, он окружил всех троих чарами, которые сделали их невидимыми для подземников. Демоны чуяли их, слышали и даже мельком замечали, но источники ощущений исчезали, и хищные взоры упорно соскальзывали.
Рожер, сделавшийся неуязвимым, вывел мелодию на новый уровень, и жены, мигом сориентировавшись, послали в ночь призыв. Рожер медленно отвел подбородок, открыл метки Аманвах. Жены потянулись к горлам, настроили колье и в унисон прибавили громкость.
Звук разнесся далеко, притянул к окнам и выманил на крыльцо первых местных жителей. Зажглись фонари, залили тусклым светом булыжники. В ошеломленном молчании народ глазел, а песня делала свое дело, привлекала всех окрестных демонов.
Поначалу они еле ползли, но вскоре на площади собралось больше дюжины подземников. Пять лесных демонов двигались крадучись и сопя в поиске невидимых жертв. Двое огненных верещали и носились по площади, влачили за собой хвосты оранжевого пламени, но не могли ни обнаружить источник музыки, ни воспротивиться ее зову. Трое воздушных кружили в небесах, наполняли их хищным клекотом. Два полевых демона приникали к земле и скребли по булыжникам брюхом – охотились и старались выглядеть незаметными. Пришел даже каменный – меньшой брат скального, но все равно больше Гареда, а тот был почти семи футов ростом. Он не двигался, как ему и подобало, но Рожер знал: демон ищет их всеми органами чувств и, если увидит, набросится стремглав.
Лиша описала могущество мозговых демонов, которые колеблют сознание и заставляют действовать по их указке. Рожер подумал, что музыка, вероятно, оказывает такой же эффект. Возможно, ее и создали во время оно, чтобы сымитировать эту власть, – вот почему некоторые мелодии пробуждают в разных людях одинаковые чувства.
Такая сила заключена в «Песни о Лунном Ущербе». Рожер ощутил ее в первый же раз, как услышал от жен, и это могущество оказалось сродни его собственному, но… растаяло. Оказалось утраченным, не будучи востребованным тысячи лет.
Но Рожер оживил древнюю силу. Под его руководством настойчивый зов песни приковывал внимание демонов к чему-то такому, чего они не могли обнаружить, а об остальном забывали. При желании Гаред или шарумы могли подойти вплотную и нанести удар. Тот разрушит чары и явит демонам непосредственную угрозу, на которую нужно отреагировать, но единичный удар топора Гареда или копья шарума их запросто искалечит или убьет.
Однако Рожер не соврал, когда сказал, что нынче оружие не понадобится.
Он начал первый куплет; Аманвах и Сиквах запели хвалу Эвераму, а заодно вплели первое заклинание, которое он с женами неоднократно отрепетировал в карете. К припеву, когда женщины без слов обратились к Создателю, демоны забыли про охоту и заплясали наподобие селян, что танцуют кадриль на праздник солнцестояния.
Эта тема перетекла в следующий куплет, и Рожер перешел к другой заученной мелодии. Двинулся беспечной походкой по площади в сопровождении жен. Демоны потянулись за ним, как утята за матерью на речку.
Он продлил мелодию, распространил ее на припев и новый куплет, но добавил ноту, которая уведомила жен о скорой и резкой перемене. К концу куплета демоны расположились, как он хотел, и Рожер с женами синхронно закружились, разя их пронзительными криками, от которых подземники завыли и побежали с площади, как побитые псы.
Они очутились почти вне досягаемости, и Рожер заиграл следующий куплет. Демоны резко остановились и замерли, как охотники, что притворяются невидимыми, дабы не спугнуть добычу. С презрительной легкостью он разжег их внимание до точки, когда им стало невмоготу терпеть, и они, рыча и рассекая пустоту когтями, забегали по площади в отчаянной попытке найти источник музыки и положить ей конец.
Рожер продолжал управлять ими, давал ложные подсказки о местонахождении жертвы. Вне сети меток виднелась старая коновязь. Он окружил ее музыкой.
«Вот он я! Хватайте!»
Демоны разом взвыли и прыгнули. Первым метнулся полевой, прорыл когтями глубокие борозды в древесине. С неба спикировал воздушный демон. Он сшиб полевого, и оба подземника покатились по мостовой, кусая и разрывая друг друга в клочья. Брызнул черный ихор. Воздушный демон чудом выжил и взлетел, на кожистых крыльях остались множественные прорехи. Огненные демоны плюнули на коновязь огнем, и та занялась в считаные мгновения.
Тогда Рожер взялся за каменного демона. Полевые набросились и на него, но он скогтил одного за башку и раздробил его череп о мостовую. Второго схватил за хвост и раскрутил, как кошку. С неба сорвался еще один воздушный демон, но отпрянул от полевого, которого каменный, вращая, швырнул с такой силой, что подземник ударился о меточную сеть галереи, вызвал яркую вспышку и грохнулся на землю, где и замер, дымясь. Огнеплюй харкнул в ноги каменному демону, и те загорелись, но не спасли от пинка, который послал огненного через площадь на вспыхнувшие магией метки. Пламя потухло, а ноги каменного демона остались целы и невредимы.
Рожер позволил себе улыбнуться. Всему этому можно научить. Всем припевам и «чарам», которые он излил на демонов, – многократно отрепетированные и записанные мелодии. Другим исполнителям, возможно, не достичь могущества и слаженности их трио, но они смогут выучить назубок, как призывать и отпугивать демонов, как скрываться от них и повергать в безумие.
Однако это лишь малая толика силы, которую ощутил Рожер в присутствии женщин. Столь тонкие вещи нечего и надеяться записать. Это должно быть пережито, прочувствовано и зависит не только от племенной принадлежности демонов, но и особенностей среды, самой атмосферы.
Этому Рожер не умел научить. Он оглянулся на своих дживах, увидел в расширенных глазах благоговение и каплю страха. Даже Аманвах лишилась маски обычной беспечности дама’тинг. Они могли подражать ему, но не способны на новшества.
«Это еще не все, любови мои», – подумал Рожер и вновь повернулся к демонам. Принял личину хищника и крадучись двинулся за подземниками. Совместно с женами сгонял их в стадо, разделял по племенам. Песнь кончилась, но Рожер продолжил играть, нарастил громкость и мощь последнего куплета. Он дополнял и изменял мелодию так быстро, как только могли поспешать за нею Аманвах и Сиквах. Демоны отступили и разбились на плотные группы; они шипели и царапали воздух, страшились всевозрастающей силы, но не смели бежать и повернуться спинами к неведомому преследователю.
А потом Рожер начал их мучить – вгонял в них музыку нестройными волнами-толчками, которые, казалось, разили тварей, как физические удары. Одни визжали, иные валились на мостовую и рвали себе когтями головы, словно надеясь выдрать звуки. Взвыли даже воздушные демоны, но музыка поймала их на крючок и не дала улететь, позволила лишь бесконечно кружить.
Рожер поднял взгляд и снова сменил мотив, призвал их сорваться с ночного неба. «Источник боли здесь! Скорее бейте, чтобы заглох!»
Твари с устрашающей скоростью ринулись вниз, но Рожер с женами стояли не там, куда позвала музыка, а в стороне, на несколько футов дальше. Воздушные демоны с невероятной силой врезались в булыжники, переломали кости. Площадь усеялась их трупами в считаные секунды.
Рожер взялся за лесных демонов, что стенали, как деревья, готовые сломаться под натиском бури. Он вспомнил пожирателей огня – энджирских жонглеров, которые притворялись, будто глотают огонь, а после выплевывают; для этого достаточно искры и полного рта спиртного. Это считалось «низким» ремеслом, опасная вспышка маскировала нехватку таланта. Такие жонглеры часто получали ожоги, а в лесных крепостях вообще запрещалось изрыгать огонь, за исключением самых крайних и редких случаев. Жонглеры поизвестнее прибегали к подобному трюку в качестве затравки.
«Затравкой к моему выступлению станут огненные демоны», – подумал Рожер и приказал огнеплюям поджечь лесных, наводил их так же запросто, как Уонда – лук.
Лесные демоны загорелись сразу, они, в отличие от каменных, восприимчивы к огню. Они заверещали и замолотили лапами по огненным, выбивая из них дух, но оказалось поздно. Твари осели угольной грудой, и черный дым сгустился в смрадное облако.
Остался только один демон – каменный, почти восемь футов сухожилий и мышц, прикрытых неразрушимыми, похожими на речную гальку наростами. Он замер как изваяние, но Рожер знал, что нечисть отчаянно ищет его и еле сдерживает убийственную ярость. Он улыбнулся.
Трио принялось кружить, усиливало припев и брало все более высокие ноты, по мере того как обнажало новые и новые метки. Обезумевший демон завизжал, схватился когтями за голову и высматривал, где бы скрыться, но они сузили круг, и боль, казалось, струилась со всех сторон. Демон пошатнулся, затем упал на колено и испустил смертный вой – сладостный, как всякая музыка.
Теперь позатыкали уши даже зрители. У самого Рожера звенело в голове и болели уши, но он, игнорируя боль, полностью убрал подбородок со скрипки.
Каменный демон дернулся напоследок, а дальше – крак! Словно сломался старый дуб, поверженный ураганом. По броне демона разбежалась паутина трещин, и он замертво рухнул на землю.
Рожер перестал играть, жены умолкли. На площади воцарилась тишина, и Рожер вдохнул ее, прежде чем грянул рев.

Глава 15
Женщины семейства Свиток

Лето 333 П. В. 
16 зорь до новолуния 

– Закрыла бы ты рот, дорогуша, – посоветовала Лише Элона. – Ты похожа на безмозглую деревенщину.
Лиша хотела вспылить, но сообразила, что и правда стоит с разинутым ртом. Она захлопнула его так резко, что клацнули зубы, и в ту же секунду все собравшиеся вокруг главной площади Нортфорка взревели – затикали, зааплодировали, затопотали. Один шарум издал восторженный вопль, и даже Каваль забыл про свой гнев.
Их можно понять. Ничто не ценилось шарумами выше умения убивать демонов, а Рожер только что продемонстрировал невиданную силу, уничтожил подземников, не дотрагиваясь до них. Такое не по плечу даже шар’дама ка. Они взирали на него в благоговейном трепете, но местные жители были потрясены не меньше. Даже у Гареда фанатично засверкали глаза, а Лиша-то думала, что он восхищается только Арленом.
Но не вся сила исходила от Рожера. Лиша неоднократно слышала его колдовскую игру, но он ни разу не играл так громко, чтобы закладывало уши и тряслись половицы. Она могла поспорить на свою задницу: здесь не обошлось без магии хора.
Аманвах всего семнадцать, и Лиша естественным образом считала ее девчонкой, которую можно подчинить себе. Но та носила белые одежды дама’тинг, а это означало посвященность в тайны магии демоновых костей. Магии, которую Лиша увидела воочию в исполнении Инэверы. Аманвах что-то сделала со скрипкой Рожера, а также с золотыми колье, применила магию для усиления звука.
Лиша успела усвоить принципы – как использовать кости для дополнительной зарядки силовых меток даже в отсутствие демонов. И уже приступила к экспериментам, но святые женщины Красии обладали многовековым опытом, тогда как Лиша только нащупывала путь.
Толпа еще бушевала, а она уже сошла с крыльца и направилась к трио. Рожер раскланивался, как мастер-затейник, жестами призывая жен делать то же. Сиквах послушалась, склонилась, по принятому обычаю, ниже мужа, хотя ночные шелка сделали ее поклон откровенно возмутительным. Аманвах не приглянулась идея поклониться нижестоящим, и она ограничилась кивком, словно мать-герцогиня, отвечающая на любезность толпы.
При виде Лиши Рожер просиял, и она обняла его под шипение Аманвах.
– Рожер, это невероятно! Потрясающе!
Мальчишеская улыбка Рожера чуть не дошла до ушей.
– Я ничего не сумел бы без Аманвах и Сиквах.
– И правда. – Лиша взглянула на женщин. – Вы пели, как серафимы Создателя. – Женщины округлили глаза от такой похвалы, и Лиша вновь обратилась к Рожеру, не дав им опомниться: – Аманвах пометила твою скрипку?
– Только подбородник, – кивнул Рожер. – Благодаря меткам можно играть так громко, что разлетится амбар. А ощущение при этом…
– Будто заряжен энергией? – подхватила Лиша. – Ты, должно быть, наполовину оглох.
Рожер вздрогнул и повертел в ухе пальцем:
– Надо же! Даже не звенит.
– Можно взглянуть? – небрежно спросила Лиша.
Рожер не задумываясь отстегнул подбородник и протянул ей. Аманвах встрепенулась, но поздно: Лиша уже схватила его и быстро отступила на шаг. Из специального кармашка на фартуке она извлекла изготовленные Арленом очки в золотой оправе.
Линзы ничего не корректировали, но метки на оправе и стеклах вооружили ее тем же зрением, каким пользовался Арлен, и она различила струение магии. Подбородник излучал мощь, и метки сияли, как вырезанные на молнии. Она узнала почти все – сифонные и связующие, а также проецирующие и… резонансные.
– Рожер, дело не только в усилении, – сказала она. – Это резонирующие метки.
Рожер тупо взглянул на нее:
– И что это значит?
– Если что-нибудь сказать рядом со скрипкой, слова отзовутся где-то еще. – Лиша повернулась к Аманвах, чье ухо украшали врезки и серьги, некоторые ярко светились магией. – Может, в серьге?
Аманвах сохранила спокойствие, но замялась и этим себя выдала. Рожер взглянул на жену, и веселье на его лице сменилось колючим подозрением.
– Вот как ты узнала, о чем мы говорили в пивной!
– Вы сговаривались… – начала Аманвах.
– Не надо кормить меня демоновым дерьмом! – озлился Рожер. – Ты метила этот подбородник несколько недель! И не из-за моих поступков в пути, а с намерением шпионить за мной!
– Ты мой муж, – ответила Аманвах. – Мой долг поддерживать тебя, охранять от бед и оказывать помощь при первой надобности.
– Ты постоянно лжешь! – заорал Рожер.
Шарумы напряглись. Кричать на дама’тинг – немыслимое преступление, и раньше они бы вмешались, но сейчас, все еще потрясенные могуществом Рожера, не шелохнулись. Медлил даже Энкидо, ждал сигнала от госпожи.
– Ты горазда цитировать Эведжах, когда тебе удобно, – продолжил Рожер, – но разве в нем не предписано говорить правду?
– Коли на то пошло, – вмешалась Лиша, – в этой книге прямо говорится, что клятвы и обещания, данные чину, не стоят ничего, если тем или иным образом препятствуют служению Эвераму.
Аманвах послала ей гневный взгляд, но Лиша только улыбнулась, подстрекая возразить.
– Катись оно в Недра, – выдохнул Рожер, вырвал у Лиши подбородник и поднял повыше, чтобы шваркнуть им о булыжную мостовую.
– Нет! – хором вскричали Аманвах и Лиша.
Обе вцепились в его руку, и Аманвах озадаченно взглянула на противницу.
– Ты же видел, какая в нем сила, – покачала головой Лиша. – Не отказывайся сгоряча.
– Госпожа говорит правильно, муж, – подхватила Аманвах. – Изготовление нового займет больше месяца, даже если мы найдем такой же красивый.
Рожер посмотрел на нее холодно:
– Когда ты вручила мне ящик, я задумался, нет ли в нем пары золотых кандалов. Похоже, я был недалек от истины. Я не стану твоим рабом, Аманвах.
– Рабы ли мы огня, коль скоро он может обжечь? – спросила Лиша. – Теперь ты знаешь, на что способна эта вещь. Я могу начертить на ящике метки тишины. Клади туда подбородник, когда захочешь соблюсти тайну, а уничтожать незачем.
– Тем более что он все равно не пострадает от удара, – добавила Аманвах. – Магия укрепляет дерево и металл. Разбить его трудно, и нет другого человека, достойного этой силы.
Рожер сник. Печально посмотрел на подбородник, сунул его в карман и повернулся к гостинице:
– Я иду спать.
Не дожидаясь никого, он зашагал прочь. Аманвах и Сиквах взяли Энкидо и поспешили за ним, как собачки.
На площадь опасливо вышло несколько селян, захотевших взглянуть на трупы демонов. В священном ужасе уставились они на тела, но крик воздушного демона разорвал ночь и загнал их обратно в дома. Лиша последовала их примеру, хотя меток на шали хватало, чтобы отвлечь от нее внимание любого подземника.
Прежде чем войти внутрь, она бросила последний взгляд на дорогу вестников, по которой где-то мчался в Дар Эверама одинокий шарум.

Оставшись одна, Лиша расплакалась.
Она не до конца познала тайны демоновых костей. Секрет их способности к предсказаниям ревниво охраняли дама’тинг. В Эведжахе говорилось о метке пророчества, но рисунка не прилагалось, и вряд ли Лиша уговорит невесту Эверама ознакомить ее с гадальным набором.
Но из того, что она выяснила, стало понятно, что кости не предсказывают ничего конкретного, лишь упоминают факты, намекающие на то или иное будущее. Существовал шанс, что Аманвах не угадала яд, который Лиша дала шарумам, и приготовление противоядия отнимет много времени и сил. С учетом скорости, с какой отбыл воин, Лиша сомневалась, что ради него вообще шевельнули пальцем. Через день он ослабеет. Через два умрет.
У нее не было выбора. Она не знала, как Ахман воспримет известие о ее намерении вооружить против него Лощину и превратить ее в бастион. Скрыть это полностью не удастся, но ей нужно время. Время, чтобы предупредить лактонцев и герцогиню Арейн. Время, чтобы заполнить Лощину и подготовиться как к надвигающемуся Ущербу, так и к Шарак Сан. Она оправдывала себя, но когда забралась в постель и натянула на голову одеяло, не показалась себе менее презренной.
Лиша впервые пожалела о приезде в Дар Эверама. Ночь! Лучше бы ей вовсе не покидать Лесорубовой Лощины, не приходить в хижину карги Вруны и не учиться знахарству! Она делала отличную бумагу, и отец был бы счастлив.
Но как бы ни хотелось стряхнуть вину, Лиша знала: это трудно и лживо.
– Зачем мне изучать яды? – спросила она много лет назад.
– Чтобы лечить отравления, девонька, – ответила Вруна. – Знание смесей и симптомов не даст тебе превратиться в гнилую сорнячницу.
– В сорнячницу? – переспросила Лиша.
Вруна сплюнула:
– Негодную травницу. Такие торгуют слабыми снадобьями и травят за деньги врагов знатных людей.
– Неужели женщины этим занимаются? – ужаснулась Лиша.
– Не все так милы и совестливы, как ты, дорогуша, – буркнула Вруна. – Одна моя ученица пошла по этой дорожке. Провалиться мне в Недра, если я допущу подобное снова, но тебе надо знать, с чем ты столкнешься.
«С собой, – подумала Лиша. – Я убиваю людей ради собственного удобства. Чем я лучше сорнячницы?»
Она вновь зарыдала и содрогалась телом, пока не обессилела и не погрузилась в сон, но даже там не обрела душевного мира, сны обернулись свирепыми кошмарами. Лицо Инэверы чернеет от ее удушающей хватки. Ахман бесстрастно взирает, как его воины убивают райзонских мужчин и насилуют женщин. Гаред с горлом, рассеченным клинком из Аббанова костыля. Рожер задушен женами в постели. Каваль забивает Уонду насмерть и называет это «тренировкой». Копья и топоры, лесорубы и шарумы в кровавой сече, стравленные Арленом и Ахманом.
Одинокий шарум падает замертво на дороге.
Она резко проснулась от острой тошноты и свалилась с постели, чтобы скорее добраться до горшка. Расплескала, пока вытаскивала из-под кровати, но все равно не успела, и рвотные массы смешались на половицах с вечерней мочой. Она осталась на коленях, дрожа и содрогаясь от тошных позывов. По лицу текли слезы. Глазницу заломило, и она поняла, что близок очередной приступ головных болей.
«Ох, Вруна, в кого я превратилась?»
В дверь постучали, и Лиша замерла. В окне только-только забрезжил рассвет. Слишком рано, чтобы идти в караван.
Стук повторился.
– Уходите!
– Лиша Свиток! Либо ты откроешь, либо я велю Гареду выломать дверь, – отозвалась мать. – Будь я проклята, если нет.
Лиша медленно поднялась на неверные ноги. Ее продолжало мутить. Она нашла чистую тряпку, вытерла лицо, накинула поверх испачканной ночной рубашки халат и туго затянула пояс.
Затем отодвинула засов и выглянула в щелку. Лицо Элоны, кислое, как от съеденного лимона, – было последним, что ей хотелось увидеть с утра.
– Ты некстати… – начала Лиша, но Элона не слушала, протолкнулась в комнату.
Лиша со вздохом закрыла дверь и лязгнула засовом.
– Мама, что тебе нужно?
– Я думала, ты выросла из привычки будить нас с отцом своим ревом, – проворчала Элона. – Жалеешь, что убила того малого?
Лиша моргнула. Сколько бы мать ни прочитывала ее мысли и ни задевала за живое, она не уставала этому поражаться.
– Не стоит, – фыркнула Элона. – Ты сделала, что должна, а мальчишка знал, во что ввязывается, когда впервые взялся за копье.
– Не все так просто… – снова начала Лиша, но Элона пренебрежительно отмахнулась.
– Ха! Как думаешь, сколько райзонцев он убил, когда брали город? Сколько жизней ты спасаешь, не давая ему бахвалиться?
Ноги не слушались, и Лиша опустилась на кровать, изо всех сил прикидываясь, будто собиралась сесть. Желудок уподобился кипящей кастрюле – вот-вот польет через край.
– Иначе бы я и не поступила, но все равно гордиться нечем.
Элона хмыкнула.
– Может, и нет, но это стоило тебе таких усилий, что я горжусь тобой, девонька. Ты знаешь, я скупа на похвалы, несмотря на твои заслуги… Не ожидала, что решишься. И рада, в конце концов, что в тебе есть кое-что от меня.
Лиша нахмурилась:
– Иногда, мама, я думаю, что во мне и без того слишком много от тебя.
– Радуйся, что повезло, – огрызнулась Элона.
– С чего такая перемена? – спросила Лиша. – Ты же сама убеждала меня выйти за Ахмана и стать королевой.
– С тех пор я присмотрелась к его порядкам и ни в коем случае не хочу прожить остаток молодости под семью слоями тряпья, из которого только глаза выглядывают. – Она взвесила свои груди, едва уместившиеся в платье с глубоким вырезом. – На что такие дойки, если нельзя их показать и посмеяться над тем, как мужики пустят слюни, а бабы закипят?
– Остаток молодости? – вскинула брови Лиша.
Элона вызывающе зыркнула на нее:
– Пощадить воина означало бы рискнуть всем, ради чего ты трудилась. Возможно, ты малость переборщила с трагедией, но нельзя отрицать, что путешествие пошло на пользу Лощине. Ты выкупила условный мир, изучила вражеский стан, вразумила вождя и посеяла в нем сомнения, узнала о мозговых демонах и магии костей, а потом вдруг сдулась и застыдилась. Будь жива карга Вруна, она гордилась бы тобой больше, чем Джен Лесоруб – призовым быком.
– Надеюсь, – слабо улыбнулась Лиша. – Мне кажется, что она бы во мне разочаровалась.
Элона отвернулась к окну и критически рассмотрела свое отражение. Хотя мужчин рядом не наблюдалось, она поправила волосы и одернула подол.
– Может быть, капельку. Любая ученицы Бруны – ночь, да любая моя дочка! – должна уметь покувыркаться в свое удовольствие и не заделать дитя.
К щекам Лиши прихлынула кровь.
– Что?
Элона указала на гадкую лужу, не выказав желания помочь ее вытереть.
– Девонька, я повидала много твоих истерик, но ни разу не видела, чтобы тебя при этом тошнило. Ночь, да я вообще не помню, чтобы тебя рвало! Тебе достались не только мамочкины дойки и корма. Ты унаследовала мое железное брюхо, – улыбнулась она и похлопала себя по животу. – Но я блевала, как кошка, когда вынашивала тебя.
Разбушевавшийся желудок Лиши застыл. Она попыталась сглотнуть, подсчитывая дни с последних месячных, но не сумела из-за кома в горле.
Неужто?..
С отчаянием большим, чем то, с которым тянулась за ночным горшком, Лиша бросилась к своему фартуку. Как шариками жонглер, она принялась орудовать инструментами и травами, измельчала и смешивала ингредиенты, пока не наполнила крошечный фиал жидкостью молочного цвета. Затем взяла у себя мазок, опустила материал внутрь и затаила дыхание.
Легкие не выдержали задолго до того, как началась реакция. Она нарочно отвернулась и считала по тысяче, дабы отмерить минуты, которые должны пройти до того, как жидкость станет розовой.
«Одна тысяча. Две тысячи. Три тысячи…»
– Ты и так знаешь ответ, – заметила Элона. – Хватит грызть ногти – лучше подумай, что делать.
– Делать? – Лиша вскинула брови.
– Не морочь мне голову, чадо, – осерчала Элона. – Я тоже была в подмастерьях у Бруны. Ты можешь покончить с проблемой раз и навсегда, если захочешь.
– Да неужели, мам? – горько спросила Лиша. – Ты убалтывала меня родить ребенка, сколько я себя помню, а теперь предлагаешь его убить?
– Это пока не ребенок, а только идея. К тому же дурная. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять: младенец проделает в наших метках такую брешь, что въедет сама матерь демонов.
«Сто тысяч. Сто одна тысяча. Сто две тысячи…»
Лиша так замотала головой, что в ней загудело.
– Нет. Если меня уже тошнит, это жизнь, а не идея. Ты сокрушалась, что я промотала мой расцвет, и ты не ошиблась. Если Создатель посылает мне ребенка именно сейчас, я приму его.
Элона закатила глаза:
– Ты, девонька, выбрала неудачное время почтить Канон. – Она пожала плечами. – Но раз не хочешь вытравить плод, лучше быстренько да прилюдно кого-нибудь соблазнить, чтобы не потерять время.
У Лиши отвисла челюсть.
– Мама, клянусь, если ты произнесешь имя Гареда…
Но Элона удивила ее очередной пренебрежительной отмашкой.
– Ха! Есть партия получше, чем Гаред Лесоруб! Ты насобачилась – теперь ступай к другому Избавителю. Ясно как день, что его распирает и он нуждается в дойке. Обойдись с ним так же ласково, как с пустынным демоном, и оба будут есть у тебя с руки, а к зиме станут шелковыми.
– Или передерутся, имея за собой всю соответствующую мужскую братию, – фыркнула Лиша.
– Это всяко случится, ты знаешь. Зато ты укажешь где и как.
Лиша скривилась:
– Мама, твои разумные речи ненавистны мне больше всего на свете.
Элона гоготнула.
– Меченого не удастся убедить, что ребенок его, – сказала Лиша. – Он не прикоснется ко мне. Ему страшно породить дитя, испорченное его демонической магией.
Элона пожала плечами:
– Тогда скажи, что пьешь яблуневый чай. Замочи листья и поставь у него на виду. Скажи, что тебе просто нужна разрядка.
Лиша покачала головой:
– Он не настолько доверчив, мама.
– Чушь, – возразила Элона. – Он мужчина, Лиша! Всем им только и нужна дырка, чтобы засунуть свою корягу! Ублажи его пару раз ртом. Пусть успокоится, а потом напои пьяным и оприходуй. Пока он поймет, что стряслось, все уже кончится, – ухмыльнулась она. – Постарайся как следует – он еще и добавки попросит!
Лишу опять затошнило. Неужели она обдумывает это всерьез?
– А после года не пройдет, как он увидит, что у его ребенка смуглая кожа и косой разрез глаз?
Элона пожала плечами:
– Как знать. Может, ребенок уродится в тебя. Ты совершенно не похожа на Эрни, и это к лучшему.
– Мне бы его сердце, – согласилась Лиша. – И то, что между ушей.
– Но ядра-то мои, – парировала Элона, – и поблагодари за это Создателя. Когда в Лощину придут красийцы, единственное, что сделает Эрнал Свиток, – надует в штаны. Ты не беспомощна, но и тебе понадобится сильный мужчина рядом.
Лише захотелось наорать на нее, но не хватило сил. В последнее время мать говорит все более толковые вещи. Кто меняется – она или Лиша?
– Я доверяю Меченому не больше, чем пустынному демону, – вздохнула Лиша.
Элона снова пожала плечами:
– Найди другого. Я ошиблась насчет мальчика-скрипача. Он вошел в силу и остался бы с тобой, даже если бы ребенок родился с раздвоенной бородой Джардира, но ты упустила его – разве что захочешь сыграть в игру погрязнее.
– С женитьбой Рожера и без меня морока.
Элона кивнула:
– Значит, остался еще один выход, последний.
Лиша увидела на лице матери торжествующую улыбку.
– Мама…
Элона вскинула руки:
– Ты запретила упоминать его имя, и я не буду, но хорошенько подумай. Он силен как бык и храбрее всех мужчин Лощины. Когда нет Меченого, лесорубы слушают только его. И он любит тебя. Всегда любил на свой неотесанный лад. И мозг у него с горошину. Через такого ты будешь править Лощиной.
«Миллион», – подумала Лиша и повернулась, чтобы взглянуть на фиал.
У нее упало сердце.

Пригоршня трав, заваренных в крутом кипятке, успокоила желудок, но пульсирующая головная боль не прошла, что бы ни принимала Лиша. Наконец они с Элоной вышли из комнаты и обнаружили Гареда, Уонду и Эрни в пивном зале – те уже прикончили кашу и ждали за пустыми тарелками.
Шамавах ругалась с трактирщиком. Как обычно, она нашла изъяны во всем, а Сим, судя по его позе, готовился согласиться на ее цену – только бы убралась.
Не сводя с него взгляда, Шамавах показала пальцем, и даль’тинг в черном шагнула к Лише, чтобы забрать ее багаж. В другой бы раз Лиша воспротивилась, но сейчас была измучена, у нее болела голова и подгибались колени. Ей поставили тарелку, но она отказалась, с нетерпением ожидая отбытия. Все, чего она хотела, – сесть в карету и остаться наедине с собой.
Сказать по правде, никто и не был расположен к беседам. Присутствующие неловко глазели по сторонам, тогда как Шамавах распекала Сима за вполне приемлемые услуги. Это длилось и длилось, пока Лише не захотелось взвыть.
– Ночь, да заплати ты ему! – гаркнула она. – Комнаты были отличные!
Все подскочили.
Шамавах поклонилась:
– Как пожелает суженая.
Скупые слова. Она быстро отсчитала монеты, и собравшиеся тронулись в путь. Энкидо, что стоял на верху лестницы, постучал в дверь, и появились Аманвах, Сиквах и Рожер.
Жены Рожера спустились по ступеням и вышли за порог, при этом они ни на шаг не отступали от мужа – держались подле него, как телохранители, и сверкали глазами, словно подстрекали Лишу приблизиться.
Но у нее не было ни малейшего желания подойти. Прошлым вечером маятник качнулся столько раз, что она уже плохо помнила, кто на кого и за что разгневался. Ей не терпелось попасть в карету.
Дневной свет стал невыносим из-за головной боли. От крытого крыльца до кареты – несколько шагов, но Лише почудилось, что она очутилась под палящим солнцем на растресканном грунте красийской пустыни, какой ее описывал Ахман. Оказавшись внутри, она задернула шторки.
Эрни сел в дальнем углу и сделал, не дожидаясь просьбы, то же самое, хотя оставил щелку, чтобы освещать книгу, которую положил на колени. Элона устроилась напротив Лиши, но молчала, хвала Небесам, глядела в пустоту и мыслями витала где-то далеко.
Лише пришлось признать, что мать до сих пор красива. Настолько, что впору принять этот взгляд за бессмысленный и приписать хорошенькой дурочке. Элона выработала его, как все свои позы. Она была кем угодно, но не дурочкой, и многие убедились в этом на собственном горьком опыте. Все говорили, что Лиша унаследовала мозги от отца, она же в этом сомневалась. Элона Свиток не подарок, но ничуть не глупа.
Все утро из кареты Рожера не доносилось ни музыки, ни сладострастных воплей. Зато там орали. Много. И еще хуже были долгие, мучительные периоды тишины.
Во время привала на завтрак Лиша вышла из кареты достаточно надолго, чтобы помочиться, а в экипаж принесли еду. Она мельком увидела разминавшегося Рожера, но подходить воздержалась, не желала дразнить Сиквах, что топталась рядом.
Красийцы всех каст умолкали при виде Рожера, шептались и показывали пальцами, когда он проходил мимо. Молва о его подвигах разошлась.
К вечеру Лише стало намного лучше. Красийцы, не спросясь, миновали следующее селение и разбили круг из повозок через несколько миль. Лиша обошла лагерь, проверила метки, но красийские круги были прочны. Дозорные шарумы хоронились за метками и убивали всех демонов, которые приближались на расстояние копья. Уонда занималась тем же, разила подземников стрелами и зачищала местность. Тут же подскакивал и Гаред, который добивал их мечеными топором и мачете.
Лиша наблюдала за ним и размышляла над материнскими словами. Гаред и впрямь красив, а Лиша когда-то любила его, пока он не выставился эгоистом и властным хамом.
Но так ли он отличается от других знакомых мужчин? Никто из них ни разу по-настоящему не прислушался к ее нуждам. Чем Гаред хуже Рожера, Марика, Арлена или даже Ахмана?
Ей выделили отдельную палатку с теплым коверным полом и горой подушек вместо постели. Уонда встала на страже за пологом с луком наготове.
По просьбе Лиши девушка принесла ей плошку с ихором, добытым из умерщвленного демона, жидкость ярко светилась под метками. Лиша вооружилась кисточкой из конского волоса, взяла самую простенькую шаль и нарисовала метки заблуждения и замешательства, добавила к ним добытые той ночью, когда Инэвера применила магию, чтобы поймать ее в ловушку своих покоев. Метки, которые властны не только над демонами, но и над людьми.
Они зажглись тусклым светом, когда она набросила шаль на плечи и отвела полог палатки. Уонда застыла, озираясь и прислушиваясь, но отвела взгляд от Лиши – так же подчинялись воле Рожера подземники. Стражница заглянула внутрь и обнаружила подушки и одеяла, которым Лиша придала форму тела. После невнятно буркнула, опустила полог и вернулась на пост.
Невидимая для простого зрения, Лиша пошла через лагерь к палатке Рожера. Шарумы-часовые ее не заметили. Она и сама толком не знала, как поступит. Даже если войдет и ляжет с ним, ей вряд ли хватит выдержки обнаружить себя, как научила мать. А если нет, какой в этом смысл?
Она глубоко вздохнула и решилась, потянулась к пологу. Ее остановил донесшийся изнутри густой бас:
– Мадам, дальше так не годится. Это нехорошо.
– Ты не был против, когда я учила тебя, что и куда пихать, а твой папаша дрых в десяти шагах, – отозвалась Элона. – Почему же теперь вдруг стало нехорошо?
Послышалась возня, и Гаред застонал.
– В последний раз, – обещала Элона. – Чтобы не забывал меня.
– Нас застукают, – ответил тот, но шорох возобновился, и на этот раз застонала она.
– До сих пор не застукали, – выдохнула Элона.
Последовали ритмичные шлепки, и Лишу замутило. Она откинула полог, ворвалась внутрь и распахнула шаль. Элона обхватила Гареда за шею, а он держал ее на весу, задрав до пояса юбки. Его собственные штаны съехали на лодыжки.
– Вот ты и дождалась, – сказала Лиша.
– Ночь! – вскрикнул Гаред и уронил Элону, та вскрикнула, ударившись голым задом о жесткий матерчатый пол палатки.
Лиша уперла руки в боки:
– Каждый раз, когда я думаю, мама, что ниже ты уже не опустишься, тебе удается найти омут поглубже.
– Чья бы мычала… – пробормотала Элона, встала и оправила юбки.
Гаред успел натянуть штаны и теперь пытался затолкать в них полустоячий член. Пустая затея.
– Когда я расскажу папе… – начала Лиша.
– Не расскажешь, – оборвала ее Элона. – Если не потому, что сжалишься над несчастным отцом, то из-за клятвы травницы.
– Травница тут ни при чем.
– Травница всегда при чем, когда на ней фартук! – парировала Элона. – Разве Вруна трепалась о поселковых интрижках? Уверяю тебя, она знала обо всем.
Она скосила глаза к носу.
– К тому же не у меня одной тайны. Что ты делаешь здесь посреди ночи, Лиша?
Лиша глянула на Гареда, но он повернулся спиной и все еще утрамбовывал свой инструмент. Мать подловила ее и поняла это.
– Иди сюда. – Лиша отвела край шали, чтобы набросить ее на плечи Элоны.
Это защитит их по пути к своим палаткам.
Гаред наконец завязал портки и с убитым видом повернулся к обеим.
– Ты снова разочаровал меня, Гаред Лесоруб, – объявила Лиша. – В тот самый миг, когда я начала думать, что ты изменился.
– Я не виноват! – проскулил Гаред, как побитый пес.
– Конечно нет, – резко ответила Элона, нырнула под шаль и повернулась с дочерью к выходу. – Это сударыня Свиток отымела тебя, а ты оказался беспомощным, как райзонская девка перед шарумами.

На этот раз Лиша приготовилась к утренней тошноте и разобралась с нею, не привлекая внимания посторонних. К завтраку уже почувствовала себя сносно.
Гаред подошел, когда она прогуливалась.
– Можно тебя на пару слов?
Лиша вздохнула:
– Вряд ли тебе есть что сказать, Гар.
– Наверно, заслужил, – кивнул он.
– Наверно? Гаред, ты сношался с моей матерью!
– А тебе-то что? – ощерился Гаред. – Ты давным-давно расторгла наш сговор, и я тебя не беспокоил. Я ничего тебе не должен!
– А моему отцу, который пустил тебя в дом, когда твой разрушили? Ему ты тоже ничего не должен? А родному папаше?
Гаред развел руками:
– Лиша, ты знать не знаешь, каково мне пришлось. После того как Вруна заставила меня признаться всему поселку, что я соврал про тебя, со мной не рискнет остаться наедине ни одна девица! Даже когда ты ушла в Энджирс, спрос на меня был не больше, чем на крапиву!
– Я их не виню, – отозвалась Лиша.
Гаред проглотил обиду, запасся терпением.
– Ладно. Может, оно и так. Но ведь тоска! Только твоя мамка меня и пригрела. Она одна вела себя со мной так, будто я чего-то стою. – Он вздохнул. – А при правильном освещении она – вылитая ты. Я закрывал глаза и представлял…
– Тьфу! – вскричала Лиша. – Не желаю слышать, что ты думал обо мне, когда…
Тошнота вернулась, во рту появился привкус желчи.
– Извини, – пробубнил Гаред. – Просто хотел сказать честное слово. Меня всегда тянуло к тебе.
Лиша выплюнула кислятину под ноги.
– Если бы держал рот на замке, получил бы меня настоящую еще пятнадцать лет назад.
– Знаю. И проклинаю себя за это каждую ночь. Поэтому и злой постоянно. Но может, так задумал Создатель?
– Что?
– Весь мир был бы иным, сохранись наш сговор, – пояснил Гаред. – Ты не пошла бы в учение ни к Вруне, ни в Свободные города. Не привела бы за собой Избавителя.
– Гаред, Меченый не Избавитель, – поправила Лиша.
– Почем ты знаешь? С чего ты так уверена и все разложила по полочкам? Возможно, Создатель неспроста сделал его несовершенным. Или испытывает нас. Может, Избавитель должен только показать путь, а идти суждено нам.
Лиша ошарашенно взглянула на него:
– Что с тобой стряслось, Гаред Лесоруб? Когда ты успел набить свой толстый череп такими глубокими мыслями?
– По-твоему, я кретин, да? – осерчал Гаред. – Не стою твоего башковитого внимания?
– Гаред, я не имела в виду…
– Еще как имела! – перебил он. – Вечно кроткая, только ведешь себя со всеми как с простофилями.
Он собрался уйти, но Лиша придержала его за руку:
– Не уходи.
Однако Гаред вырвал руку, не пожелав даже взглянуть на Лишу.
– Не, я все понял. Женщины семейства Свиток не видят во мне ничего, кроме топора и крепкой коряги.
Он сорвался с места и исчез, оставил Лишу как никогда смятенной и одинокой.

Глава 16
Куда не вхож хаффит

Лето 333 П. В. 
28 зорь до Ущерба 

Инэвера одернула толстую ткань, она задыхалась от душного в краю землепашцев лета. Казалось, каждый выдох наполняет капюшон паром. Тот приставал к волосам, и они слиплись от пота. Инэвера уже много лет не надевала даже одежд и покрывал дама’тинг – таких белоснежных, что с них соскальзывали солнечные лучи, и до того тонких, что кожа дышала, как обнаженная. Не считая немногочисленных вылазок, она ни разу не облачилась в черное одеяние даль’тинг и поражалась, как женщины его терпят.
Она вздохнула: «Это только ветер. Можно вытерпеть все, что терпят другие».
Вынужденная маскировка стоила неудобств, поскольку позволяла покинуть дворец и беспрепятственно пройти через Новый базар. Она не боялась за себя – редкий смельчак посмеет напасть на нее, и много больше людей поспешит к ней на помощь, если в той вообще возникнет надобность, – но Дамаджах не может разгуливать без свиты и обязательно привлечет толпу зевак, как хлебные крошки – птиц, и ее самая драгоценная тайна раскроется.
Без гадальных костей она как никогда нуждалась в материнском совете и передышке от борьбы с ветром, который грозил сломать даже самую гибкую пальму.
Новый базар Дара Эверама еще не сравнялся с Великим красийским, но рос ежедневно и в скором времени обещал посоперничать даже с этим оплотом торговли. Когда Дар Эверама оказался в руках Избавителя, Аббан поставил первый шатер в деревушке чинов на границе города. Через полгода Новый базар поглотил деревню и выплеснулся на угодья за ней, стал фокусной точкой для купцов и фермеров всего края.
Купцы и их господа дама не пожалели средств на охрану товаров, проложили улочки в форме великой метки во многом так же, как поступило племя Лощины на севере. Низкие стены умножили силу начертаний, а с наступлением ночи на улицы выходили дозоры. Однако днем товары заполняли каждый дюйм свободного пространства и громко расхваливались владельцами: даль’тинг, хаффитами и чинами.
Инэвера шествовала по улочкам, время от времени останавливалась то у палатки, то у лотка и наполняла корзину с видом обычной дживах сен, закупающей продукты на ужин. Она вошла в роль, бранилась из-за мелкого недовеса и сражалась за щепотку соли по образу и подобию большинства женщин, что вынуждены считать каждый грош. Она помнила, каково приходилось Манвах: мать кормила четверых на деньги, которых едва хватало на троих. Странно, но эта роль расслабляла – Инэвера знала, что в Даре нет женщины, которая не завидует Дамаджах, но иногда тосковала по временам, когда ее главной заботой бывало убедить торговцев продать подешевле.
Она почти дошла до цели, и вдруг стражник-шарум ущипнул ее за мягкое место. Понадобилась вся выдержка, чтобы не сломать ему руку, и несколько глубоких вдохов, чтобы не убить голыми руками вместе с дружками-воинами, когда они с гоготом двинулись прочь. Будь Инэвера в белом, не колебалась бы – и была в своем праве. А в черном – кто поверит слову даль’тинг против слова шарума?
«Надо чаще наведываться на базар, – подумала она. – Я утратила связь с простолюдинами».
Ее отец стоял у входа в материнский шатер и зычным голосом завлекал перспективных покупателей. Годы пощадили Касаада, хотя виски тронула седина. Деревяшка сменилась красивым протезом из полированного дерева, который пружинил и был оборудован сочленениями. Касаад не расстался с тростью, но чаще помогал ею – обращался к зевакам и указывал на товар, – чем опирался на нее.
«По-прежнему трезвый», – подивилась Инэвера. И у нее потеплело на сердце, когда он раскатисто рассмеялся – не как шакал в компании пьяных шарумов, а смехом счастливого человека с миром в душе.
Он разительно отличался от себя прежнего, и Инэвера с трудом верила, что ее отец – человек, который убил Соли.
Посредством дыхания она могла удержать слезы, но позволила им пролиться. Их скрыли пот на лице и плотное черное покрывало даль’тинг. Зачем сдерживать плач по брату или опять-таки по отцу? Казалось, той ночью умерли оба, а Манвах приобрела нового, более достойного мужа, хотя и не шарума.
Материнский шатер с годами разросся и превратился в разнородное предприятие, где занимались далеко не одними корзинами. И это хорошо, так как пальмы, что служили сырьем, оказались за сотни миль к югу. Взамен появились гобелены и ковры, а также плетеные изделия из местных материалов – ивовых прутьев и кукурузной шелухи. Еще имелись рулоны сукна, посуда, фимиамницы и сотня других товаров.
Инэвера не раз предлагала Манвах посоветоваться с костями, как поступал дама Баден, стремившийся упредить соперников, но мать неизменно отказывалась. «Использовать магию дама’тинг, чтобы набить кошелек, – значит грешить перед Эверамом, – сказала она однажды и подмигнула. – Да и дело лишится прелести».
– Благослови тебя Эверам, достопочтенная мать, – произнес мальчик, когда Инэвера вошла в шатер. – Что-нибудь ищете? Чем могу услужить?
Инэвера взглянула на него, и у нее защемило сердце. Он носил одежду бурого цвета, еще не созрел для Ханну Паш, но ей почудилось, что перед ней стоит Соли – или мальчик, которым он некогда был. Она машинально встрепала ему волосы, как делал ей брат. Жест получился чересчур фамильярный, и мальчик опешил.
– Прости, – улыбнулась она. – Ты напомнил мне брата, которого давно забрала ночь.
В ответ на непонимающий взгляд она еще раз взъерошила шевелюру мальчика.
– Я сперва присмотрюсь, но кликну тебя, когда что-нибудь выберу.
Мальчик кивнул, рад-радешенек убежать.
– У Касаада все дети похожи, и не важно, от какой они жены, – послышался голос. Инэвера обернулась и увидела мать. В черных одеждах или нет, они всегда узнавали друг дружку. – И я задумываюсь, не отослал ли назад Эверам в своей мудрости душу моего первенца, которого отнял слишком рано.
– Твоя семья благословлена множеством красивых детей.
– Ты продаешь глину? – осведомилась Манвах.
Инэвера кивнула, и она продолжила:
– Я уже говорила твоему посыльному, что цена завышена.
– Может, обсудим это наедине? – предложила Инэвера с поклоном.
Манвах кивнула и проводила ее через шатер к каменной двери. За шатром стояло большое здание, в котором жило семейство и хранились самые ценные товары. Манвах вошла в кабинет со столом, заваленным счетными книгами и письменными принадлежностями. Еще там были два стула земледельческой работы и уголок для плетения.
Манвах повернулась, распахнула объятия, и Инэвера с радостью в них упала.
– Ты уже годы не заходила, – пожурила ее Манвах. – Я начала думать, что Дамаджах забыла родную мать.
– Ни за что, – откликнулась Инэвера. – Если бы ты хоть словом…
Манвах остановила ее жестом.
– Двору Избавителя незачем знать, что отец Дамаджах – хаффит, а меня не волнуют интриги и дегустаторы ядов. Мои сестры-жены принесли мне детей и внуков, и я достаточно часто вижу свою дочь и ее сыновей, пусть и смотрю на них из толпы.
Манвах высунулась за полог, хлопнула в ладоши, и юная девушка внесла серебряный сервиз с дымящимся чайником. Не тронув стульев, они перешли на разложенные в ткацком углу подушки и опустили поднос на пол. Манвах разлила чай, и обе, оставшись с глазу на глаз, убрали капюшоны и покрывала, чтобы взглянуть друг на дружку. У Манвах прибавилось морщин, а в длинных, перехваченных золоченой тесьмой волосах появились седые пряди. Она все еще была красива и излучала силу. Инэвера расслабилась. Здесь – единственное место на свете, где она могла быть собой.
Манвах указала носиком чайника на горку гибких ивовых прутьев:
– Не совсем пальма, но мы приспосабливаемся к новому пути Избавителя.
Инэвера кивнула и чуть помедлила, глядя, как Манвах берет прутья и начинает плести. Через секунду она принялась за собственную корзину, и пальцы становились все увереннее от знакомого мирного труда.
– Есть вещи, к которым не так-то легко приспособиться.
Манвах издала смешок:
– А как поживает дражайшая Кадживах?
Обломок прута впился Инэвере в палец, и она зашипела:
– Моя достопочтенная свекровь в добром здравии. Уныла, как угасающая свеча, и по-прежнему донимает всех бестолковой болтовней.
– Мужа ей так и не нашли?
Инэвера покачала головой:
– Она не хочет, чтобы между нею и Ахманом вклинился мужчина, да и Ахман все равно считает, что ее не достоин никто.
– А твои кости молчат? – спросила Манвах.
«У меня нет костей», – подумала Инэвера и подавила желание вздохнуть и успокоиться.
– Однажды я посоветовалась с костями. Они сообщила, что Ахман возьмет в тести дама Хевата, а Каваджах не откажет, если тот попросит ее руки у Ахмана. К несчастью, Хеват ответил, что лучше женится на ослице.
Манвах загоготала, и Инэвера рассмеялась. Смеяться – здорово. Она не помнила, когда делала это в последний раз.
– Если не найдешь ей мужа, приспособь к делу как обычную дживах сен, – предложила Манвах.
– Она мать Избавителя. Ее не заставишь носить воду, а любое задание посложнее – выше ее сил.
– Тогда поручи ненужное. – Манвах продолжила работать пальцами, но сжала губы и на секунду уставилась в стену. – Попроси заняться ежемесячными Праздниками Растущей Луны для шар’дама ка.
– Их нет… – начала Инэвера.
– Назначь, – перебила Манвах. – Убеди Кадживах, что это великая честь, сын будет доволен и сохранит благоволение Эверама. Дай ей десяток помощников, чтобы составить список гостей и организовать стол, декорации, музыку, церемонии. Больше ты ее не увидишь.
– За этим-то я и пришла, мама, – улыбнулась Инэвера.
Манвах закончила дно корзины и принялась за каркас для стенок.
– Деяния моих внуков известны в городе всем, но о внучках – молчок. Как они поживают? Хорошо ли учатся?
– С твоими внучками все в порядке, и скоро они станут дама’тинг, – кивнула Инэвера. – Аманвах уже получила покрывало и вышла замуж.
– И кто же этот счастливец?
– Чин из племени Лощины. Посмотреть не на что – маленький, хилый, а одет пестрее, чем дальтоник-хаффит, но с ним говорит Эверам.
– Мальчик, который пленяет музыкой алагай? – спросила Манвах.
Инэвера вскинула брови, но мать отмахнулась:
– О чинах при дворе Избавителя судачит весь город. Мальчик-великан и женщина-воин. – Она многозначительно взглянула на Инэверу. – И принцесса из землепашцев.
Инэвера отвернулась и плюнула на пол.
Манвах поцокала языком.
– Все так плохо?
– Я запретила ему жениться на ней, – ответила Инэвера, уже не скрывая злобы.
– Это твоя первая ошибка. Никогда не запрещай мужчине. Даже Касаад, покладистый после того, как ты сорвала с него черное, бывает упрямее мула, если ему что-нибудь запретить, а твой муж – шар’дама ка.
Инэвера кивнула:
– В Эведжах’тинг написано: «Запрети мужчине – и он возжелает десятикратно». Но мое сердце опередило рассудок.
– И как отнесся к этому Избавитель?
Рот Инэверы снова наполнился слюной, но она проглотила ее, задышала глубоко.
– Заявил, что я не имею права. Сказал, что сделает ее дживах ка от землепашцев, госпожой жен-северянок.
Манвах перестала плести и посмотрела Инэвере в глаза:
– А ты думала, он сдержит свои брачные клятвы, тогда как ты нарушила?
Слова ужалили Инэверу. Она даже пожалела, что рассказала матери об измене с андрахом, но Инэвера глубоко вздохнула и позволила этому чувству пролететь мимо.
«Она скажет правду, которую ты не желаешь слышать».
– По крайней мере, я соблюла приличия и сделала это тайком, – выдавила Инэвера. – Он щеголяет ею, приводит в мою личную опочивальню и позорит меня перед всем двором.
– Не думала, что я вырастила дуру – Манвах с хрустом отломала длинный конец лозы, – но против этого не попрешь, если ты воображаешь, будто рогоносцу есть дело до разницы. Ты оскорбила его, и он отвечает втрое большим. Ты должна была понимать, что этот счет предъявят к оплате. Но правду сказать – какая беда, если он нагнет северную шлюху? Великим мужам положено брать наложниц, а ты остаешься дживах ка.
– Титулом, но не на деле, – возразила Инэвера. – Я не принимала его семени почти два Ущерба.
Манвах фыркнула:
– Если это определяет дживах ка, то я не первый десяток лет не принадлежу Касааду. Он не прикасался ко мне со времен Соли.
– Касаад не Избавитель.
– Тогда прекрати ломаться и ступай к нему в постель. Дай понять: ты не забыла, что он – шар’дама ка, – она быстро взглянула ей в глаза, – и напомни, что ты – его Дамаджах. Я слышала, эта женщина уехала и не приняла его предложения. Пусть забудет ее.
– Это не так легко, – вздохнула Инэвера. – Северная ведьма сделала нечто большее, чем распахнуть перед Ахманом свои Небесные врата. Она влила ему в уши яд.
– Яд?
– Мало того что она и ее потаскуха-мать расхаживали по дворцу без покрывал – они еще и внушили, что наши женщины должны сражаться с алагай, как у северных варваров. Желая угодить ей, Ахман объявил, что каждая женщина, которая убьет в бою алагай, станет шарум’тинг и получит все права воина.
– И что с того? – пожала плечами Манвах.
– Неужели ты одобряешь? – изумилась Инэвера.
– А почему бы и нет? – Манвах дотронулась до своего черного одеяния. – По-твоему мне нравится это носить? Я смотрю на северянок и мечтаю о свободе. Хочу сама владеть шатром, а не управлять имуществом Касаада. Почему нельзя? Потому что духовенство Каджи относится к женщинам словно к скотине, и прописало угнетение в священных стихах? У тебя-то, понятно, взор замутнен. Ты расхаживаешь по дворцу голой.
– Я вовсе не голая, мама, – возразила Инэвера.
Манвах взглянула на нее, и она потупилась, зная, что мать не проведешь. Инэвера одевалась вызывающе, чтобы утереть носы Дамаджи и напомнить о своей власти, но бессмысленно отрицать, что она упивалась этим.
– Ты не одобряла алагай’шарак, когда опасность грозила Соли, – напомнила она. – Значит, пошлем воевать не только сыновей, но и дочерей?
– Я ненавидела алагай’шарак, когда наши мужчины бессмысленно жертвовали собой ради гордыни андраха, – ответила Манвах. – Но разве твои драгоценные кости не назвали Ахмана Избавителем, который послан Эверамом, чтобы возглавить нас на Шарак Ка?
– Они сказали, что он может стать  Избавителем, – напомнила Инэвера.
– Молись, чтобы так и вышло, иначе окажется, что напрасно убила четверть века своей жизни, – сурово молвила мать. – И разве они не сказали, что Шарак Ка начнется в любом случае? Алагай, дочь моя, убивают женщин не меньше, чем мужчин. Не забывай, что наша самозащита – не только обычай северянок, но и действенное средство. Вспомни, как Криша и ее уродины-сестры избили твоего отца. Есть женщины, которые рождены для драки. Дай им волю. Най, да подстегни их! Сделай северные порядки своими и укради плоды с древа госпожи из Лощины.
– Поднимется шум, – заметила Инэвера.
Манвах кивнула.
– Да, поорут на площадях и затаят холодное бешенство. Горстка болванов с вялыми членами выместит ярость на первых попавшихся женщинах. Но никто не посмеет открыто возразить шар’дама ка, и в скором времени все смирятся. – Она ухмыльнулась. – Как с твоими прилюдными обнажениями.
Инэвера притворилась шокированной, и Манвах подмигнула:
– Но женщины Красии возблагодарят тебя, даже если не признаются вслух. Дай им это – и ты навсегда покоришь их сердца.

Инэвера простилась с матерью и быстро зашагала через базар. Было тяжко расставаться с Манвах. Каждый раз становилось больно от понимания, что до следующей встречи могут пройти месяцы. Но она уже зашла слишком далеко и не хотела возбуждать подозрения, которые позволят проследить ее маршрут. Даже Ахман не ведает о существовании Манвах и Касаада. О них могла помнить Кева, но кости сказали, что дамаджи’тинг племени Каджи никогда не предаст.
Но тут случилось невероятное: в такое совпадение трудно поверить без указки костей. Ей навстречу важно шествовал человек в знакомом безрукавном балахоне и с черной стальной нагрудной пластиной, украшенной солнечными лучами из кованого золота.
Кашив.
Он совершенно не изменился, и это многое сказало о его воинском мастерстве. Лицо выглядит неподвластным времени, как свойственно Копьям Избавителя, которые еженощно настолько заряжались магией, что молодели на несколько часов, хотя их истинный возраст выдавали глаза и выражения лиц. По старшим воинам – например, по Кавалю – это не так заметно, но молодые развивались быстро и словно замирали на месте. Кашиву уже под пятьдесят, но он выглядит на тридцать, остался крепким и грозным.
В шаге за ним следовали два шарума, молодые и прекрасные тела и с состарившимися глазами. Инэвера узнала обоих и на секунду почти уверовала, что один из них – Соли.
Она годами не вспоминала о воине. Дама Баден обладал немалым влиянием при дворе Избавителя, но Инэвера не видела его любимого кай’шарума с тех пор, как тот проклял ее за пощаду Касаада. Простил ли?
Она застыла. «Инэвера» – распространенное имя, и неизвестно, в курсе ли Кашив, что сестра его покойного возлюбленного теперь Дамаджах. Но если он увидит ее здесь…
Дама Баден не тот человек, кому нужно знать, где скрывается теща Избавителя. Он не дурак, чтобы угрожать ей открыто, и все же эту брешь в обороне Инэвера не может себе позволить.
«Придется его убить, – осознала Инэвера. – Быстро, пока не разгласил…»
Она приготовилась, однако Кашив со товарищи прошел мимо и не обратил на нее ни малейшего внимания. Сопровождающий его воин что-то сказал, Кашив расхохотался, и они свернули за угол.
Инэвера выдохнула. Ее не увидели.
«Дура! Конечно нет. Ты же закутана в черное».

Инэвера ждала Ахмана в его опочивальне. Она нарядилась в шелка и украшения для постельных плясок, включая новый венчик из белого золота и монет с метками, скопированными с Короны Ахмана. Венчик защищал ее от вторжения мозгового демона – в дополнение к тем, что вооружали ее меточным зрением и обостряли чувства. Она различала завитки магии, притянутые многочисленными метками, что были начертаны по всей комнате и стелились по полу, словно песчаные демоны.
Конечно, у нее были собственные покои. Лучшие среди апартаментов Ахмановых жен, хотя у каждой имелась личная приемная и роскошная спальня для сна и ублажения Избавителя в случае, если каприз приведет его к той или иной двери. Все жены гладко брились и натирались маслами, в любую секунду готовые услужить.
Магия, которой мужчины напитывались на алагай’шарак, – она втекала через меченые копья, погруженные в плоть демонов, – не только сохраняла им молодость, придавала сил в ночи и залечивала раны. Она возбуждала животную страсть к охоте, убийству, размножению. Похоть Ахмана была неуемна еще до того, как он вкусил магии. Теперь его вожделение не знало границ, и многим женам приходилось облегчать боль в ванне под массирующими касаниями евнухов.
Но их покои не шли ни в какое сравнение с опочивальней Ахмана, и чаще он разряжался именно там. Дживах сен, разодетые в прозрачные цветные шелка, поочередно дожидались его, приготовив напитки и ванну.
Расписание составила Инэвера, это входило в число ее обязанностей дживах ка. Иногда она совещалась с костями, чтобы гарантировать беременность, но даже в этом случае действовала по своему усмотрению. Вела себя подобно Кеневах с ее чаепитиями на Ущерб: пользовалась расписанием, чтобы выказать расположение угодившим и немилость – провинившимся.
Избранные тоже ждали очереди и удостаивались близости с шар’дама ка только с ее дозволения, а это бывало редко. Ради блага народа Инэвера терпела других женщин – Ахман сохранял связи с разными племенами и утолял похоть, когда ее внимания требовали другие дела, – но она укладывала его на подушки чаще, чем все жены, вместе взятые. Она почти постоянно пользовалась магией хора и сохраняла тело юным и сильным, да и сама отличалась немалой страстностью. Ахман редко расслаблялся без помощи женщин, и Инэвера тоже теряла терпение, когда воздержание затягивалось. Остальным женам доставались объедки, за которые они славили Эверама.
Но с тех пор как шар’дама ка возлег с Лишей Свиток, он не дотронулся ни до кого. Разгневанная Инэвера отказала ему, а других он отверг, как тот, кто завел себе нового жеребца и избавился от верблюда.
Несмотря на доводы матери, Инэвера с трудом удерживала центр при мысли о шлюхе с севера. Когда она, справляясь о первой поездке Ахмана в Лощину Избавителя, метнула кости и узнала, что он влюбится в женщину-чина и сделает ей дитя, Инэвера не поверила. Впервые за многие годы усомнилась в гадании. С прихода Пар’чина этого не случалось ни разу.
Ахман отбыл, а Инэвера еженощно молилась о верности его сердца, ибо кости сказали только о возможности.
Но мать права. Ахман не забыл про андраха. Убил его, но не утешился. Она не изменяла ему впредь, не прикасалась даже к своим дживах сен, но это не имело значения. Она чувствовала мужнино недоверие, как брешь в своих метках.
Ахману не поможет и то, что он спутался с Лишей Свиток и опозорил дживах ка, однако он должен понять это сам. Человек, который пощадил Хасика и даже женился на его сестре, безусловно, способен простить свою первую жену.
«Всему назначена цена» – так сказано в Эведжах’тинг. Она нужна Ахману, чтобы выиграть Шарак Ка, а он ей – чтобы наделить ее властью ему помочь. Будучи Дамаджах, она обратит к его пользе возможности, которые были бы ей недоступны в другой ипостаси. Они должны примириться, и поскорее, пока раскол не стал непреодолимым.
Вот почему этой ночью она его дожидалась.
Ради высокой цели, а не под гнетом сердечной боли.
Один из ее многочисленных колокольчиков тихо звякнул, и она поняла, что отворились двери в мужнины покои. Она распорядилась не мешать, и появиться мог только сам Ахман.
Инэвера ощутила дуновение страха. Что, если шар’дама ка отвергнет ее, как остальных? Увлеченный северянкой, он пренебрег даже былыми любимицами – Белиной и Кашей. Неужели его околдовала белая плоть, как предрекали Мелан и Асави? Что тогда станет с единством народа? Дамаджи и дамаджи’тинг смирятся с тем, что он взял женщину из чинов как трофей и наложницу, но возвести ее на пьедестал! Они взбесятся. Ее дживах сен будут ждать от нее решения, и, если Инэвера ничего не придумает, их почтение и вся ее власть рассеются, как дым.
Но страху не место в деятельности упорядоченного ума. Инэвера пригнулась и позволила ему пронестись поверх, восстановила дыхание и нашла свой центр. Она разрешит проблему и исправит содеянное сейчас же, пока не поздно.
Двери распахнулись, вошел Ахман. Он дышал ровно, но от него пахло потом и кровью, а также воняло ихором демонов. Запах мужчины, вернувшегося с алагай’шарак, и она знала, что ее муж сражался в первых рядах и возглавлял людей там, где остальные военачальники командовали из безопасного тыла.
Запах опьянил ее. Он тысячу раз брал ее таким, пылая похотью и с кипучей магией в жилах. Она станцует, и он забудет про парилку и ванну до тех пор, пока не перегнет ее через первый попавшийся предмет мебели и не отымеет. При мысли об этом Инэвера затрепетала.
Опочивальня тускло освещалась магией хора, что насыщала разнообразные предметы, укрытые в металлической скорлупе от света, способного повредить начинку из демоновых костей. Горели и метки – подогревали воду в ванне, охлаждали летний воздух и защищали покои от вторжений и шпионажа.
Но ярче всего сиял сам Ахман. Метки-рубцы, оставленные ею на его коже, светились почерпнутой в ночном бою силой; Корона полыхала еще жарче, а Копье Каджи горело, как солнце.
Однако, несмотря на излучаемую мощь, плечи Ахмана поникли, как от тяжкого бремени.
Инэвера взмахнула рукой и оживила на мизинце колечко с рубином, где скрывалась крохотная частица кости огненного демона. По всей комнате зажглись свечи и воскурился любимый фимиам Ахмана.
Тогда-то он ее и заметил. Вздохнул, расправил плечи, выпрямился и настороженно взглянул на нее:
– Я не ждал тебя нынче, жена.
– Я твоя дживах ка, Ахман, – изрекла Инэвера. – Мое место здесь.
Ахман кивнул, но ничуть не расслабился.
– Это еще и место, где ты должна содействовать мне в приобретении новых невест. Но ты и не подумала наладить отношения с Лишей Свиток, несмотря на ее очевидную ценность.
– Пред тобою, муж мой, я служу Эвераму и Шарак Ка, – ответила Инэвера. – Как должен и ты передо мной. Хочешь ты это понять или нет, а половина твоих Дамаджи придет в исступление, если наречешь Лишу Свиток северной дживах ка.
– Пусть приходят, – отрезал Ахман. – Я шар’дама ка. Мне не нужна их любовь – только верность.
– Ты можешь стать  шар’дама ка, – подчеркнуто произнесла Инэвера. – Или тем, кого сделаю из тебя я. Но ты тем не менее располовиниваешь мою власть, как ломоть хлеба, и все ради женщины, о которой ничего не знаешь. Кости велели мне помогать тебе, не упускать ни единой возможности, но я не могу это делать для глупца, который плюет на тех, кто готов за него умереть, а врагов осыпает золотом.
– До этого не дошло бы, не откажись ты принять ее в качестве дживах ка. Куда подевалась твоя мудрость? Я вернулся домой с женщиной, чтобы жениться на ней честь по чести; она способна привести на Шарак Ка тысячи воинов и знает метки, которые неведомы даже тебе. Аббан уже обговорил с ее матерью выкуп, и он оказался сущей мелочью. Немного земли, немного золота, бессмысленный титул и признание ее племени. Но ты все отвергла. Почему? Ты боишься ее?
– Я боюсь того, что эта ведьма сделала с твоим рассудком, – ответила Инэвера. – Ты ценишь ее куда больше, чем она того стоит. Ее нужно было привезти как трофей, перебросив через седло, а не представлять ее двору и выделять ей дворец.
– Древняя Дамаджах не боялась никаких женщин, – заметил Ахман. – Настоящая Дамаджах подчинила бы ее. А потому скажи, о чем поведали тебе кости, – ты истинная Дамаджах или только можешь  ею стать?
Инэвера словно получила пощечину. Она вздохнула, чтобы сохранить хладнокровие.
– Ты не видела ее народ и не провела с ней несколько недель в пути, – продолжил Ахман. – Северяне сильны, Инэвера. Если цена союза с ними – единственная женщина на свете, которой незачем тебе кланяться, то велика ли эта цена?
– Например, для тебя? – подхватила она. – Ключ к Шарак Ка, Ахман – Меченый, которого северяне зовут Избавителем. Это видно даже слепому глупцу! А твоя драгоценная Лиша Свиток защищает его и бережет, чтобы он вонзил копье тебе в спину.
Ахман потемнел лицом, и Инэвера испугалась, что пересолила, но он не набросился на нее.
– Я не настолько глуп. Наши агенты уже в Лощине. Едва Меченый появится, я узнаю об этом и убью его, если он не поклонится мне.
– А я приведу к тебе дочь Эрни или доказательство ее измены Эвераму, – пообещала Инэвера.
Она поднялась с подушек, завращала бедрами и повернулась так, что в свете свечей почудилось, будто воздушные шелка испарились, обнажили каждый телесный изгиб. Она подплыла к Ахману через густое облако благовонных курений, и муж задержал дыхание, когда ее руки обвились вокруг его шеи.
– Возлюбленный мой, я верю, что ты Избавитель, – проворковала Инэвера. – Я верю всем сердцем, что Ахман Джардир – человек, который приведет наш народ к победе на Шарак Ка. – Она бесстрашно откинула покрывало и поцеловала его. – Но ты обязан воспользоваться всеми доступными преимуществами, если намерен поразить Най на Ала. Мы должны быть едины.
– «Единство стоит любой крови», – процитировал Эведжах Ахман.
И поцеловал ее в ответ, просунул ей в рот язык. Она ощутила его напряженность и поняла, откуда это идет. В мгновение ока сорвала с него одежду и повела к ванне. Когда он погрузился в горячую воду, Инэвера вложила пальцы в висевшие на поясе кимвалы и принялась танцевать в дыму и свете свечей, закружилась в прозрачных шелках.

– Не пройдет и трех месяцев, как я атакую Лактон, – негромко сообщил Ахман, когда они лежали бок о бок.
Он прижал ее к своему обнаженному мускулистому телу на нем была только Корона, которую теперь снимал редко, а по ночам – никогда. На Инэвере остались лишь украшения.
– Через тридцать дней после равноденствия. Землепашцы называют этот день «первым снегом».
– Почему именно тогда? – спросила она. – Дамаджи приписали ему особый смысл на звездных картах?
Она не потрудилась скрыть насмешку. Искусство дама читать небесные знамения – примитивный вздор по сравнению с алагай хора.
Ахман покачал головой:
– Шпионы Аббана докладывают, что в этот день землепашцы привозят в столицу оброк. Прицельный удар оставит их на зиму без припасов, а мы переждем снега сытыми.
– Хаффит уже дает тебе советы военного свойства?
– Ценность Аббана известна тебе не хуже, чем мне, – нахмурился Ахман. – Его прогнозы насчет выгоды почти так же точны, как у твоих хора.
– Возможно, – согласилась Инэвера, – но я не рискнула бы судьбой всех людей, опираясь только на его слова.
– Потому я и пришел к тебе, чтобы подтвердить сведения, – кивнул он. – Брось кости.
Инэвера напряглась. Ахман сражался с телохранителем князя подземников и не увидел, как мозговой демон вытянул магию из костей и превратил их в прах. До сих пор она хранила потерю в тайне, не поделилась даже с ним.
– Возлюбленный мой, алагай хора говорят, когда пожелают. Я не могу потребовать у них подтверждения.
Ахман посмотрел на нее:
– Я тысячу раз видел тебя за этим занятием.
– Условия не позволяют… – начала Инэвера, но осеклась при виде магии, которой вспыхнул драгоценный камень в Короне Ахмана.
– Ты лжешь, – уверенно и жестко произнес Ахман. – Что-то скрываешь от меня. Что?
Корона продолжила разгораться, ее владелец вперился в Инэверу взглядом. Она почувствовала себя беспомощной и выпалила:
– Князь подземников уничтожил мои кости.
Призналась с великой неохотой, но притворяться дальше побоялась – сообразила, что происходит. Он воспользовался тайной силой, скрытой в Короне.
В соответствии с Эведжах’тинг, священный металл, что окружал сердцевину из кости демона, помечался с обеих сторон. Инэвера страсть как хотела ознакомиться с метками, но для этого нужно снять Корону, а на такое кощунство не осмеливалась даже она.
На лице Ахмана застыло кислое выражение.
– Могла бы просто сказать.
Инэвера пропустила упрек мимо ушей.
– Я начала вырезать новый набор. Скоро снова смогу гадать.
– А пока можно поручить это кому-нибудь из твоих дживах сен, – сказал Ахман. – Дело не терпит отлагательства.
– Терпит, – возразила Инэвера. – До первого снега три месяца, а у тебя есть забота поважнее.
– Ущерб, – кивнул Ахман.

Инэвера проснулась в объятиях Ахмана, крепких и властных даже во сне.
Стараясь не разбудить супруга, она прижала большим пальцем артерию на его руке и продержала достаточно, чтобы конечность онемела, а сама Инэвера соскользнула с постели. Босые ступни утонули в пышном ковре, и она двинулась так тихо, что даже не звякнули колокольцами ножные браслеты.
Ахман с каждым днем становился сильнее и спал все меньше, но даже Избавителю нужно смыкать веки хотя бы на час-другой, и она постаралась, чтобы муж расслабился. Его семя медленно стекло по ее ноге, когда она направилась на террасу, гадая, зачат ли ребенок. Без костей не скажешь наверняка, но любовь была бурной, а она уже давно не приносила ему сына.
Евнухи-стражи отворили огромные стеклянные двери. Инэвера прошла мимо них, не взглянув, наслаждаясь теплым ветерком и солнцем. У стражей, что охраняют жен Ахмана, нет ни ядер, ни копий, и они не дерзнут таращиться на ее зад.
Инэвера оперлась на мраморные перила, окинула взором Дар Эверама – зеленый край, что некогда звался Райзоном. Она ощутила прилив силы – трепетное чувство, как от солнца на коже и семени на бедре.
Здешний дворец Ахмана жалок. Его прошлый хозяин, герцог Идой из Форта Райзон, оказался слабым правителем из длинной династии себе подобных. Среди такого изобилия они выжали из подданных лишь струйку золота. Идой мог возвести дворец, которому позавидовал бы андрах, но его резиденция насчитывала всего четыре этажа да два крыла, а стены были тонкие и низкие. Инэвера знала в Красии дюжину дама, которые обустроились лучше. Такое здание вряд ли подходит шар’дама ка, хотя оно лучше шатров, где они жили в странствии через пустыню.
Лучшие мастеровые уже строили планы сноса этой богадельни, дабы заменить ее дворцом столь грандиозным, что его шпили коснутся Небес, а подземелье углубится в Ала, и мать демонов задрожит в своей бездне.
Но, несмотря на слабость, Идоны не были полными глупцами. С холма, на котором они обосновались, открывался бесподобный вид. Дар Эверама раскинулся перед нею – цветущий, сколько хватало глаз, и богатый плодородной почвой, реками и ручьями. Ровные ряды посевов и деревьев, разделенные широкими и прямыми грунтовыми дорогами, разбегались от внутреннего города, как колесные спицы, – вот нива, а вот фруктовый сад. Сотня хуторов-данников, без труда поделенных среди племен для утоления их жажды наживы после трудного путешествия через пустыню и тяжелого зимнего похода.
Землепашцы многократно превосходили ее народ числом, но они не воины. С предсказаниями Инэверы и шарумами Ахмана захватить герцогство оказалось не труднее, чем коту поймать мышь. Зажиточность изнежила чинов.
Ахман, когда осел здесь, поступил разумно, но их народу не следует чересчур привыкать к изобилию. На копьях еще не высохла кровь, когда Инэвера метнула кости и увидела, что ее подданных ожидает та же участь, если завоевание зеленого края пресечется. Пустыня закалила людей, их стойкость весьма пригодится в грядущей войне.
Как ни претило это Инэвере, она была вынуждена признать разумность плана хаффита напасть на Лактон до наступления зимы.
Инэвера вернулась в комнату и знаком велела слугам подать горячей воды и благовонного масла. Ее облачили в прозрачный красный шелк. Другая женщина остереглась бы выйти из опочивальни в столь нескромном виде, но Инэвера – Дамаджах, и никто не посмел бы ее упрекнуть.
Она тихо спускалась по лестнице, которую рабы прорубили в скальной сердцевине холма и которая вела в огромную естественную пещеру Евнухи-стражи шли впереди и сзади, хотя Инэвера не чувствовала угрозы на пути к месту своей силы. Она ослепла без костей и не могла предвидеть опасность, но постоит за себя, даже если ее охрану минует безумный убийца или приблудный алагай.
Наконец она достигла большой каменной двери, и стражи встали по бокам, а Инэвера достала из поясного кошеля единственный ключ. Тот был подделкой и провернулся с бессмысленным щелчком, но едва рука приблизилась к замку, на ее браслете разогрелись позолоченные хора – их метки соответствовали костям, заключенным в запорах, и тяжелые болты отошли. Даже если искушенный в метках вор разгадает трюк, он не сумеет подделать браслет, с которым Инэвера не расставалась. Дверь, хоть и весила тонну, бесшумно отворилась при касании и так же плавно за нею закрылась.
Инэвера углубилась в проходы, не знающие света Эверама. Она не брала с собой лампу, но венчик из тонких меченых золотых монет на челе слегка потеплел и открыл ее чувства для окружающей магии. Сила бездны гудела в стенах и плавала в воздухе, как дым, и озаряла дорогу светом не хуже дневного.
Инэвера не боялась темной силы. Наоборот – купалась в ней. Эверам создал Ала, и мощь глубин – тоже творение Его рук. Прислужники Най пользуются магией источника, но они ей не хозяева. Рисование меток – искусство, благодаря которому можно выкрасть эту силу, вернуть ее себе и поставить на службу Эвераму.
Она плыла по коридорам, пока не достигла специальной отметины на скальной стене, где опустилась на колени, отодвинула камень и вынула из тайника инструменты, мешочек для хора и обработанные кости убитого Ахманом князя подземников – последние светились ярче всех, с какими ей приходилось иметь дело.
Ахман не считал, что умертвил отца демонов Алагай Ка, но тварь, несомненно, была его отродьем и обладала могуществом, которое не вполне понимала даже Инэвера. Демон запросто высосал магию из ее хора, оставил ей пепел взамен связующих с Эверамом предметов.
Но Инэвера, хотя и ослепла, не стала тратить время на слезы и бесстрашно принялась вырезать по этим костям. Ее мастерство десятикратно возросло с той поры, когда она была обрученной, и теперь Дамаджах отчетливо видела в меточном свете дела своих рук. Она уже восстановила три кости из семи, новые хора оказались намного мощнее утраченных. О если бы они хотя бы частично вернули ей зрение и сделали ее как бы «одноглазой»! Но для гармонии необходимо семь костей, и они бесполезны, если набор не полный.

Солнце входило в зенит, когда Инэвера покинула Палату Теней и вернулась во дворец. Мелан и Асави ждали ее перед тронным залом. Они чинно встали позади, тогда как шарумы с поклоном распахнули двери.
– Что слышно? – негромко спросила Инэвера.
– Избавитель открывает совет, Дамаджах, – ответила Асави. – Ты пропустила лишь церемонию.
Инэвера кивнула. Так и задумывалось, дабы избежать придворных формальностей с долгим перечислением деяний и нудным молебном. Дамаджах выше таких вещей, и ей место в Палате Теней до тех пор, пока могущество не восстановится полностью. Той, кто напрямую общается с Эверамом, молитвы не нужны.
Она скользнула взглядом по мешочкам с хора своих спутниц. Поведали ли им кости о слепоте их Дамаджах? Мелан и Асави много лет служили ей верой и правдой, но оставались красийками. Уловят слабость – и воспользуются ею, как поступила бы и она. На миг Инэвера задумалась: не отобрать ли кости у них или у нижестоящих невест, чтобы вернуть себе видение, пока не закончит новый набор?
Она покачала головой. Это в ее власти, но оскорбление будет чрезмерным. Она может с тем же успехом потребовать отдать ей руку. Нужно верить, что Эверам не уведомит их о ее слабости, если только она не утратила Его расположения, а после примирения с Ахманом это маловероятно.
Она вдохнула, и обрела центр, и вошла в двери.
Тронный зал, как обычно, полнился людьми. Двенадцать Дамаджи, советников Избавителя, собрались на возвышении справа. Их возглавляли вожди двух сильнейших племен: зять Ахмана Ашан от Каджи и престарелый однорукий Альэверак от Маджах. В свою очередь, при каждом Дамаджи состояли вторые сыновья Ахмана от невест-дама’тинг – за исключением Ашана, ему прислуживали двое: сын Инэверы Асом и ее племянник Асукаджи.
Ахман пообещал вверить племя Каджи сыну Ашана, хотя этим оставил ни с чем Асома, второго по старшинству среди семидесяти трех Ахмановых сыновей.
Но кузены не враждовали. Напротив, они, совершеннолетние, делили подушку еще со времен учебы в Шарик Хора.
Инэверу не волновали их любовные утехи, но она пришла в бешенство, когда Асом вздумал жениться на своей кузине Ашии, чтобы та родила ему сына, чего не мог сделать ее брат. Инэвере было больно отдавать землепашцу Аманвах, но это лучше, чем разрешить Ахману выдать ее за Асукаджи и тем усугубить инцест с нелепой целью упрочить уже нерушимую связь с Ашаном.
На левой половине возвышения сидели двенадцать дамаджи’тинг под предводительством Кевы. Этим женщинам, как и Дамаджи, прислуживали наследницы: Мелан от Каджи и жены-дама’тинг Ахмана от остальных племен. Обе группы – орудия Инэверы, и если Дамаджи громко пререкались между собой, дамаджи’тинг стояли молча.
Хасик нес пост при дверях и щелкнул каблуками при виде Инэверы. Он гулко ударил металлическим навершием меченого копья в мраморный пол:
– Дамаджах!
Инэвера не удостоила взглядом мужнина телохранителя. От его копья пали сотни алагай, и он приходился ей зятем, будучи женатым на никчемной сестре Ахмана Ханье. Но именно Хасик избил ее возлюбленного той судьбоносной ночью в Лабиринте. Ахман поставил его на колени, но он все равно немногим отличался от животного. Он не осмеливался тронуть младшую сестру Избавителя, обращался с ней только нежнейшим образом. Но в остальном – не развился выше привычки получать удовольствие, причиняя боль остальным. Хасик был по-своему полезен, но не заслуживал ее взгляда, за исключением случаев, когда она поручала ему какое-то дело.
Все встрепенулись, как стая птиц, и повернулись к ней с единым поклоном. Дамаджи хищно следили за ней, но она, игнорируя их, встретилась глазами с Ахманом и не отводила взор все время, пока шествовала через зал. И покачивала бедрами, как в постельной пляске. Из-за прозрачных шелков казалось, будто она ласкает всех присутствующих на пути к мужу.
Пройдя мимо Дамаджи, она уловила смесь вожделения и ненависти и подавила улыбку. Их достаточно унижала надобность преклониться перед женщиной, но похоть, которую она возбуждала, еще хуже. Она знала, что многие Дамаджи нашли себе похожих на нее наложниц и наслаждались властью над ними. Инэвера втайне поощряла это поветрие – благодаря ему она только сильнее завораживала их.
– Мать, – почтительно поклонился Джайан.
Ее первенец ждал у подножия возвышения, облаченный в черное одеяние воина и белый тюрбан шарум ка.
– Сын, – кивнула Инэвера с улыбкой, хотя и удивилась его присутствию.
Джайан не выносил ни политики, ни духовенства. Он объявил своим дворцом земледельческий особняк и выстроил новый Трон копий, где постоянно заседал с шарумами. Что бы она ни думала о Джайане, он превратился в отличного первого бойца.
Двумя ступенями ниже Ахмана, слева от него, стоял на коленях жирный хаффит Аббан, одетый в красивые цветастые шелка и, как всегда, готовый нашептывать шар’дама ка в ухо. Многих его присутствие раздражало, однако после ряда унизительных расправ над недовольными никто не смел возразить Избавителю.
Со своей стороны, Инэвера сочла советы Аббана более осмысленными, чем чьи-либо другие, но это лишь сильнее насторожило ее. Ахман порой презирал Аббана и в то же время доверял ему. Если увечный хаффит сочтет нужным, он запросто заменит мудрый совет на подлый. Кости ни разу не сказали ничего внятного о его мотивах, и Инэвера обоснованно в нем сомневалась.
Она склонилась под ветром этой мысли и пропустила ее поверх себя. В свое время она разберется с хаффитом. Инэвера вновь подняла взгляд на Ахмана.
Муж привез из Красии Трон черепов, водрузил его на семиступенчатый помост и восседал на нем. И выглядел несомненным шар’дама ка. Корону Каджи носил так же непринужденно, как обычные смертные – старый и выцветший тюрбан. Он превратил непобедимое Копье Каджи в продолжение руки и делал им даже случайные жесты. Каждое его слово становилось благословением и приказом.
Но добавилось и новое: меченый шелковый плащ, подаренный ему при знакомстве северной шлюхой. У Инэверы раздулись ноздри, и она сделала вдох, обратившись в пальму.
Плащ красив, этого не отнять. Белоснежный, с сотнями вышитых серебром меток, которые оживали в ночи, а взгляды алагай соскальзывали с носителя, как вода с промасленной ткани. Такой же силой обладал легендарный Плащ Каджи, сотканный самой Дамаджах, но время не пощадило его, и в саркофаге, где обнаружили Копье Избавителя, остались только истлевшие лохмотья.
Ахман поглаживал шелк, как возлюбленную, и сам факт, что плащ покрывал его плечи, о многом сказал присутствующим. Открыто надев подарок Лиши, Ахман сообщил не только о том, что она осталась его суженой, но и о ее связи с Небесами.
«Которая была и у меня», – горестно подумала Инэвера. Она чувствовала себя голой без гадальных костей, а не из-за прозрачных шелков.
Тем не менее ослепительно улыбнулась мужу, бесстыдно скользнула к нему на колени и откинула покрывало, дабы поцеловаться, при этом изогнулась так, что их действо увидели все. Ахман привык к этим выходкам, но ему всегда становилось неловко. Она быстро оставила его в покое и перешла на подушки, разложенные справа от Трона. На ходу перехватила взгляд Ахмана. Он был исполнен не похоти, а уважения.
«Запомни это, хаффит, – подумала Инэвера. – Ты попытался пробраться в мою постель при помощи северной шлюхи, но ее больше нет». Она поправила прическу, незаметно настроила серьгу, чтобы слышать вкрадчивые речи Аббана.
– Сколь преуспел ты, сын мой, в наборе войска? – осведомился Ахман.
– Неплохо, – ответил Джайан. – Мы увеличили гарнизоны во внутреннем и внешнем городах и начали организовывать дозоры.
– Отлично, – похвалил Ахман.
– Но это потребовало расходов, – продолжил Джайан. – На мобилизацию и экипировку деревенских чинов, чтобы поспеть к Ущербу.
– То есть на украшение его дворца, – тихо уточнил Аббан. – Средств от военных податей, которые собрал шарум ка, более чем достаточно.
– Сколько? – спросил у сына Ахман.
– Мне нужно двадцать миллионов драки, – ответил тот и помедлил. – Лучше тридцать.
– Борода Эверама!.. – пробормотал Аббан и потер висок.
Дамаджи возбужденно загудели, и Инэвера не могла их винить. Сумма возмутительна.
– А у меня столько есть? – негромко спросил Ахман.
– Можно поднять норму выплавки и переплавить сокровища землепашцев, а также увеличить выработку на твоих золотых приисках, – ответил Аббан, – но ты, по-моему, совершишь глупость, если дашь мальчику хоть медяк без полного отчета о том, на что пошли военные подати и как будут потрачены новые средства.
– Я не могу так обойтись с сыном, – возмутился Ахман.
– Возлюбленный мой, хаффит прав, – вмешалась Инэвера. – Джайан не знает цены деньгам. Если ты ему дашь, он через две недели попросит еще.
Ахман вздохнул. Сам он неважно разбирался в финансах, но доверял советникам.
– Очень хорошо, – повернулся к Джайану. – Как только твой хаффит предоставит Аббану полный отчет о том, как ты израсходовал налоговые средства, с обоснованием твоей просьбы о дополнительных.
Джайан застыл, лишь беззвучно шевелил губами.
– Я помогу тебе, брат, – подал голос Асом. – Ты лучше управляешься с копьем, чем с пером.
– Помощь от пуш’тинга нужна мне не больше, чем от хаффита, – рыкнул Джайан.
Асом не попался на крючок и с чопорной улыбкой поклонился:
– Как тебе угодно.
Ему не причиталось ничего, но ни для кого не секрет, что оба старших сына Ахмана метят в наследники и всегда рады подрезать друг друга в глазах отца.
Между тем Асом не раз предлагал отцу восстановить для него должность андраха. Ахман до сих пор отказывал в этой чести. Асом моложе всех андрахов, существовавших за последнюю четверть века, и назначение на этот пост возвысит его над братом.
Джайан был вздорен, тогда так Асом – осмотрителен; вспыльчив там, где Асом оставался спокойным и говорил вкрадчиво; груб в случаях, в которых Асом проявлял деликатность. Если Асом возвысится – прольется кровь и многие Дамаджи поддержат Джайана. Шарум ка подчинен совету Дамаджи. Андрах им руководит. Одно дело – получать приказы от Ахмана, и совершенно другое – повиноваться дама, который всего лишь год как расстался с бидо.
– Отец, тебе доставят мои счетные книги, – обещал Джайан и свирепо глянул на младшего брата.
Своего завена. 

Глава 17
Завен

326–329 П. В. 

«Он услышит голос из прошлого и встретится со своим завеном».
Инэвера долго обдумывала расклад. Некоторые пророческие символы были недвусмысленны и понятны независимо от контекста. Большинство – нет. Инэвера смыслила в расшифровке больше, чем любая другая женщина, но даже ее алагай хора скорее запутали, нежели просветили.
«Завен» представлял собой древний символ, который с годами оброс многими смыслами, и ни одним не стоило пренебрегать. Он соответствовал слову «брат» и с тем же успехом – словам «соперник», «противник», «заклятый враг». Люди называли завенами тех членов других племен, которые занимали равное им место в общественной иерархии, но Эверам отнес это слово и к Най.
Но кто мог стать завеном для Ахмана? У него нет ни родных, ни даже двоюродных братьев, а его аджин’палом был Хасик, которого он уже знал. Не нарождается ли второй Избавитель, способный бросить ему вызов? Или он встретит на Ала представителя Най? Алагай сильнее в Ущерб, и сказано, что Алагай Ка восстанет с седьмого уровня бездны. Может, этой ночью князь демонов пожалует в Лабиринт?
Инэвера глубоко вздохнула, позволила тревоге и страху пронестись над нею как ветер и сохранила безмятежность.
Но даже в умиротворяющем ритме дыхания ее беспокоила вторая часть предсказания. Что за голос из прошлого Ахмана и почему она ничего о нем не знает?
«Прошлое оживает, когда настает пора рассчитаться с долгами» – так учил Эведжах’тинг. Инэвера вспомнила ночь, когда в шатер дама’тинг вошли Соли и Касаад, и не смогла не согласиться.
Долги выплачиваются в первый день Ущерба перед рассветом. Тогда же исполняются клятвы. Шарумам выдают жалованье и отсылают домой, а сыновей отпускают из шараджей к родным.
Инэвера отложила кости и принялась дышать, пока не обрела центр, после чего плавно поднялась и направилась в опочивальню, где спал Ахман. Обычно он возвращался во дворец, когда Лабиринт очищался от алагай – как правило, за несколько часов до рассвета. Он проспит допоздна и встанет ближе к обеду.
Однако в Ущерб он просыпался на заре – стремился подольше побыть с сыновьями.
Инэвера выскользнула из одеяния и прилегла на подушки, чтобы его разбудить.

Инэвера прислонилась к мраморной колонне и наблюдала за Ахманом, Джайаном и Асомом. Старшие мальчики особо приближены к отцу, и он стоял с ними посреди помещения перед подвешенным учебным чучелом, показывал, как бить копьем, и давал урок шарусака.
Ее сестры-жены, разумеется, были тут же, при сыновьях. Они расположились на коленях по кругу маленьким войском, готовым обратить оружие и внутрь круга, и вовне. Инэвера взяла обычай именовать дживах сен «сестренками», как обращалась к ней Кеневах. Им, призванным править своими племенами, не нравилось такое умаление, но возразить не смели. Наступил Ущерб, и перед большой трапезой Ахман поочередно уделит внимание всем женам и сыновьям.
– Шарум ка буду я! – крикнул Джайан и ударил копьем чучело.
Инэвера грустно взглянула на своего первенца, ныне двенадцатилетнего. Когда-то он был весел и жив. Не так умен, как его брат Асом, но достаточно любознателен. Три года в шарадже выжгли из него всю незаурядность, заменили мертвящим взглядом грубого, безмозглого животного, который свойствен всем шарумам. Взглядом, что созерцал жизнь и смерть и предпочитал последнюю. Джайан был первым в боевой подготовке, но не справлялся с простыми текстами и примерами, которые младший на год Асом давно освоил. Джайану лучше удавалось подтираться бумагой, чем разбирать написанные на ней слова.
Инэвера вздохнула. Вот бы Ахман разрешил отдать сына в дама, но нет, муж хотел исключительно сыновей-шарумов. Белое дозволялось только вторым сыновьям. Остальных отправляли в шарадж.
Но она не смогла упрекнуть его, видя, с какой любовью он занимается с мальчиками.
Словно прочитав ее мысли, Ахман обернулся и встретился с нею взглядом:
– Мне будет приятно, если и дочери начнут возвращаться домой на Ущерб.
«Чтобы ты израсходовал их, как мелочь, на недостойных мужчин», – подумала Инэвера, но лишь качнула головой.
– Нельзя мешать их обучению, муж мой. У най’дама’тинг… строгий Ханну Паш.
Она и правда муштровала их с рождения.
– Не могут же все они стать дама’тинг, – возразил Ахман. – Мне нужны дочери, которых можно выдать за верных людей.
– И выдашь, – пообещала Инэвера. – Дочерей, которых никто не посмеет обидеть, и преданных тебе больше, чем мужьям.
– А Эвераму в первую очередь, – буркнул Ахман.
«И прежде всего тебе», – услышала она голос Кеневах.
– Разумеется.
Со стороны стражи послышался шум, и вошел Ашан. Личный дама шарум ка редко показывался на Ущерб, поскольку проводил службы и раздавал благословения. С ним прибыл Асукаджи и сразу направился к Асому. Они казались больше родными, чем двоюродными братьями, – более похожими, чем Асом и Джайан.
Ашан поклонился:
– Шарум ка, кай’шарумы просят тебя разобраться в одном деле.
Инэвера напряглась. Вот оно.
Она встала, намереваясь сопровождать Ахмана, тот поднял брови, но не остановил ее – да и не мог. Они покинули дворец и по огромной каменной лестнице спустились во двор, который выходил на тренировочную площадку шарумов. Вдали находился Шарик Хора, а по бокам тянулись племенные шатры.
У подножия лестницы, еще в пределах дворца, стояли два человека, окруженные шарумами и дама. Один – хаффит, крайне тучный и разодетый в цветные шелка пестрее, чем наложница. Он носил бурый жилет и шапочку хаффита, но рубаха и шаровары были из яркого разноцветного шелка, а шапочка обмотана тюрбаном из красного с драгоценным камнем посередине. Пояс и шлепанцы – из змеиной кожи. Он опирался на костыль из слоновой кости с ложем в форме верблюда, утвердившись подмышкой между горбами.
Второй был северным чином в заношенной, выгоревшей одежде, которая достаточно пропиталась пылью и грязью, чтобы ее приняли за бурую, хаффитскую, но он держал копье – предмет, запрещенный хаффитам, – и не выказывал ни капли почтения, которым проникся бы любой здравомыслящий хаффит при таком скоплении воинов. Вестник из краев землепашцев. Инэвера встречала таких на базаре, но ни с одним не говорила.
Она следила за Ахманом, при виде хаффита в его глазах мелькнуло узнавание.
Голос из прошлого.
Инэвера всмотрелась в лицо пришельца. Ее взору пришлось проникнуть за толстые щеки и многие годы, но наконец она вспомнила мальчика, который давным-давно приволок Ахмана в шатер дама’тинг. Мальчик и сам очутился там через несколько лет и ушел с хромотой, которую дама’тинг сочли, по всей вероятности, неизлечимой. Аббан, сына Чабина – торговца, что продавал кузи ее отцу. Достаточная причина его невзлюбить.
– С чего ты взял, что вправе стоять здесь среди мужчин? – осведомился Джардир.
Инэверу удивил его злобный тон. Возможно, его прошлому предстояло не заплатить, а взыскать долг. Зачем еще хаффиту являться во дворец первого бойца и рисковать навлечь на себя гнев?
– Прошу прощения, о великий. – Аббан упал на четвереньки и прижался лбом к земле.
– Погляди на себя! – громыхнул Джардир. – Одеваешься как женщина и выставляешь напоказ свое грязное богатство, словно оно не оскорбляет всего, во что мы верим. Напрасно я тебя вытащил.
«Вытащил?» Инэвера не понимала, о чем речь.
– Нижайше прошу меня простить, повелитель. Я не хотел тебя оскорбить. Я всего лишь переводчик.
– Переводчик? – Ахман поднял взгляд и впервые заметил северянина. – Чин?
Джардир повернулся к Ашану:
– Ты позвал меня сюда, чтобы поговорить с чином?
– Выслушай его, – настоял Ашан. – Сам поймешь.
Ахман долго рассматривал землепашца, после чего пожал плечами.
– Говори, и поскорее, – сказал он Аббану. – Твое присутствие меня оскорбляет.
– Это Арлен асу Джеф ам’Тюк ам’Брук, – ответил Аббан, указав на вестника. – Он прибыл из Форта Райзон, что на севере, приветствует тебя и просит дозволения сражаться сегодня ночью на алагай’шарак вместе с мужами Красии.
Ахман опешил, и Инэвера тоже испытала потрясение. Северянин, желающий сражаться, подобен рыбе, что просит поплавать в горячем песке.
Мужчины заспорили, уважить ли эту просьбу, но Инэвера в итоге вмешалась.
– Муж мой, – тихо сказала она, коснувшись руки Ахмана. – Если чин хочет сражаться в Лабиринте как шарум, нужно предсказать его судьбу.

Инэвера привела землепашца в гадальную палату. Ахман настоял на своем присутствии, и она не нашла предлога отказать. Муж уловил ее интерес к чужаку, а если северянин и правда его завен – ощутил, вероятно, и это.
– Протяни руку, Арлен, сын Джефа, – приказал Ахман северянину, когда она обнажила нож.
Чин нахмурился, но не колеблясь закатал рукав.
«Отважен», – подумала Инэвера и сделала надрез. Казалось, кости загудели в горсти, когда она встряхнула их и метнула.
Она прочла ответ, и по ее хребту пробежал озноб.
Нет…
Большим пальцем она надавила на рану чина. Тот заворчал, но не оказал сопротивления. Инэвера смочила кости кровью, бросила их вторично.
И в третий раз.
Судьба Арлена асу Джефа ам’Тюка ам’Брука открылась ей и не изменилась с первого броска. Инэвера сбилась со счета, гадая воинам, но после Ахмана не видела ничего подобного.
«Неужели Избавитель?»
Она глянула на землепашца. Смотреть особо не на что: не коротышка и не рослый, песочные волосы и голое, как у хаффита, лицо. Не урод, но и не такой красавец, как Ахман.
Однако глаза его подобны мужниным, и те же вероятности вились вокруг него, как мошкара подле лампы, – варианты будущего, где его нарекали Избавителем, где он становился мучеником, или погибал в одиночестве, или терпел поражение и приводил человечество к вымиранию.
«Если бы я могла набирать мужей, как Ахман – жен».
Она оценивала вероятности, но в итоге поняла, что это бесполезно. Ее силы не безграничны, и даже дама’тинг не может взять себе двух смертных мужей. Границы вместят лишь одного. При всем потенциале землепашцу не стать вождем ее народа, и двух таких людей, на юге и севере, тоже не должно быть. Двоим не хватит места. Они разорвут территорию на куски и в итоге проиграют Шарак Ка.
«А значит, должен остаться Ахман».
– Пусть сражается. – Она отложила кости и промокнула сочившийся кровью разрез.
Нанесла мазь, перевязала рану чистой тряпицей и припрятала окровавленную.
Ахман и чин покинули палату, и она услышала, как муж принялся выкрикивать команды. Инэвера опустилась на колени, снова вынула кости и отжала на них пропитанную кровью ткань.
«Как Ахману забрать силу сына Джефа себе?» – спросила она и метнула.
«Когда завен обретет силу, он поделится тайной с верными друзьями, но умрет до того, как отдаст».
Инэвера быстро убрала кости в мешочек, вскочила на ноги и вышла из гадальной палаты. Ахман собрался на тренировочную площадку. Она поймала его за руку.
– Этот чин поможет тебе стать шар’дама ка, – прошептала она. – Прими его как брата, но держи на расстоянии копья. Однажды придется убить его, чтобы тебя признали Избавителем.

Той же ночью в городе объявили тревогу, ей вторили дребезжание колокольчиков и женские крики по всему Подземному городу. Первую стену проломили.
Это было немыслимо. Неслыханно.
И тем не менее наступил Ущерб, а кости сказали, что Ахман встретится с завеном. Может, землепашец убил его? А вдруг они имели в виду не землепашца? Что, если Алагай Ка и впрямь поднялся из бездны, а Ахман в этот миг стоит перед ним? Готов ли он, если сегодня началась Шарак Ка?
Наутро показалось, что так и есть, и Ахман был готов. Скальный демон снес большие врата, перебил десятки воинов и расчистил путь для сотен алагай. В истории Копья Пустыни такого еще не случалось; размах катастрофы был столь велик, что у самых отважных стыла в жилах кровь.
Но Ахман отбил нападение, запечатал врата и спас бессчетное количество воинов. На пару с землепашцем он схватился со скальным демоном на полу Лабиринта и запер его для солнца. Но тому повезло, и он сбежал.
Однако цена оказалась высока. За ночь полегло свыше трети красийских воинов, а демон, как выяснилось, был личным врагом землепашца. Андрах потребовал его смерти, и Ахман поставил на кон свою репутацию в открытом противостоянии с вождем, назвал землепашца Пар’чином, смелым чужестранцем. Северянин спасся, а Ахман сохранил голову на плечах только благодаря широкой поддержке шарумов и главных дама.
– Мне нужно добыть еще крови Пар’чина, – сказала Инэвера.
– Запросто! – рассмеялся Ахман. – Пар’чин часто проливает кровь в Лабиринте, но это всегда обходится дорого алагай.
На следующий раз он принес ей тряпку, так щедро пропитанную кровью землепашца, что хватило на целый фиал. Инэвера прикрепила к многослойному темному донышку частицу хора и поставила холодовую метку, чтобы сохранить содержимое.

В ночь, когда Пар’чин принес Копье, Инэвера лично подала ему чай. Ахман не поверил глазам, но ей хотелось подобраться к древней вещи как можно ближе. Землепашец ничего не сказал о происхождении Копья изумленным шарумам, но Ахману признался, что нашел его в развалинах священного города Анох-Сан.
Тяжелые шторы трапезной задернули наглухо, а Инэвера надела меченый браслет. С тех пор как она в последний раз подавала чай, прошли годы, но отточенный ритуал впечатался ей в память еще в бытность най’дама’тинг, и она смогла сосредоточиться на Копье. В свете Эверама оно сверкало, как солнце, – мощь, возможная лишь при сердцевине из демоновой кости. Красота сотен взаимосвязанных меток неописуема, а такого металла Инэвера в жизни не видела.
– Это честь для меня, дама’тинг, – произнес Пар’чин, когда она нагнулась, чтобы наполнить его чашку.
Его красийский был безупречен, манеры безукоризненны. В улыбке не таилось коварства. Либо он заправский вор и мастер лицедейства, либо не знает, как поступает ее народ с осквернителями гробниц.
– Это честь для нас, Пар’чин, – возразила Инэвера. – Ты первый северянин, который приложил свое копье к нашим.
«И осмеливается смотреть нам в глаза, пытаясь у нас же его похитить», – добавила она про себя.
И снова посмотрела на Копье. Ее одолевало желание изучить его как положено, но дама’тинг недвусмысленно запрещалось прикасаться к оружию. Великая ирония, ибо это Копье, несомненно, изготовила одна из них.
Не было уже сомнений и в том, что это подлинное санитское изделие с начинкой из кости демона. Независимо от происхождения, Копье будет жалить алагай так, как не разило никакое другое за тысячелетия. Но в стародавние времена у шар’дама ка было много подобного оружия, он раздавал его сыновьям и военачальникам Каджи. Что же это – одно из многих копий или настоящее Копье Каджи, изготовленное из священного металла самой Дамаджах? Есть только один способ проверить.
Ей хватило легчайшего мановения руки, чтобы зацепиться за острие шелковым рукавом. Когда она выпрямилась, Копье потянулось за ней и вспороло материю.
Инэвера ахнула и расплескала чай, притворившись, будто споткнулась. Шарумы, что стояли на коленях вокруг низкого стола, отвели взоры, как бы не замечая ее оплошности, но Пар’чин проворно поймал одной рукой чайник и поддержал ее другой.
– Благодарю, Пар’чин. – Инэвера взглянула на откатившееся Копье и увидела, что хотела.
По древку тянулся тонкий, почти незримый шов. Его не удалось бы разглядеть без меточного зрения. Шов остался после того, как древняя Дамаджах обмотала сердечник тонким листом священного металла.
Пар’чин вернул Копье Каджи.

– Сегодня ночью. – Инэвера взволнованно расхаживала взад и вперед.
Она знала, что Пар’чин обретет силу, но случившееся превзошло ее самые безумные фантазии.
– Я давно жду. Убей его и забери Копье. На рассвете ты объявишь себя шар’дама ка и через месяц будешь править всей Красней.
Она уже составляла план его возвышения. Андрах постарается остановить его или убить, но шарумы больше верны Джардиру. Если воины увидят, что Ахман убивает демонов на полу Лабиринта, они повалят за ним гуртом, начиная с самых обязанных.
– Нет, – ответил Ахман.
Инэвера не сразу поняла смысл.
– Кревах и Шарах сразу примут тебя, – рассуждала она, – но с Каджи и Маджах придется повозиться… Что? – Она повернулась к нему. – Предсказание…
– К Най предсказание! – отрезал Ахман. – Я не стану убивать друга, что бы тебе ни сказали кости демонов. Не стану грабить его. Я шарум ка, а не тать в ночи.
Гнев, охвативший Инэверу, оказался слишком сильным даже для нее, чтобы согнуться. Звук пощечины эхом отразился от каменных стен.
– Глупец – вот ты кто! Сегодняшняя ночь – развилка, на которой возможное становится неизбежным. К рассвету одного из вас объявят Избавителем. Тебе решать кого – шарум ка Копья Пустыни или кладбищенского вора с севера.
– Мне надоели твои предсказания и развилки – твои и других дама’тинг! – рявкнул Ахман. – Это всего лишь догадки, при помощи которых вы помыкаете мужчинами. Но я не предам друга ради тебя, и плевать, что ты видела в своих меченых кусках дерьма алагай!
Инэвере почудилось, что рушится все, что она строила больше двадцати лет. Неужели она зашла так далеко лишь для того, чтобы ее придурковатому супругу не хватило мужества убить человека, который осквернил усыпальницу Каджи? Издав пронзительный вопль, она замахнулась снова, но Ахман перехватил и завел вверх ее руку. Она секунду боролась, но он оказался намного сильнее.
– Не вынуждай причинять тебе боль, – предостерег Ахман.
Он еще и посмел угрожать? Его слова привели Инэверу в чувство. Многочисленные уроки Энкидо научили ее лишать противника силы одним касанием. Она извернулась, напрягла пальцы и нарушила ток энергии в его плече. Рука повисла, и Инэвера высвободилась, отступила на шаг, оправила одежду и вдохом восстановила свой центр.
– Ты по-прежнему считаешь дама’тинг беззащитными, муж мой, хотя кому, как не тебе, знать, что это не так!
Она взяла его обездвиженную руку, вытянула ее, надавила на плечевую точку и починила энергетический канал.
– Ты не вор, просто вернешь то, что принадлежит тебе по праву.
– Мне? – переспросил Ахман.
– Кто из вас вор? Чин, который ограбил гробницу Каджи, или ты, потомок Избавителя, что вернул украденное?
– А если это не Копье Каджи?
Инэвера скрестила руки на груди:
– Это Копье Каджи. Ты понял, едва увидел, и всегда знал, что этот день настанет. Я никогда не скрывала от тебя твою судьбу.
Джардир промолчал, и ей стало ясно, что она берет верх. Инэвера коснулась его руки:
– Хочешь, я отравлю его чай? Он умрет быстро и легко.
– Нет! – с криком отпрянул Ахман. – Вечно ты предлагаешь самый бесчестный путь! Пар’чин не хаффит, его нельзя убивать, как собаку! Он заслуживает смерти воина.
«Готов», – подумала Инэвера.
– Так подари ему смерть, пока не начался алагай’шарак и никто не знает о силе Копья.
Но Ахман покачал головой, и Инэвера поняла, что он не отступится.
– Если я должен его убить, то убью в Лабиринте.

Утром торжествующий Ахман вернулся во дворец шарум ка и высоко воздел Копье Каджи, чтобы видели все. Шарумы ликовали, а дама смотрели во все глаза – кто в религиозном трепете, кто с ужасом. Их мир очутился на пороге необратимых перемен, и это понял даже недалекий.
Но хотя Ахман казался гордым и бесстрашным вождем, взгляд у него был затравленный. Его окружала толпа военачальников и льстецов, но Инэвера поняла острую необходимость поговорить наедине. Она подала знак сестренкам. Ни один мужчина не посмеет препятствовать дама’тинг, и одиннадцать дживах сен образовали вокруг Ахмана непроницаемое кольцо, отрезали ото всех и направили в покои, где не подслушает никто.
– Что произошло? – требовательно спросила Инэвера. – Пар’чин…
– Мертв, – перебил ее Ахман. – Я поразил его Копьем промеж глаз и оставил тело в барханах, вдали от городских стен.
– Хвала Эвераму, – выдохнула она и расслабила мышцы, напряжения в которых даже не осознавала.
Кости и те не знали наверняка, убьет ли он друга.
А это было убийство, несмотря на ее медовые речи, которыми она подсластила предательство. Землепашец – нечестивый кладбищенский вор, но он не ведал истин Эверама, а Инэвера сама разорила бы гробницу Каджи, если бы знала, где та находится и что скрывает. И уже посоветовала Ахману вернуться туда как можно скорее.
Она положила руку ему на плечо:
– Я сожалею о твоей утрате, муж мой. Он был человеком чести.
Ахман резко высвободился:
– Что ты знаешь о чести?
Он сорвался с места и устремился в маленький храм Эверама, где молился отдельно от всех. Инэвера не пошла за ним, но настроила серьгу и задышала глубоко, когда услышала мужнины всхлипывания.
Избавитель ли Ахман? Если такой человек не рождается, а создается, откуда ей знать, добилась ли она успеха, пока он не умертвил мать демонов, Алагай’тинг Ка?
Разумеется, Инэвера торила ему пути, как могла, но, если Избавитель существует, им не может оказаться никто иной. Он превосходно выдержал все испытания, а Копье, хоть и отнято силой, все-таки попало к нему волею судьбы. Любой другой человек умертвил бы землепашца не задумываясь, но Ахман все равно оплакивает предательство, невзирая на свои положение и власть.
Упустил бы он этот случай без ее приказа? А если бы она его вовсе не встретила? Будь он сильным, но неграмотным животным-расистом из тех, что штампуют в Каджи’шарадже, сумел бы подружиться с Пар’чином и убить его, когда подоспела пора? Есть ли в Ахмане нечто божественное, благодаря чему он смог бы пробиться во власть, сколь бы ни было низким его положение?
Она не знала.

– Сегодня, – сказал Ахман, когда Инэвера помогла ему облечься в броню.
Прошло почти полгода с тех пор, как он забрал Копье и расчистил себе путь во дворец андраха. Он взял бы город и раньше, если бы захотел устроить кровопролитие, но Ахман предпочел ждать, чтобы люди перешли к нему сами, и с каждым днем прибывали все новые.
– Сейчас у нас больше людей во дворце, чем у него, – сообщил Ахман. – На рассвете они отворят ворота, убьют последних шарумов, которые цепляются за старое. К полудню я воссяду на Трон черепов. Когда все уляжется, вышлю гонца за тобой и твоими дживах сен.
Инэвера кивнула, будто узнала великую новость, хотя подслушала тайные совещания с высшими командирами и подтвердила его выводы при помощи костей. После того как Ахман завладел Копьем, у нее не осталось особых дел. Она выпестовала в нем завоевателя и вождя, а он, как птица с небесами, сжился с этой ролью.
Ахман удалился к своим людям, и Инэвера призвала сестренок. Они сняли с нее белые шелка, и она шагнула в горячую ванну, где ждали Эвералия и Таладжа, готовые оттереть ее кожу и сделать массаж с благовонными маслами.
– Принеси мои красные шелка для постельных плясок, – велела она Кеве, и та бросилась исполнять.
– Умно, – улыбнулась Белина. – Ты наденешь их под белое, чтобы быстрее отметить возвышение нашего мужа.
Инэвера запрокинула голову и расхохоталась:
– О, сестренка! Я больше никогда не оденусь в белое.

Инэвера возлежала на подушках подле Трона черепов Шарик Хора. Теперь их дворцом сделался сам храм костей павших героев, и в нем жила древняя магия. Не такая наглядная, как та, что заключалась в демоновых костях, но не менее мощная. Чтобы украсить это место, миллионы мужчин гордо приняли смерть, и их духи соединились с камнями.
Незримое присутствие предков распаляло ее, и она лежала на ложе из шелковых подушек в просвечивающих шелках. Шаровары с продольными разрезами были перехвачены на лодыжках золоченой тесьмой и при движении демонстрировали обнаженную плоть. Лиф представлял собой длинную полосу шелка, которая едва прикрывала груди. Он завязывался между лопатками простым узлом; концы завязок свободно сбегали по рукам и крепились к золотым браслетам. Волосы намаслены и тоже стянуты золоченой тесьмой.
Но и в этом скрывалась сила. Ахман терпеть не мог, когда жена появлялась в таком виде, но еще больше не любил, когда ему напоминали прилюдно, что даже власть шар’дама ка не безгранична. Поэтому он притворялся, будто решил сам так одеть жену.
Это важный урок, и она, если не ошиблась в предположении, преподаст его снова. Перед ними стояли Кадживах, Ашан, Аймисандра, Хошвах и Ханья, а также племянницы Ахмана Ашия, Шанвах и Сиквах.
– Святой Избавитель, Ханну Паш призвал моего сына Асукаджи одеться в белое, – говорил Ашан, – но моя дочь Ашия, твоя кровь, получила от дама’тинг черное. Это оскорбление.
– Ты должен холить и лелеять дочерей, Ашан, – ответил Ахман. – Если они входят во дворец дама’тинг, ты, может статься, их больше не увидишь. Нет никакого бесчестия в том, чтобы быть даль’тинг. – Он указал на Кадживах.
Ашан глубоко поклонился женщине:
– Святая мать, я не хотел проявить неуважение.
Кадживах отвесила ответный поклон:
– Я не сочла твои слова неуважением, Дамаджи. – Она повернулась к сыну, и, хотя тот сидел семью ступенями выше, со стороны показалось, будто мать взглянула свысока.
– В даль’тинг нет ничего позорного, сын мой, зато есть бремя. Бремя, которое я и твои сестры несли годами. Примешь ли ты закон в защиту мужа, что бьет дитя, в жилах которого течет твоя кровь?
Ахман поворотился к Инэвере, но она опередила его, не дав открыть рот.
– Кости не призывали их. – Ее слова прозвучали тихо, слышно ему одному, благодаря тому что она сидела подле него на возвышении. – Ты сделаешь шарумом калеку?
Ахман насупился, но тоже ответил негромко:
– Хочешь сказать, мои племянницы не лучше калек?
Инэвера помотала головой:
– Я говорю, что они предназначены для другого. Для величия, возлюбленный, не обязательно принимать сан. Ты знаешь по себе. Если хочешь, я заберу девочек во дворец дама’тинг и обучу их так же, как обучали в Шарик Хора тебя.
Ахман секунду смотрел на нее, после чего кивнул и повернулся к остальным:
– Девочек заберут во дворец дама’тинг в качестве даль’тинг и там обучат. Они станут кай’тинг, когда выйдут замуж, наденут к черным платками и одеждам белые покрывала, их с этого дня будут носить и мои сестры с матерью. Любой мужчина, который ударит не только дама’тинг, но и кай’тинг, лишится либо провинившейся конечности, либо жизни.
– Избавитель… – начал Ашан.
Ахман оборвал его легким взмахом Копья:
– Ашан, я сказал свое слово.
Униженный Дамаджи отступил, и Инэвера встала. Ударила в ладоши и потерла руки, взирая на трех девочек – еще таких молодых и покладистых. Правду сказать, она понятия не имела, что с ними делать, но такое случалось.
«Сажай семена, какие имеешь, – сказано в Эведжах’тинг, – ибо они могут принести неожиданные плоды».
Инэвера вывела девочек из большой палаты через личный выход. На пороге уже ждали Кева с Энкидо, которые благодаря отменной акустике слышали каждое слово.
– Девочек нужно по четыре часа в день учить грамоте, пению и постельным пляскам, – сказала Инэвера Кеве. – На остальные двадцать они поступят в распоряжение Энкидо.
Ашия ахнула, Шанвах вцепилась в нее. Сиквах заплакала.
Инэвера не обратила на них внимания, обратилась к евнуху:
– Сделай из них что-нибудь толковое.

Глава 18
Напряженная встреча

Лето 333 П. В. 
11 зорь до новолуния 

Едва показалась знакомая окраина Лощины, желудок Лиши успокоился. Хорошо быть дома. Селения беженцев, каждое на своей великой метке, сливались воедино с невероятной скоростью.
Но вот раздался окрик, и караван резко остановился. Лиша высунулась из окна и увидела на границе центральной великой метки отряд «деревянных солдат». Пятьдесят всадников на боевых конях перекрыли дорогу. Их лакированные деревянные доспехи сверкали на солнце. Шорох в кустах на обочине выдал лучников, одетых легче – в кожу; каждый натянул тетиву и держал еще две стрелы наготове.
Позади солдат стояли сотни лесорубов, кое-кто с копьями, остальные – с орудиями своего изначального труда. Некоторых Лиша узнала. Большинство – нет.
– Что это значит? – крикнул Каваль.
И Лиша поняла, что кретин потянулся за копьем. Она распахнула настежь дверцу кареты, бросилась бежать со всех ног и в итоге растянулась во весь рост. В страхе на миг схватилась за живот, но стиснула зубы и оттолкнулась от земли.
– Госпожа Лиша! – вскричала Уонда и спрыгнула с лошади. Лиша встала прежде, чем подбежала девушка, и отмахнулась. Как она и ожидала, все красийцы взялись за копья, тогда как лучники казались готовыми сбить их наземь, а уж потом расспросить.
– Уберите копья! – завопила она.
Ее крик не усиливала магия хора, но Лише достался от матери еще один дар – громовой голос. Все взоры обратились к ней. Никто и не подумал разоружиться.
– Кто ты такая, чтобы командовать солдатами графа Тамоса? – осведомился верховой.
Он восседал на ладном скакуне, в отличие от других, которые довольствовались откормленными энджирскими рысаками, а его плащ крепился золотой цепью. Шлем украшала капитанская кисточка.
– Я госпожа Лиша Свиток, травница Лощины Избавителя, – ответила Лиша, – и я буду признательна, если меня не заставят зашивать раны, нанесенные слишком ретивыми мужами, у которых чешутся руки пустить стрелу.
– Лесорубовой Лощины, – поправил капитан. – И вы опоздали. Ваш песчаный вестник прибыл неделю назад и не сказал, что вы приведете за собой половину красийской армии.
Каваль фыркнул:
– Будь на дороге сотая часть армии Избавителя, ты бы, мальчик, свалился с лошади от грохота наших шагов.
Капитан оскалил зубы, и Лиша метнулась вперед, вклинилась между ними:
– Придержи язык, наставник, и не позорь мой приезд.
Гаред и Уонда встали с боков: Уонда – пешая, а Гаред – на своем гарроне-тяжеловесе возвышался над самыми рослыми всадниками. «Деревянные солдаты» зашептались. Слава Гареда обогнала его и в очередной раз подтвердила правоту ее матери. Лише отчаянно захотелось изгнать из головы вид их обоих, совокупляющихся, как собаки.
– Кто ты такой, забери тебя Недра? – обратился к капитану Гаред. Гнев великана был почти осязаем. – Не надо наставлять копья на меня и моих спутников, которые пролили за эту землю кровь. Лучше опусти, пока их не забили тебе в задницу.
– Господин Лесоруб, вы не в том положении, чтобы грозиться, – улыбнулся капитан. – Вы больше здесь не командуете.
– Че?.. – Гаред сунул пальцы в рот и резко свистнул.
Лесорубы, что маячили за «деревянными солдатами», мигом рассредоточились и двинулись вокруг воинов графа. Во главе их стояли Даг и Меррем Мясники, а в фургоне Лиша увидела другие знакомые лица – Седого Йона, Томма Клина с сыновьями, Эвина Лесоруба с огромным волкодавом.
Лесорубы не стали угрожать, незачем. Самый низкорослый из них на голову выше любого графского прислужника. Скисли даже всадники. Тень же ростом чуть ли не с лошадь, кони заржали и встали на дыбы, когда он проследовал мимо. Если тварь вымахает еще больше, Эвин скоро пересядет с коня на нее.
«Деревянные солдаты» заколебались, поглядели на своего капитана в ожидании распоряжений. Но было поздно, их окружили, а капитана отрезали от отряда.
Среди деревьев нарисовались новые лесорубы, и тетивы расслабились под их свирепыми взглядами. Даг и Меррем подошли к Гареду и отсалютовали.
– Так че ты там вякнул? – самодовольно повторил Гаред.
Лицо капитана увяло, но он встряхнул головой и восстановил самообладание. Воздел руку и подал замысловатыми жестами серию команд. Его люди с облегчением опустили копья, но сохранили готовность по первому знаку вскинуть их снова.
Солдат спешился, снял шлем и коротко поклонился Лише:
– Я сквайр Гамон, капитан графской гвардии. Нам приказано сопроводить вас к его светлости.
– И для этого понадобилось семьдесят человек, капитан Гамон? – спросила Лиша. – Неужели в сердце Лощины стало настолько опасно?
– Вам нечего бояться, госпожа, – ответил Гамон, – но, по приказу графа Тамоса, в город не войдет ни один вооруженный красиец.
– Скорее Най меня заберет, – прорычал по-красийски Каваль.
Лиша повернулась к нему и вскинула брови.
– Прости, госпожа, – произнес наставник, – но мое Копье – дар самого Избавителя, и я не сдам его придурковатому чи’шаруму из землепашцев.
– Сдашь, – возразил Гамон, – иначе у нас есть приказ забрать его силой, кто бы ни стоял на пути.
Он посмотрел на Гареда и Лишу.
– Здесь вас больше, но у графа тысяча «деревянных солдат». Хочешь пролить кровь из-за желания его светлости оградить свой народ от записных захватчиков?
Лиша потерла висок.
– Если его цель такова, как ты говоришь, то он забавно ее обозначил. – Она встряхнула головой. – Нет, этого не случится. – Лиша повернулась к Кавалю. – Наставник, ты сдашь оружие не ему, а мне.
– Боюсь, госпожа, так не пойдет, – подал голос Гамон.
Лиша взглянула на него исподлобья:
– Они безоружны, капитан. Не бери подземника за рога.
Гамон открыл рот, но не издал ни звука. Лишу устроил такой ответ. Она вновь обратилась к Кавалю:
– Забери у своих людей копья – у даль’– и кай’шарумов одинаково, сложи под мою карету. Даю слово, их вернут, когда вы покинете Лощину.
Каваль замялся, глянул через плечо.
– Не ищи дама’тинг, – прошипела Лиша по-красийски. – Ахман приставил тебя ко мне, а не к ней. Делай, как сказано. Живо.
Наставник скривился, но отвесил поклон и повиновался. Забрал у воинов оружие и спрятал его подальше. Ножи, несомненно, остались, а у Колива припасено еще много чего другого, но больше испытывать честь красийцев не следовало. Если она или капитан Гамон попробуют сделать обыск, крови не избежать.
Из толпы выступила Дарси. Она обошлась без реверанса, вместо этого так стиснула Лишу в объятиях, что чуть не вышибла из нее дух.
– Ты не представляешь, как я рада твоему возвращению!
Лиша тоже обняла ее и вспомнила, как она раздражала когдато Дарси. Перемена была не в новинку, но она не уставала дивиться.
– Итак, капитан, – произнесла Лиша, – если вы потрудитесь проводить нас к его светлости, я побеседую с ним с великой охотой.
Тот кивнул, надел шлем и снова сел на коня. Лесорубы разомкнули кольцо и пропустили его к солдатам, но не ушли, и Лиша почувствовала себя в безопасности – ощущение, которого не испытывала уже месяцы. Славно быть дома!
Дарси забрала вожжи у кучера-красийца, и тот спрыгнул, чтобы они с Лишей заняли скамью и поговорили наедине. Караван возобновил движение. Уонда ехала верхом, держалась рядом, а Гаред направил гаррона к лесорубам, желая посовещаться.
– Ты получила мое последнее письмо? – спросила Дарси. – Ответа не было.
Лиша покачала головой:
– Мы ехали не одну неделю. Должно быть, разминулись с вестником. Что тут творилось? Я знала, что Тамосу захочется поиграть мускулами, когда мы вернемся, но вооруженного приема не ожидала. Дело плохо?
Дарси помотала головой:
– Скорее герцог был милостив к Лощине. С людьми обходился по справедливости и наладил постоянные поставки продовольствия с севера. Его мастера потрудились на славу, застраивали новые великие метки и предоставляли людям кров. Новый рачитель во многом такой же. Построже Джоны, но народ принял его неплохо. Все идет своим чередом, и через год мы станем больше Энджирса.
– Неудивительно, – кивнула Лиша. – Герцог поступил смело, когда сразу взял да и пожаловал ему Лощину, и даже с тысячей человек он все равно в меньшинстве. Лучше не злить нас, пока не укрепится как следует. Ему понадобится вся его добрая воля, когда вернется Меченый.
Дарси откашлялась:
– Об этом я и написала. Он уже две недели как вернулся. Но он… изменился.
Лиша ответила острым взглядом:
– В чем именно?
– Называет себя Арленом Тюком, – проворчала Дарси, – а рясу рачителя сменил на обычное платье. Говорит, что родом из какого-то Тиббетс-Брука. Это городишко в заднице мира, где-то в Милне.
– Честное слово? – Лиша почувствовала, что на ее лице расплывается широченная улыбка.
Значит, Арлен все-таки схватился со своими демонами и снова обрел себя? Она подумала об их неуклюжем прощании – о том, как сильно желала его ухода и какое, невзирая на это, спокойствие испытала в заключительном объятии.
– Да я свидетельница! Но это еще не все. Теперь он… силен.
Лиша взглянула на нее:
– Дарси, он всегда был силен. Метки…
– Нет, я говорю о большем, – перебила ее Дарси. – В первую ночь по его возвращении демон распорол Эйда Лесоруба, как свинью. Я была там и приготовилась отпустить его к Создателю. Ничем не могла помочь. И ты не сумела бы. Но Меченый провел рукой – и раны затянулись у меня на глазах. Энд пришел в себя, а на другой день ходил себе как ни в чем не бывало.
– Только провел рукой? – переспросила Лиша. – И меток на Энде не рисовал ихором?
– Конечно нет! – ужаснулась Дарси. – В какую больную голову придет лить ихор возле раны?
– Забудь. Он просто повел рукой или рисовал в воздухе метки?
Дарси ненадолго задумалась:
– Возможно, и рисовал, но я таких не знаю.
Лиша кивнула:
– Я хочу поговорить с Эндом.
– Поговори с половиной города. На следующий день он явился в лазарет и вычистил его. Лечить, почитай, стало некого.
– Создатель!.. – пробормотала Лиша.
В Даре Эверама она узнала кое-какие секреты лечения магией хора, но ни о чем подобном не слышала. Мозговой демон, с которым схватились они с Инэверой, рисовал в воздухе метки, но она не смогла повторить их даже с демоновым рогом в руке. Откуда набирался сил Арлен? Он, видно, расходовал немыслимое количество магии.
– Ага, – согласилась Дарси. – И еще он каждую ночь уходил в поселения беженцев, где занимался тем же самым. Повсюду рассказывают о тех, кто был при смерти и ожил. Но он продолжает твердить, что никакой не Избавитель, да только ему верят все меньше. Ночь, да я сама начинаю думать, что это он.
Лиша нахмурилась:
– А как ведет себя граф?
– Так же, как с Гаредом только что. Попытался чуток надавить и был поставлен на место. Меченый не противостоит Тамосу открыто, но любому дураку ясно, что он загнал графа и нового рачителя в стойло, а они тщательно выбирают слова, когда появляются на публике.
Лиша потерла ноющий висок, мечтая, чтобы Арлен очутился рядом и вылечил ее, как всех в Лощине.
– Что-нибудь еще?
– В прошлое новолуние он завалил смышленого демона, – сказала Дарси. – Эта тварь пробирается в голову и командует другими подземниками, что твой генерал. Меченый, покуда луна не скрылась, заставил всех изготовить головные повязки с метками.
Она вынула ленту, Лиша взяла ее, изучила мозговую – такую же, как те, что она разносила по хуторам по дороге домой.
Она кивнула:
– Это все?
Дарси покачала головой и понизила голос:
– Он не один.
Ломота превратилась в колющую боль. Дарси не уточнила, но тоном сказала «все».
– Дану?
– Привез с собой девицу, – подтвердила Дарси. – Ренну Таннер. Говорит, она с его родины, из Брука.
Дарси помедлила, вперила взгляд в далекую точку. Ее голос упал.
– Сказал, что они сговорены.
Дарси продолжила смотреть в никуда, дожидаясь реакции Лиши. В Лощине все шептались о том, как в битве за нее Арлен ворвался в Праведный дом, выкрикивая ее имя, когда решил, что Лиша в опасности. Судачили о том, как он впервые появился в ее обществе и был вхож в ее хижину в любое время суток. Шептались и строили домыслы. Не секрет, что весь поселок молился об их союзе и удивлялся, почему они тянут. Лиша и сама недоумевала.
Она осознала, что задерживает дыхание, и заставила себя выдохнуть. С ее стороны огорчаться нелепо. Она давно перестала ждать Арлена и начала искать другие партии. Ночь, да ее утренняя тошнота подтверждала, сколь далеко она зашла. И все же она хотела его. Ответь он взаимностью, отдалась бы без малейшего колебания.
Но он не ответил. Заявил, что проклят. Что он не может завести семью, ибо его кровь испорчена магией демонов. Странно, но после этого она полюбила его еще сильнее под впечатлением столь благородной, горделивой жертвы. И чувствовала себя слабачкой за то, что, невзирая на это, искала чужих объятий.
Но было ли его слово честным? Спустя какие-то месяцы он отрекся от любовного воздержания и сговорился с другой. Неужели все его речи – притворство? Лиша задрожала от гнева. Как он смеет? Решил, что она настолько слаба и так по нему сохнет, что не вынесет правды? Что нужно подсластить лекарство, когда он ее отверг? Трус!
Все это пронеслось в голове, но Лиша достаточно насмотрелась на дама’тинг и не выдала себя лицом.
– Это славно, – наконец выдавила она. – Он заслуживает счастья, а хорошая женщина поможет ему обрести под ногами почву.
– Только не эта, – буркнула Дарси.
Лиша недоуменно посмотрела на нее, но богатырка потерла горло и уточнять не стала.
К удивлению Лиши, они направились не на Кладбище Подземников, а в другую область великой метки. Она гадала, куда именно, пока не показалась цитадель Тамоса.
Форт еще строился, но огромный палисад уже готов. Просмоленные бревна плотно стянуты, будучи достаточно толстыми и высокими для патрулирования с арбалетами, а также снабжены бойницами для стрельбы из укрытия.
Ворота распахнулись и явили ее взору внутренний двор, где мог разместиться весь караван и место еще останется. Когда солдаты махнули им: «Заходите», стало ясно, что Тамос так и запланировал – собрать всех за стенами и запереть ворота. Лиша с тревогой подумала, что красийцы, если войдут, останутся там навсегда. Ей отлично известно, что все они одновременно заложники и шпионы, спокойно отданные Ахманом в знак честных намерений, но она собиралась обходиться с ними как со всеми прочими, чтобы наглядно показать великодушие своего народа.
И сомневалась, что граф Тамос поступит так же. До сих пор он демонстрировал благожелательность, но его задача очевидна: взять под контроль Лощину, выведать секреты истребления демонов и отграничить Энджирс от Красии в песках. Пустынный народ не жаловали при дворе. После нападения на Райзон – заслуженно, но нагнетание вражды – последнее, что нужно сейчас. Ахман, если дать ему повод, сокрушит и Лощину, и сам Энджирс.
– Останови карету, – велела она Дарси, и та мгновенно повиновалась.
Караван замер с ними. Лиша спустилась и отворила дверцу.
Элона высунулась, оценила графскую цитадель. И негромко присвистнула.
– Принц не терял времени последние месяцы. Он женат?
Лиша вздохнула. Ей было по-прежнему тошно смотреть на мать.
– Надеюсь, что нет. При дворе сплетничают, что он заваливает каждую молодку, которая состроит глазки.
– Он просто еще не нашел подходящей, чтобы чуток вскружила ему голову, – заметила Элона.
– Мама, я же сказала – молодку. Ты вряд ли подойдешь.
– Эй, не смей так разговаривать с матерью! – подал голос Эрни.
Лиша посмотрела на него, и ей захотелось выть. Он даже сейчас ее защищает. Узнал бы о Гареде – и тогда бы ничего не изменилось. Ночь, да он небось знает. В том, что касалось жены, Эрни был не таким дураком, каким слыл, но Элона не ошибалась в его мужестве.
Лиша прикинулась, будто не слышит.
– Сейчас я отправлюсь на аудиенцию к его светлости и поручу лесорубам проводить вас домой. Когда окажетесь на месте, подальше от чужих глаз, заберите красийские копья и спрячьте в бумажной лавке. Там, где никто не найдет.
Эрни слегка опешил, но Элона и Лиша никак на это не отреагировали, и он кивнул:
– Я знаю куда. У меня есть мочильный чан с двойным дном.
– Да неужели? – поразилась Лиша. – И зачем он тебе, позволь полюбопытствовать?
Эрни улыбнулся:
– Чтобы пронырливые девицы не шныряли, где не надо, и не отравились химикатами для производства бумаги.
– Я пятнадцать лет смешивала и похуже, – напомнила Лиша.
– Да, – согласился Эрни. – Но у меня не было повода рассекретиться. – Он воздел палец. – А ты, юная сударыня, узнаешь мои тайны, когда я сочту нужным, и не раньше. И следи за языком, если хочешь услышать, где спрятано золото.
– Он не блефует, – буркнула Элона. – Я прожила с ним почти тридцать лет и до сих пор не имею понятия.
К ним подъехал капитан Гамон.
– Граф ждет, – сказал он нетерпеливо. – Почему задержка?
К нему частично вернулась былая спесь, поскольку он очутился в графской крепости и под прикрытием арбалетчиков.
– Я отсылаю родителей домой на время общения с его светлостью, – ответила Лиша. – А караван пусть передохнет.
– Он может сделать это в цитадели. Все подготовлено. Внутри безопаснее.
– А здесь какая опасность? – удивилась Лиша.
– Многие новые подданные его светлости родом с юга и не забывают, что эти люди сделали с их домами, – напомнил Гамой.
– Я понимаю, но они гости, а не пленники.
Она обратилась к подоспевшим Гареду и лесорубам:
– Права ли я, надеясь, что лесорубы примирятся с отрядом безоружных красийцев?
– Не волнуйся, девонька. – Седой Ион похлопал по ладони топорищем. – Любой твердолобый, который затеет бучу, пожалеет об этом.
Было жутко слышать старческий голос из уст мужчины в расцвете сил. Лиша уже какое-то время следила, как убывают годы Иона, но не видела его месяцы, и резкая перемена слегка ее напугала. Седина большей частью исчезла, и он тянул скорее на сорок, нежели на семьдесят.
– Ага, – подхватил Даг. – Мы присмотрим.
Гамой покачал головой:
– В королевской грамоте поименно указаны вы, господин Мясник и ваша жена, а также капитан Лесоруб, мастер Тракт и сударыня Лесоруб. – Он указал на Уонду.
– Я? – опешила Уонда. – Зачем я понадобилась графу?
– Никак не могу знать, – насмешливо ответил Гамон.
Энджирцы предоставили женщинам больше прав, чем красийцы, но ненамного. Они не поощряли участия женщин в политике и военных делах. Лиша собралась выпалить желчный ответ, но ее опередил Гаред.
– Полегче, – прорычал он. – Она перебила подземников поболе, чем весь твой карликовый отряд.
Брови Гамона взлетели домиком, и он напрягся. Здесь, в цитадели, «деревянных солдат» больше, но лесорубы все прибывали. Он поджал губы и промолчал.
Гаред хрюкнул и обратился к Иону:
– Следи за караваном, пока мы будем внутри. Не трогать, но и не уходить. Особо присматривай за теми, кто в черном.
– Ладно, мальчишечка, – кивнул Ион. – Не переживай.
Вскоре появился Рожер. По красийскому обычаю, Аманвах следовала на шаг позади, а на шаг за нею – Каваль, Колив и Энкидо; еще в одном шаге за ними шла Шамавах.
– А где Сиквах? – спросила Лиша. – В добром ли она здравии?
Аманвах покачала головой и прицокнула языком.
– Ты думаешь, что знаешь наши обычаи, госпожа Свиток, но в твоих познаниях имеется пробел, если полагаешь, что мужчина приведет ко двору дживах сен.
Аманвах, как всегда, говорила заносчиво, но Лиша уловила затаенную злость. Она поклонилась:
– Я не хотела тебя оскорбить.
Аманвах не ответила.
– Тебя его светлость не звал, – заявил ей капитан Гамой. – Можешь подождать во дворе со своими язычниками.
Аманвах пронзила его взглядом и на миг утратила от такой грубости непринужденность дама’тинг. Каваль с Энкидо напряглись, но она подала им знак успокоиться.
– Мой отец – Ахман асу Хошкамин ам’Джардир ам’Каджи. Шар’дама ка и Избавитель, который объединит человечество. Он тяжело оскорбится от известия, что какой-то князек оставил меня преть на подушках.
– Хоть сам Создатель, мне нет до этого дела, – отрезал Гамой. – Ты будешь ждать, пока не позовут.
Казалось, тонкие брови Аманвах вот-вот сольются воедино, но она не стала спорить.
Лиша поняла, что ситуация ухудшается, и повернулась к Эвину, который рассеянно поглаживал по спине волкодава. В холке тот был ростом почти с нее. В юности она недолюбливала Эвина за эгоизм, жестокость и манеру ни с кем не считаться, но приход Меченого изменил его, как и многих других.
– Эвин, будь любезен, проводи моих родителей домой.
Эвин кивнул и вспрыгнул на место кучера. Тень протрусил к карете, и лошади заржали от страха, натянули поводья и стали на дыбы.
Эвин пронзительно свистнул:
– Тень! Ищи Каллена!
Волкодав громогласно гавкнул и сорвался с места. Эвин дернул поводья, усмиряя лошадей, потом хлестнул, и карета тронулась. Лиша и другие вошли в ворота, а караван остался под зорким присмотром лесорубов и «деревянных солдат».
Графскую крепость как таковую еще не достроили, но заложили фундамент и возвели отдельные части дворца, которые уже действовали. У главного входа выстроился отряд «деревянных солдат» с копьями и щитами наготове.
Лиша подалась к Гареду и понизила голос:
– Гаред, если граф пожалует тебе мундир и титул, не соглашайся сразу.
– Почему? – Гаред не счел нужным говорить тихо.
– Потому что заложишь наше войско, болван. – Рожер подошел с другого бока и тоже высказался негромко, чтобы никто не услышал.
Гаред обратил на жонглера свирепый взгляд:
– Я и для тебя потешный бугай? Меченый наказал мне присматривать за тобой, Рожер, пока его нет. Я поклялся солнцем и пообещал исполнить. Заступал дорогу демонам, красийцам и одному Создателю ведомо кому еще!
Он вдруг надвинулся, и Рожер, меньший ростом и еще секунду назад напыщенный, отпрянул, устрашенный.
– Но он не наказывал кормиться твоим дерьмом, и ты распоясался. Я понимаю так: раз он в городе, мое слово сдержано и делу конец. Теперь берегись, увечная мелочь! Знаешь, что будет, если еще раз назовешь меня болваном? Зубы выбью! – Он облизнул два пальца и поднял повыше, ловя на них солнце, что сияло над графскими стенами. – Клянусь солнцем.
– Гаред, – осторожно заговорила Лиша, а Рожер оцепенел. – Ты совершенно правильно злишься. Мы принимали тебя как нечто само собой разумеющееся, и я, со своей стороны, прошу прощения. Иногда я виню тебя в том, что моя жизнь пошла наперекосяк, но если говорить откровенно, то ты не совершил ничего такого, чего не делали миллионы других парней. Я прощаю тебя. Ты много раз искупил вину.
– Так оно и есть, провалиться мне в Недра, – буркнул Гаред.
– Но Рожер говорит дело, – продолжила Лиша. – Позволить графу присвоить тебе титул все равно что назвать лесорубов частью энджирской армии.
– А разве это не так? – пожал плечами Гаред. – Вы думаете, я слепой, но мне сдается, вы забыли, на чьей мы стороне. Любитесь с красийцами и забываете, кто помог нам в минуту нужды.
– Уж точно не герцог Райнбек, побери меня Недра, – сказал Рожер.
– Это понятно, – кивнул Гаред. – Нам помог Избавитель. Сегодня Меченый разрешает графу править Лощиной, и меня это вполне устраивает. Завтра он прикажет срубить графу голову, и я срублю.
– И все лесорубы с тобой заодно, – с отвращением отозвалась Лиша.
– Да. Они идут за мной, Лиша. А не за тобой. – Он кивнул на Рожера. – И не за мальчишкой-скрипачом. Вы можете идти собирать травы и играть кадриль. Люди это поняли.
– Помоги нам Создатель, – пробормотала Лиша, когда он отвернулся и устремился вперед.

– Лощина изменилась, пока вы странствовали, госпожа.
Тамос занял массивный трон, что стоял на возвышении в дальнем конце зала для приемов. Стены и высокий потолок, еще не достроенные, местами представляли собой голые доски и балки, обернутые плотной парусиной. Дышалось трудно от пыли и запаха бетунной смеси, который Лиша воспринимала острее из-за головной боли. Под ногами хрустели свежие опилки. Тем не менее зал поражал размерами и обещал превратиться в нечто сногсшибательное.
Граф оделся в согласии с властным положением. Он был при полном доспехе, копье – под рукой. Безукоризненно ухоженная бородка подчеркивала красивую линию челюсти, талия узка, а плечи широки. Он выглядел поистине благородным воином. Рядом стоял слуга, держал графские шлем и щит, как будто его господина могли в любую минуту призвать на бой.
Одесную Тамоса находился рачитель Хейс – человек, которого месяцы назад посулила Арейн. Она сказала, что он искренен в вере и справедлив, но в душе энджирец.
Мать-герцогиня заправляла всеми делами энджирцев с их ведома и без оного. Лиша лично убедилась в могуществе этой женщины во время последнего посещения двора. Герцога и старших принцев держал в узде ее первый министр Джансон, но Лиша давно заподозрила, что младший подчиняется непосредственно ей.
В тот раз Арейн пообещала прислать Тамоса и солдат, но умолчала, что сделает его графом.
«Мне следовало предвидеть этот ход, – подумала Лиша. – Она снова оставила меня в дурах даже после того, как распекла и посоветовала поспевать за танцем».
Перед троном за маленькой конторкой устроился лорд Артер, он держал перо, перед ним лежала раскрытая счетная книга и стояла полная чернильница. Капитан Гамон встал слева, расправил плечи и упер копье в пол. Позади него виднелся пехотинец со шлемом и щитом.
– Похоже, что изрядно, ваша светлость, – присела в реверансе Лиша. – Обычно мы не целимся в наших граждан из луков, когда они возвращаются из странствия.
– Наши граждане не имели обычая отправляться во вражеское гнездо без разрешения короны, – ответил Тамос.
– Наверное, потому, что раньше у нас и не имелось врагов. В моем городе находилось пятьдесят красийских воинов, за которыми стояла армия, и я сделала все, чтобы сохранить мой народ целым и невредимым. У нас не было времени ждать ответа короны, а городской устав всяко не запрещает мне ездить, куда захочу.
Тамос вздохнул:
– В Лощине привыкли жить по-своему, госпожа. Это неплохо, когда вас хватает только на несколько караванов древесины в год, но все изменилось. Отныне повелитель Лощины и всех ее окрестностей – я. Ваш городской совет подчинен мне, и никому другому. Я могу подтереться вашим уставом.
Лиша улыбнулась:
– Поступайте, как вам угодно, ваша светлость, но не удивляйтесь, если местные жители воспримут это болезненно.
– Угрожаете, госпожа? – осведомился Тамос. – После того как Трон плюща откликнулся на вашу мольбу о помощи: продовольствии, строителях, метчиках и солдатах, нужных для беженцев и защиты от красийцев?
– Не угрожаю ничуть, – возразила Лиша. – Мы благодарны за помощь и признательны его милости за оказанное внимание. Я только советую.
– А что вы «посоветуете» мне насчет отряда вражеских солдат, который привели за собой? Почему бы мне не арестовать и не казнить их всех до единого?
– Я видела красийское войско. Истребление моего эскорта, отряженного со мною из добрых побуждений, чтобы охранять нас в пути и наладить общение между нашими народами, будет равнозначно объявлению войны, в которой нам не победить.
– Вы глупы, если думаете, что мы уступим им хотя бы дюйм земли, – проскрежетал Тамос.
Лиша кивнула:
– Именно поэтому вам следует улыбаться и выигрывать время, пока Лощина не закрепится на ней. Будьте любезны с нашими гостями. Покажите, что наши порядки хороши и мы тоже сильны.
Тамос покачал головой:
– Я не потерплю, чтобы красийские шпионы жили и свободно разгуливали по великим меткам Лощины.
– И не терпите, – пожала плечами Лиша. – А я разрешу им остаться на моей земле.
– На вашей земле? – переспросил Тамос.
– Ваш отец, герцог Райнбек Второй, пожаловал Вруне тысячу акров родовой земли, – улыбнулась она. – Насколько я понимаю, это был дар за пособие при рождении вашей светлости.
Тамос побагровел, и Лиша позволила своей улыбке угаснуть.
– Перед смертью Вруна завещала эту землю мне. Я нарочно оставила все акры за пределами великой метки.
– Земля, на которой стоит хижина Дарси? – спросил Тамос. – Вы сомневаетесь в моей искренности, когда я предлагаю этим людям перейти под защиту стен, и взамен предлагаете им непомеченную территорию?
– Там безопаснее, чем кажется, ваша светлость, – заверила Лиша. – Без копий их слишком мало, чтобы причинить серьезные неприятности, тем более в сопровождении жен и детей. Красийцы привезли подарки и товары на продажу и пообещали большее. Позволь им заняться делом и пошли к ним в ответ собственных торговцев-шпионов. Если войны не избежать, лучше задержать ее, пока мы не вооружимся и не изучим наших врагов.
Тамос согнал с лица досаду и расслабил плечи:
– Мать предупредила, чего от вас ждать.
– Мать-герцогиня хорошо меня знает, – улыбнулась Лиша. – Полагаю, она в добром здравии?
Тамос на миг просветлел:
– Не так бодра, как когда-то, но, думаю, она всех нас переживет.
– Да, некоторых женщин слишком тянет умереть, когда дела еще недоделаны.
– Мать шлет свои лучшие пожелания, – продолжил Тамос. – И дары.
– Дары?
– В первую очередь главное. – Тамос перевел взгляд на Гареда. – Гаред Лесоруб?
Гаред шагнул вперед:
– Да, ваш-светлость?
Артер взял с конторки свиток, сломал печать, развернул его и прочел:
– «Гаред Лесоруб, сын Стива из поселения Лесорубова Лощина, именем его милости герцога Райнбека Третьего, носителя короны плюща, протектора Лесной крепости и герцога Энджирского, отныне, в год триста тридцать третий после Возвращения, ты призван и востребован в звании капитана лесорубов на службу его милости, а также пожалован титулом сквайра при дворе. Ты получишь область Лощины для надзора и обложения податью на содержание твоих домочадцев и будешь подчиняться только его светлости лорду Тамосу, маршалу „деревянных солдат“». Принимаешь ли ты сию честь и берешь ли на себя сей долг?
Гаред расплылся в улыбке:
– Капитан, ага? Сквайр?
– Не принимай, – процедила Лиша.
Титул не имел смысла. Гаред и так уже вождь лесорубов. Все это лишь хитрость, чтобы заставить его присягнуть короне и признать лесорубов не самостоятельным воинством, а частью армии Райнбека.
– Не волнуйся, – хохотнул Гаред. – Не буду.
Он посмотрел на графа:
– Благодарствую по-любому, ваш-светлость, но лесорубов в Лощине куда больше, чем «деревянных солдат».
Все напряглись. Рука Тамоса нащупала древко копья.
– И что же вы желаете этим сказать, господин Лесоруб?
Гаред выставил подбородок и указал на Гамона:
– Провалиться мне в Недра, если соглашусь на то же звание, что у этого козла. Хочу быть генералом. И… ну там бароном или кем-нибудь вроде.
Гамон ощерился, но Тамос кивнул:
– Да будет так.
Лиша прикрыла лицо ладонью, висок вновь запульсировал болью.
– Болван, – прошептал Рожер так, что услышала только она.
Гаред послал Лише торжествующую улыбку, выступил вперед и опустился на колено. Тамос возложил на могучее плечо лесоруба острие копья. Шагнул и рачитель Хейс, он держал в руках книгу в истертом, но красивом кожаном переплете, украшенном золотым листом.
– Сын мой, положи правую руку на Канон.
Гаред закрыл глаза и повиновался.
– Присягаешь ли ты на верность его светлости графу Лощины Тамосу, обещаешь подчиняться ему и, никому другому, отныне и до скончания дней?
– Ага, – отозвался Гаред.
– Клянешься ли ты, – продолжил Хейс, – блюсти его закон, справедливо судить твоих подданных – народ Лесорубовой Лощины – и сокрушать ее недругов?
– Ага, – произнес Гаред. – Последнее – дважды.
Тамос мрачно улыбнулся:
– Властью, данной мне моим братом герцогом Райнбеком, носителем короны плюща, протектором Лесной крепости и повелителем всего Энджирса, нарекаю тебя генералом лесорубов Гаредом, бароном Лесорубовой Лощины. Можешь встать.
Гаред поднялся на ноги и остался выше графа, несмотря на то что Тамос стоял на возвышении. Граф указал на мясников.
– Вас обеспечат формой и доспехами. После аудиенции будьте любезны переговорить с вашими командирами и подготовить войска к смотру. Мясники справились с назначением большинства младших офицеров, но ты, разумеется, можешь изменить их решение, если сочтешь необходимым. – Он дал понять тоном, что это прескверная мысль.
– Ага, – кивнул Гаред, протягивая руку. – Благодарствую.
Тамос уставился на его руку, как будто Гаред ею только что подтерся, но повел плечами и все же пожал:
– Не сомневаюсь, что вы прославите Трон плюща, генерал Лесоруб.
Гаред широко улыбнулся:
– «Генерал Лесоруб»! Мне нравится.
– Итак, генерал, – продолжил Тамос, буркнув невнятное, – как вы оцениваете красийскую армию?
– Большая, Лиша правильно говорит, но разбросанная, – ответил Гаред. – В конце концов они доберутся досюда, но это займет время. Успеем подготовиться.
– Значит, вы согласны с госпожой Лишей в том, что нужно позволить им свободно расхаживать по Лощине?
Гаред встряхнул головой:
– Я, понятное дело, за ними пригляжу. Но я повидал их в бою с подземниками, и нельзя отрицать, что сноровки у них поболе, чем у наших. Они прислали людей, которые научат нас особым приемам. По мне, так глупо их не впустить.
– Очень хорошо, – согласился Тамос. – Велите вашим людям отвести караван во владения госпожи Лиши. Выставите на границе часовых. Тренируйтесь с шарумами, но не спускайте с них глаз и к каждому приставьте двоих.
– Троих, мы и сами сообразили, – отозвался Гаред.
Тамос кивнул:
– Действуйте как знаете, генерал.

«Почему я постоянно влипаю в истории?» – подумал Рожер.
Но выбора не было, пришлось говорить. Провалиться ему в Недра, если он поселится на заднем дворе у Лиши, когда у Смитта ждет прекрасная комната.
Рожер громко откашлялся, и взоры обратились к нему.
– Что будет с моими женами? Можно им хотя бы остаться в городе?
– Ваш языческий брак ничего не значит здесь, – отрезал рачитель Хейс. – Иметь больше одной жены – мерзость. Создатель подобного не признает.
Рожер пожал плечами:
– Не значит для вас, рачитель, а для меня, провалиться мне в Недра, ничего не значит ваше мнение. Я дал брачные обеты.
– А непризнание союза смертельно оскорбит красийцев, – добавила Лиша.
Хейс был готов возмутиться, но Тамос подал ему знак замолчать.
– В Энджирсе у вас будет одна жена, господин Тракт. Выбирайте. Если хотите, чтобы в ваших покоях жил и грел вам постель кто-то еще, слуги не зададут вопросов.
– В покоях? – переспросил Рожер. – Слуги?
Тамос кивнул:
– Я предлагаю вам служить мне, как ваш мастер служил моему брату стать королевским герольдом Лощины.
Рожер сохранил маску жонглера, хотя изумился бы меньше, соверши Тамос кульбит и запой песню. Он помнил благословенные времена, когда Аррик был герольдом герцога Райнбека. Золото и вино текли одинаково, а они с Рожером щеголяли в лучших шелках и замше. Придворные кланялись Аррику как равному, а его голос напитывался могуществом трона и разносился по городам и весям. У них имелись роскошные апартаменты в личном дворце герцога, а заодно и доступ в его личный бордель. Аррик проводил там чуть ли не каждую ночь, оставляя юного Рожера на попечение дам, когда бывал в отъезде, пьян или у женщины.
Иными словами, почти каждую ночь.
Но все рухнуло в мгновение ока, когда пьяный Райнбек завалился в постель своей любимой шлюхи, где заснул Рожер. Герцог находился в невменяемом состоянии. Он не заметил разницы, сорвал с Рожера одежду и легко преодолел его сопротивление.
– Изображаешь недотрогу, лапочка? – осведомился герцог, язык у него заплетался, сам он дышал спиртным. Он издал смешок. – Не поможет! Лучше нагнись и получи свое… Скорее отмучаешься!
И только когда Рожер с криком ударил его локтем в жирное брюхо и скатился с кровати, герцог заподозрил неладное, возмутился и зажег лампу. Он увидел в другом конце комнаты дрожащего Рожера, который сжимал в руке ножичек и пытался одеться.
Герцог взревел, и Аррик, когда вернулся из деревень, обнаружил свою королевскую грамоту разорванной в клочья. Ему не дали и часа на то, чтобы собрать пожитки и выместись из герцогских хором. Герцог ни разу не огласил причин его изгнания, и Аррик поначалу находил покровителей, но пил все больше и отвращал одного за другим, пока не дошло до того, что редко выпадал день, когда они с Рожером знали, где обретут ночлег. Они задолжали всем городским трактирщикам и владельцам гостиниц.
Пережив за секунду все это вновь, Рожер взглянул на Тамоса и прикинул, настолько ли он ненадежен как брат. Не то чтобы это имело значение… Аррик, если на то пошло, был человеком герцога и с безопасной высоты своего полета с удовольствием сообщал людям о новых податях и грядущих лишениях. Рожеру не хотелось вещать от имени Тамоса, которого он знал исключительно как вздорного бабника.
Он уважительно, как мог, шаркнул ногой и сохранил невозмутимость.
– Ваша светлость, вы оказываете мне честь, но, боюсь, мне придется отказаться.
Артер и Гамон напряглись, но не издали ни звука. Рачитель Хейс покачал головой – видно, счел Рожера глупцом.
– Подумайте хорошенько, господин Тракт, – предложил Тамос. – С женой-язычницей вы станете идеальным послом при дворе пустынного демона, а ваша госпожа считает, что именно это нам и нужно. Трон будет щедр. Вы получите земли и титул, как генерал Гаред.
Рожер пожал плечами:
– Мне Лиша Свиток не госпожа, и мне не нужно ничего из того, что получил Гаред. Я хочу лишь учить моих подмастерьев и прибывших с вами жонглеров зачаровывать подземников.
Взгляд Тамоса стал жестким.
– Не вижу причины разрешать моим жонглерам учиться у того, кто не присягнул мне на верность.
Рожер поклонился:
– При всем уважении к вашей светлости, это не ваши жонглеры. Они мои, законным образом выкуплены у цехового мастера Чоллса. У меня есть бумаги. Если вы откажете мне в этих людях, то не только растранжирите силы, способные сохранить не одну жизнь, но и сделаете так, что вскорости все энджирские исполнители станут петь про Тамоса, графа Лощины, который не уважает чужих долгов.
Впервые за все это время Тамос разозлился всерьез, но рачитель Хейс мягко тронул его за плечо, успокаивая.
– Отлично, – произнес Тамос. – Ваша маленькая компания может остаться в гостинице, если гласный Смитт еще готов вас принять. Но я этого не забуду.
Рожер снова шаркнул ногой:
– Благодарю, ваша светлость.
Тамос втянул воздух, успокоился.
– Теперь что касается подарков моей матери…

Тамос подал знак Артеру, и тот протянул Лише небольшой свиток, перевязанный зеленой лентой.
– Ее милость продолжает управлять делами энджирских женщин и назначает вас королевской травницей графства Лощина.
Лиша постаралась остаться бесстрастной. Мать-герцогиня властвовала над нею и знала, что Лиша не могла последовать примеру Рожера. Королевская травница официально главенствует над остальными. Нельзя отказаться, если нет никого, кто займет ее место и сможет перенять ее личную власть над Лощиной. Но в данном случае согласие на титул немного отличается от поступка, что совершил Гаред. Лиша узаконит правление Тамоса и примет его верховенство. Вдобавок должность успешно превратит ее в личную травницу графа. От перспективы узреть оного голым Лишу затошнило, хотя в последние дни это стало ее естественным состоянием. Она огладила корсаж, представила укореняющуюся под ним жизнь.
В помещении стояла мертвая тишина, все ждали ответа. Тамос, похоже, предчувствовал очередной отказ. И Лиша не знала, обрадуется он или нет.
– Может, тебе и мундир дадут для такого чудного титула, – самодовольно брякнул Гаред, и ей захотелось швырнуть ему в рожу щепотку перца.
Наконец она присела в реверансе – чуть поддернув юбки и неглубоко.
– Для меня честь обдумать это предложение, ваша светлость. Вы получите мой ответ в течение недели.
Тамос сжал губы, дернул плечом:
– Будем ждать с нетерпением. Если мне придется посылать в Энджирс за другой претенденткой, будьте любезны дать его к седьмаку.
Лиша кивнула, и Тамос обратился к Уонде:
– Что касается вас, сударыня Лесоруб, у меня нет для вас титулов и земель, равно как званий и должностей, но моя мать прониклась к вам особым расположением и прислала подарок.
Слуга вкатил вешалку с дюжиной дублетов, на каждом красовалась накладная эмблема герцогини Арейн – деревянная корона над вышитым обручем.
– Женщинам не положены воинские звания, но о лучницах Лощины слагают легенды, и мать желает стать вашей покровительницей.
Слуга выбрал дублет и приблизился к Уонде:
– Вы позволите?
Уонда тупо кивнула. Тот снял с нее меченый плащ, и она пригнулась, чтобы слуга поднял толстый дублет над ее головой. Дивясь, Уонда погладила ткань. Поклонилась.
– У меня в жизни не было такой красивой одежды. Прошу вас поблагодарить ее милость.
– Дублеты – мелочь, – улыбнулся Тамос. – Можете раздать их женщинам, которых сочтете достойными, но мать настояла, чтобы первый достался вам. Корона также выделит средства на работу мастеров-лучников и материалы.
Он подал очередной знак, стражники отвели стенной полог и впустили худого и жилистого человека средних лет в дублете, украшенном эмблемой гильдии ремесленников – молотком и зубилом. Его сопровождала тройка юношей с промасленными свертками, которые они аккуратно положили на пол. Затем развернули, внутри оказались прекрасные деревянные доспехи с красивыми метками и сверкающие от глазури – такие, как у «деревянных солдат». Уонда задохнулась от восторга.
– Их подгонят потом, но порадуйте нас – примерьте хоть нагрудную пластину, – попросил Тамос.
Уонда кивнула. Мастеровой взял оную и начал пристегивать. Лиша не исключала, что та повторит женские формы и обозначит грудь при отсутствии таковой, но герцогиня оказалась умнее, и пластина утвердилась на месте, как влитая. Уонда смотрелась великолепно.
– Какая легкая! – восхитилась она.
Мастеровой с улыбкой кивнул:
– Сперва мы хотели, как положено, сделать металлическую кольчугу, но лучники должны быть шустрыми. Деревянный доспех защитит не хуже лучшей милнской стали, а весит меньше.
Лиша вздохнула. Еще одна хитрость, посредством которой мать-герцогиня крадет ее власть. За чаем Уонда недвусмысленно показала, кому верна, и Арейн это не понравилось. Лише хотелось, чтобы Уонда выразила сожаление и отослала доспехи обратно. И если Лиша прикажет, девушка так и поступит, но травнице не хватило духу. Лицо Уонды сияло от счастья – а это случалось так редко с тех пор, как демоны отняли у нее отца и наградили ее саму шрамами.
Пока присутствующие кудахтали над обновой Уонды, Рожер начал расслабляться, но Тамос перехватил его взгляд, и он опять напрягся.
– Итак, – молвил Тамос и потер руки. – Я полагаю, настало время принять наших гостей.
Артер подал знак стражам у двери, и те впустили Аманвах, Энкидо, Каваля и Колива.
– Принцесса Красийская Аманвах! – звучно объявил Артер, и его голос без труда разнесся по огромному залу. – Его королевская светлость граф Тамос, принц Энджирский, маршал «деревянных солдат» и повелитель графства Лощина, просит вас и ваших советников пожаловать к его двору.
– Должна найтись серьезная причина, по которой мне пришлось ждать, – ответила Аманвах. – А также способная объяснить грубость вашего чи’шарума по отношению к нам, прибывшим к вашему двору с миром и добрыми намерениями.
Она наставила палец на капитана Гамона:
– Столь гнусное обращение с вышестоящими карается в Красии поркой.
Рожер вздохнул. Это кончится плохо.
Тамоса, похоже, ее нападки застигли врасплох.
– Прошу извинить, принцесса, если по прибытии с вами обошлись грубо. – Он зыркнул на Гамона. – Заверяю вас, я преподам моему человеку урок этикета. Что касается задержки, вы, конечно же, не можете поставить мне в вину короткую беседу наедине с моими подданными, перед тем как принять вас.
– Произвел Гареда в генералы, а мне предложил место королевского герольда, – наябедничал Рожер.
Аманвах глянула на Рожера и рассмеялась резким лающим смехом, его эхо загуляло по залу.
– По-вашему, это смешно? – спросил Тамос.
Его голос леденел по мере истощения терпения.
Аманвах прищурилась на графа:
– По-вашему, мой муж откажется от покровительства властелина всего и отдастся мелкому князьку? Даже подумать нелепо.
– Мелкому князьку? – Голос Тамоса уподобился бритве.
Аманвах повернулась к Рожеру:
– Граф. Он же у вас ниже герцога?
– Его светлость – третий в очереди к Трону плюща, – удовлетворил ее любопытство Рожер.
Аманвах кивнула и вновь обратилась к Тамосу:
– Мой отец встретился с вашим герцогом-северянином – Идоном Четвертым, Райзонским. Когда герцог Идон пал на колени, уперся лбом в пол и слезно взмолился, чтобы ему сохранили жизнь, его заставили присягнуть на безоговорочную верность шар’дама ка и слизать пыль с сандалий всех двенадцати Дамаджи. Он бы у них и за щеку принял, намекни мой отец, что ему, моему отцу, это понравится.
Нетерпеливый взгляд Тамоса превратился в свирепый. Лицо налилось кровью, и Рожер почти различил зубовный скрежет. Рука так крепко вцепилась в копье, что древко грозило переломиться.
– Это не важно! – выпалил Рожер. – У меня нет покровителя, и я его не хочу! Я буду писать и петь все, что мне заблагорассудится, а кто считает иначе, пусть катится в Недра!
– Абсолютно верно, – кивнула Аманвах.
Рожер взглянул на нее озадаченно, но сбросил эту реплику со счетов.
– А ты, жена, держи язык под своим покрывалом на привязи и соблюдай приличия.
– Ваш муж говорит мудрые вещи, – встрял Тамос. – А ваш отец обнаружит, что Энджирс не так слаб, как Райзон. Мы готовы к встрече.
– Райзонцы были слабы, – ответила Аманвах. – Мой отец делает их сильными. Он считает, что Лощина уже сильна, и предлагает сделать вас независимым племенем, самостоятельным и с собственными вождями. Взамен просит только о двух вещах.
– И о каких же? – властно осведомился Тамос. – Сколько стоит выкупить то, что уже наше?
– Во-первых, вы должны признать его как шар’дама ка и последовать за ним, когда начнется Первая война.
– Первая война? – поднял брови Тамос.
К нему склонился рачитель Хейс:
– Последняя битва, ваша светлость. Избавитель объединит человечество и поведет нас на демонов, чтобы загнать их обратно в Недра.
Аманвах кивнула:
– Разве в Каноне, рачитель, это не предсказано во многом так же, как в Эведжахе?
– Вы правы, – согласился рачитель Хейс. – Но мы не увидели ни малейшего намека на то, что ваш отец – тот самый предсказанный человек. Возможно, Избавитель уже находится среди нас или явится завтра или через тысячу лет. В Каноне ни слова не сказано о том, что он принесет с собой убийства, изнасилования и языческую веру.
– Все войны сопровождаются кровопролитием и потерями, – возразила Аманвах. – Это справедливая плата за единство. Но мой отец предлагает вам мир, и вы поступите мудро, если согласитесь.
Тамос нахмурился:
– А в чем заключается второй взнос за щедрое предложение?
– В том, разумеется, что госпожа Свиток согласится стать его невестой, – улыбнулась Аманвах.
Сбоку послышался шорох, и из-за плотной парусины, что изображала стену, вышел Меченый.
– Этому не бывать.

Все потрясенно встали. Лиша не видела его всего несколько месяцев, но Дарси оказалась права: Арлен разительно изменился. Ряса рачителя исчезла; теперь он одевался в простые рабочие портки и заношенную белую сорочку, распахнутую на груди так, чтобы виднелся фрагмент вытатуированной великой метки. Пол холодил его измененные босые ноги.
Но перемена, вопреки ожиданиям, не очеловечила его, а дополнительно выделила, так как сотни хитроумных меток на шее и бритом черепе больше не скрывались под рясой и капюшоном рачителя.
В шаге за ним остановилась та, о которой сообщила Дарси. Ренна Таннер. Его сговоренная. Лиша критически осмотрела ее, но молодая женщина выглядела настолько нездешней, что судить о ней было весьма сложно. Ей, наверное, немногим больше двадцати; волосы грубо стянуты на макушке в длинную толстую косу, ниспадавшую на спину. Она была почти обнажена – тело прикрывали только тесный жилет и простая домотканая юбка с боковыми разрезами чуть не до талии. На поясе висели увесистый нож, кожаный кошель и длинные бусы из камешков. Ее, как и Арлена, с головы до пят покрывали метки, правда более бледные, поскольку наносились воронцом и не являлись настоящими татуировками.
«Поглотите его Недра! – подумала Лиша. – И это после того, как он взял с меня клятву не делать того же!»
– С чего ты решил, что имеешь право указывать, за кого мне выходить замуж? – гневно спросила она, когда Арлен приблизился.
– С того, что знаю твоего предполагаемого жениха намного лучше, чем ты, – ответил он. – Тебя не было слишком долго, и я приехал спасти.
На Лишу накатила новая волна злости, которую она не стала скрывать.
– Я не нуждаюсь в спасении.
– Пока, – сказал Арлен. – Не обманывайся шелковыми подушками и изысканными манерами. Красийцы приходят с улыбками, но за ними таятся клыки. У Ахмана Джардира – в первую очередь.
– Кто ты такой, чтобы так вольно говорить о моем святом отце? – взвилась Аманвах.
Арлен повернулся к дама’тинг, слегка поклонился и плавно перешел на столь безупречный красийский, что тот зазвучал как родной:
– Он мой аджин’пал. Я Арлен асу Джеф ам’Тюк ам’Брук, известный твоему народу как…
– Пар’чин! – зарычал Каваль.
Он повернулся к Коливу и быстро провел себе ребром ладони по горлу.
Дозорный отреагировал мгновенно. Рука скользнула в черные складки одеяния, взлетела и послала в Арлена россыпь заточенных металлических треугольников. Лиша испугалась, что тут ему и конец, но Арлен не посторонился и даже не дрогнул. Неуловимым жестом он отбил вращающиеся лезвия так же легко, как листья, что принес ветерок. Те с лязгом посыпались на пол и не причинили вреда, но наставник с дозорным уже надвигались на Арлена с противоположных сторон. Оба извлекли припрятанное оружие: Колив – серп с длинной тяжелой цепью, а Каваль – две короткие палочки.
– Я учил тебя драться, Пар’чин, – напомнил Каваль. – Ты всерьез надеешься справиться с настоящим шарумом?
Арлен улыбнулся, принял боевую стойку:
– С тех пор, наставник, как вы с Кавалем попытались меня убить, я прошел долгий путь. А у тебя было больше людей.
«Убить?» – подумала Лиша, но, прежде чем полностью осознала смысл сказанного, Колив очутился позади Арлена и раскрутил цепь. Она обмоталась вокруг запястья Арлена, но тот схватил ее, с силой дернул и лишил Колива равновесия. Каваль попробовал воспользоваться его невниманием и атаковать, вращая палочками так, что они превратились в размытое пятно, однако Арлен сгреб цепь свободной рукой, туго натянул ее и блокировал два первых удара. На третьем поймал руку наставника в петлю и опрокинул его навзничь.
Лиша услышала хруст ребер, но наставник мгновенно вскочил на ноги, перебросил в левую руку то, что осталось от оружия, и правой выхватил нож.
– Прекратите это безумие! – крикнула Лиша, но слушать ее никто не собирался.
Стража Тамоса была готова вмешаться, но граф не отдавал приказа и с величайшим интересом наблюдал за боем. Гаред с Уондой тоже оцепенели, завороженные.
Колив устоял. Отцепил серп и взял в другую руку тычковый нож. Атаковал быстро и точно, делал ложные выпады и менял направление ударов, но Арлен отражал их небрежно, словно играл с ним. Тогда Каваль вступил в бой снова, напал сзади, намереваясь ударить в спину ножом.
Ренна рванулась, чтобы остановить его, но оказалась слишком близко к Аманвах, и Энкидо метнулся наперерез. Сгреб ее, однако она проворно выскользнула, затем стремительно вернулась и с разворота ударила соперника ногой в солнечное сплетение.
Не проронив ни звука и не утратив контроль, евнух раскрутился от удара и очутился с нею спиной к спине. Схватил ее за косу, которую перебросил через плечо и со всей мочи дернул.
Лиша решила, что схватке конец, но молодая женщина удивила ее – совершила кульбит и пролетела над евнухом. Они снова встретились лицом к лицу, и она врезала ему по животу.
На этот раз Энкидо слабо застонал, но косу не выпустил и снова дернул так, что ее лицо впечаталось в кулак и изо рта брызнула кровь. Не дав ей опомниться, ударил стальными пальцами в нервное сплетение, у нее подкосилась нога. Энкидо схватил ее за кисти и вывернул их, заставил Ренну опускаться на колено.
И Лиша, и Энкидо сочли, что на этом все, но Ренна Таннер оказалась полна сюрпризов. Она дико взрычала и перестала снижаться. Лиша могла поклясться, что она еще несколько минут не шевельнет ногой, а Энкидо весил вдвое больше, но Ренна, скрипнув зубами, ухитрилась преодолеть сопротивление его мышц и выпрямиться. Холодные глаза евнуха расширились в недоверии, когда роли переменились и теперь уже его самого принялись гнуть назад, – спина Энкидо прогибалась, как лук, а ноги затряслись от напряжения.
«Она сохраняет силу при свете дня, – сообразила Лиша. – Как Арлен».
Внезапно Ренна крутанула кистями и с легкостью преодолела запястные захваты. Она поймала Энкидо за руку – такую толстую, что не обхватила и вполовину, рванула его на себя и сгребла в горсть пояс. Евнух нанес еще несколько размашистых ударов, пока она поднимала его над головой, но девушка не обратила на них внимания и швырнула через зал так, что он пробил деревянную стену. Ошеломленный, Энкидо попытался подняться из груды обломков.
Бой Арлена с шарумами накалился до предела. Каваль и Колив атаковали с яростью, какой Лиша прежде не видывала, но Арлен с легкостью уворачивался, блокировал удары и сохранял на лице выражение хладнокровной сосредоточенности. Иногда он бил в ответ, желая лишь показать, что может это сделать безнаказанно. Он отобрал у Каваля нож и лезвием плашмя ударил наставника по виску, толкнул его на Колива. В следующий раз, когда дозорный на него бросился, завязалась короткая потасовка, которая кончилась тем, что тычковый нож Колива вонзился ему же в зад, где и остался, тогда как Арлен очутился вне досягаемости.
Лиша не притворялась, будто мышление воинов ей понятно, но она достаточно изучила красийскую цивилизацию, чтобы осознать умышленное унижение их Арленом. Схватиться с сильнейшим противником и с честью погибнуть – мечта каждого воина. Но потерпеть поражение и выжить – такое могло лишь присниться в кошмарном сне. Она улавливала стыд и бессильную ярость красийцев и почти жалела их.
Почти.
Но они хотели убить Арлена. Она услышала об этом из его уст и верила ему несмотря на сомнения.
В прошлом году когда она спросила в пути о его возрасте, Арлен ответил: «Меченый родился в Красийской пустыне четыре года назад».
«А человек под метками? Сколько ему было лет, когда он умер?»
«Его убили», – ответил Арлен, хотя так и не сказал кто.
Лиша глядела на его сражение с двумя шарумами и знала, что смотрит на двоих убийц. Людей, которые загнали его на тропу, приведшую к безумной мысли пометить собственную плоть. Участвовал ли в этом Ахман? Наверно, да, если предупреждение Аббана – правда.
Арлен – хороший человек, как бы ни поступил лично с ней. Хороший человек, которого эти люди попытались убить и почти в этом преуспели. Постыдной части ее существа хотелось узреть их страдания и сэкономить на обезболивающем, когда придется шинировать их переломанные кости.
Шарумы изготовились к новой атаке, но воздух разорвался от громового возгласа. Они застыли, едва Аманвах крикнула по-красийски:
– Немедленно прекратить!
Каваль и Колив больше не тронулись с места, но сохранили боевые стойки. Наставник покосился на дама’тинг, не забывая следить за Арленом.
– Святая дочь, ты многого о нем не знаешь. Это кровавый изменник и самозванец, что претендует на титул шар’дама ка. Убить его – дело чести.
– Наставник говорит правду, святая дочь, – кивнул Колив.
Арлен улыбнулся:
– Шарум, ответь мне: если Эверам существует, как Он покарает тебя за ложь?
Аманвах повернулась к нему:
– Значит, ты не претендуешь на роль Избавителя?
– Мы все Избавители, – сказал Арлен. – Все, кто в ночи стоит во весь рост и не прячется за метками… или в подземелье.
Он многозначительно взглянул на нее.
– Мой народ больше так не поступает, Пар’чин.
– Мой тоже. Все мы стремимся избавить человечество от алагай.
– Святая дочь, не слушай лживого чина! – призвал Каваль. – Справедливость и безопасность твоего отца требуют, чтобы мы убили его сейчас же.
– Как будто вы можете, – рыкнул Арлен. – Да, мы кровники, но долг лежит на вас. Я мог бы взыскать его нынче, но убиваю только алагай.
– Чем так опасен этот человек? – спросила у Каваля Аманвах. – Он говорит, что не притязает на титул отца.
– Он умаляет его своими словами, – взвился Каваль. – Бесчестит языческими речами и трусливо выгадывает время, дожидается случая ударить.
Лицо Аманвах осталось непроницаемо.
– Ты напал первым, наставник. Мой отец часто вспоминал Пар’чина и всегда отзывался о нем как о человеке чести.
– Он лишился ее, когда предал твоего отца в Лабиринте, – возразил Каваль.
Арлен сверкнул глазами и шагнул вперед:
– Поговорим о Лабиринте, Каваль? Давай я расскажу всем присутствующим о событиях той ночи, и пусть они  рассудят, кто потерял свою честь!
Наставник не ответил и переглянулся с Коливом. Аманвах вперила в них взор:
– Итак, наставник? Что скажешь?
Каваль откашлялся:
– Мы не вправе говорить. Мы поклялись шар’дама ка молчать. Ты должна довериться моему суждению.
– Должна? – Голос Аманвах хлестнул бичом. – Даль’шарум, ты смеешь указывать невесте Эверама, что она должна и чего не должна?
Мужчины оцепенели, но сохранили агрессивную стойку, готовые в мгновение ока сорваться в бой.
– Будь любезен, Пар’чин, просвети нас насчет этой ночи, – попросила Аманвах.
Арлен покачал головой:
– Хочешь узнать? Спроси у Копий Избавителя. У своего отца. А если не ответят, тебе, вероятно, не помешает задуматься почему.
Аманвах коротко глянула на него и обратилась к Кавалю:
– Вольно! Встаньте за мной. И впредь не суйтесь в это дело без моего благословения, и сейчас вы его не получите. – Шарумы колебались, и она добавила: – Повторять не буду.
В ее тоне прозвучала окончательная решимость, которая пробрала даже воинов, и они наконец подчинились, спрятали оружие и встали позади юной дама’тинг.
– Похоже, новые соседи не дадут вам скучать, госпожа Свиток, – заметил Тамос, и Лиша невольно признала уместность насмешки.
Арлен подошел к ней и тихо сказал:
– Рад видеть тебя живой и невредимой.
– И я тебя, – ответила Лиша.
– Нужно поговорить. Сегодня, как стемнеет. Вчетвером в твоей хижине, и чтобы больше никого.
– Вчетвером? – не удержалась Лиша.
Их тайные посиделки всегда означали троих: ее, Арлена и Рожера.
Вопрос не имел смысла, а ответ подтвердил то, что она и так знала.
– Мы с Ренной сговорены. Куда я, туда и она.
Лиша с удивлением обнаружила, что эти слова, хотя и ожидаемые, ранят ее.
– А Рожер и Аманвах поженились, – заметила она. – Но ей ты в этом праве откажешь?
Арлен пожал плечами:
– Дом твой, Лиша. Принимай кого хочешь, но если желаешь услышать историю целиком – нас будет только четверо.
Лиша указала подбородком на Ренну. Молодая женщина перехватила ее взгляд и сверкнула глазами.
– Не ты ли заклинал меня не рисовать на людях метки воронцом?
Арлен вздохнул:
– Я ошибся не в первый раз, Лиша Свиток. И думаю, не в последний.

– Далеко ли до твоего дворца? – спросила Аманвах, когда карета покатила в Лощину Избавителя.
– Дворец? – не понял Рожер.
Аманвах поклонилась:
– Прости, муж мой, я забываю, что у северян нет дворцов. Твой… особняк?
– А-а, – протянул Рожер. – Особняка как такового у меня тоже нет. Я живу у Смитта.
– Незнакомое слово. – Аманвах задумалась. – Что такое «смитзь»?
– Смитт, – поправил он. – Это человек. Он держит гостиницу.
– И ты живешь… в придорожной таверне на Ущербе и Растущей луне? – Аманвах не поверила ушам.
– А что? Белье меняют раз в неделю, а еда всегда горячая.
– Это неприемлемо, – заявила Аманвах.
– Придется принять, потому что больше у меня ничего нет! – отрезал Рожер. – Я же сказал твоему отцу, что у меня нет денег, и не шутил. Мало того что ты сцепилась с графом – хочешь еще охаять мое жилье?
Аманвах поклонилась:
– Приношу извинения, муж мой. Я не хотела тебя оскорбить. Я лишь имела в виду, что человек, столь обласканный Эверамом, должен жить в доме, достойном его величия.
Рожер улыбнулся. С этим трудно поспорить.
У гостиницы их уже ожидала немалая толпа зевак, но Рожер не обратил на нее внимания. Он хотел поскорее разместить жен, чтобы с наступлением темноты увидеться с Меченым и выяснить, что, побери его Недра, происходит.
– Нам понадобится еще несколько комнат, – сообщил он Смитту.
Сиквах взяла его за руку и осторожно потянула:
– Прошу тебя, муж мой. Ты выше этих переговоров. Если позволишь мне…
Она выступила вперед и затеяла торг в духе Шамавах. Смитт поначалу опешил, затем раскипятился, потом смирился. В конце концов Сиквах отсчитала ему сколько-то золотых монет, и Смитт кликнул одного из сыновей. Похоже, мелочное торгашество у красийцев в крови.
– Купцу придется выселить кое-каких жильцов и приготовить нам комнаты, – сообщила Сиквах по возвращении. – Нас пригласили подождать здесь или в старой комнате нашего мужа.
– В старой? – подал голос Рожер. – Я любил ее. Лучшая акустика в этой крутой гостинице.
– Муж мой, прежние покои не годятся, – возразила Сиквах, и Рожер вздохнул.
Нет никакой надежды победить в споре.
Отворилась входная дверь, и вошла компания жонглеров, легко узнаваемых по футлярам с инструментами и пестрым нарядам. С ними была молодая женщина, при виде которой Рожер испытал чувство чудовищной вины. Кендалл, его ученица, едва не лишилась жизни из-за тупости учителя.
Пронеслось воспоминание: Гаред выносит с поля боя окровавленную, искромсанную Кендалл. Рожер встряхнул головой, отогнал видение.
– Рожер! – воскликнула Кендалл, бросилась к нему и обняла. – Сказали, что ты вернулся! Мы так переживааааали!..
Ее оторвали от него, и Рожер увидел, как Сиквах двумя пальцами вывернула ей запястье и обездвижила, словно непослушного малыша.
– Кто ты такая, чтобы прикасаться к моему мужу?
Кендалл взглянула на нее, и удивление проступило даже сквозь страдальческую гримасу.
– Мужу?
– Сиквах! – гаркнул Рожер. – Отпусти! Это Кендалл, из моих подмастерьев!
Сиквах немедленно выпустила запястье Кендалл, и та отдернула руку и потерла ее. Сиквах и Аманвах закружили вокруг нее, как волчицы, оценивая со всех сторон.
– Вы, землепашцы, даете слишком много воли рабам, – заметила Аманвах, – но она ничего. Сколькими еще ты владеешь?
– Я не рабыня! – огрызнулась Кендалл. – И мною никто не владеет!
– Она права, – подтвердил Рожер. – Она и другие подмастерья – свободные люди, а Кендалл – самая одаренная.
Жены продолжали виться вокруг девушки, а тем временем подходили другие жонглеры. Рожер знал всех если не лично, то по репутации. Главный у них Гари Катун. Когда-то, на заре карьеры, Гари играл стоя на огромном шаре. С тех пор он не выполнял этот трюк, но прозвище «Катун» приклеилось навсегда.
Теперь Гари постарел, вышел в отставку и занялся преподаванием, но его уважали и как композитора, и как виолончелиста. Цеховой мастер Чоллс пообещал прислать наставников, но состоявшиеся, похоже, не горели желанием рисковать жизнью в Лощине. Хитрюга Шестиструн еще старше, гитара на его плече повидала виды. Рожер однажды наблюдал его выступление и был потрясен ловкостью старческих пальцев, но с тех пор прошло не меньше десяти лет.
Остальные – моложе, и чуть больше года назад Рожер соперничал с ними на уличных углах. Уил Дудка тогда еще состоял в подмастерьях. Рожер задумался: не повысили ли его сугубо за согласие отправиться с нынешней миссией?
Гари поздоровался с Рожером за руку:
– Мы рады твоему возвращению, мастер Восьмипалый. Пока тебя не было, я придерживался договоренности с цеховым мастером и обучал твоих подмастерьев звуковым знакам. Они оказались… несведущими, но я добился некоторого успеха…
«Несведущими»! Рожер фыркнул. Можно выразиться и так. «Подмастерья» были кучкой мужланов, которых он усадил кружком и учил играть на слух. Они не получили подобающего цехового образования, ярым приверженцем которого слыл Катун.
Но эти времена заканчивались.
– Забудьте о них. – Рожер вынул из сумки пачку листов с музыкой к «Песни о Лунном Ущербе».
Хлопнул ими по груди Катуна, и тот машинально взял бумагу.
– Это новая песня, ее всем надо выучить. Вели своим подмастерьем снять побольше копий.
Катун озадаченно взглянул на листы:
– А трактовка…?
– Испытана с моим трио, все в порядке. Посмотрим, получится ли у других.

Комната Рожера не изменилась с последнего посещения, но после долгого пребывания во Дворце зеркал и лучших гостиницах Дара Эверама он увидел ее в новом свете. Помещение было маленькое и тесное: кровать, чтобы плюхнуться, да багаж.
«Всегда держи вещи упакованными», – говаривал Аррик.
Рожер принялся рыться в сундуке, но Сиквах тронула его за руку:
– Прошу тебя, муж мой. Пусть этим займутся слуги. Не позорь нас собственноручным трудом.
– У меня нет слуг, – отмахнулся Рожер.
– Хорошо, я велю людям Смитта перенести твои вещи, когда подготовят новую комнату – Сиквах не отстала, пока он не сдался и не сел на кровать.
Оттуда посмотрел на Аманвах:
– Что ты имела в виду под словами «абсолютно верно»?
– А? – не поняла она.
– Там, у графа. Когда я брякнул, что не имел покровителей и не нуждаюсь в них.
Аманвах поклонилась:
– После нашей… размолвки, муж мой, я бросила кости. Они сказали, что чистота твоей силы требует свободы от присяг. Я прошу прощения за то, что пререкалась с тобой. Отныне мы с Сиквах твои. Каким бы путем ты не пошел в борьбе с алагай, мы последуем за тобой. Вот почему отец выдал нас за тебя, и впредь мы не отречемся. Если прикажешь раздеться до цветных шелков и петь в ночи, мы так и поступим.
– А если прикажу петь «Битву за Лесорубову Лощину»? – спросил Рожер.
– Мы подчинимся, но найдем способ сделать так, что ты об этом пожалеешь, – подмигнула Аманвах. – Мы твои жены, а не рабыни.
Рожер на миг опешил, затем расхохотался.
– Ты доверяешь Меченому? – спросила Аманвах. – Тебе известно, что произошло между ним и моим отцом?
– Да, доверяю – и нет, не известно. Мы потолкуем с ним вечером. Может, что-нибудь выясню.
– Поделишься ли ты с нами его словами?
Рожер надолго вперил в нее взгляд.
– Если он попросит сохранить их в тайне, я сохраню. – Он нахмурился, затем пожал плечами и улыбнулся. – Разве что сам решу иначе. Ведь мне прописана свобода?

Глава 19
Сор на ветру

Лето 333 П. В. 
11 зорь до новолуния 

Лиша сидела в любимом кресле-качалке Бруны, завернувшись в старухину шаль, вышивала и пыталась не обращать внимания на слепящую боль в глазнице. Дарси присматривала за хижиной в ее отсутствие, но сад показал, что она осталась неумехой и так и не научилась класть вещи на место. Для приведения участка всего лишь в первоначальный вид понадобится несколько дней.
И все же Лише было очень уютно в кресле и шали наставницы. За последние недели она неоднократно сомневалась, что снова увидит дом. Даже сейчас возвращение казалось сном.
Но почему бы и нет? Она дома, но многое изменилось бесповоротно. В Лощину пожаловал королевич, исполненный решимости искоренить старые порядки, а заодно и серьезно ослабить влияние Лиши. Способна ли она его остановить? Должна ли?
На заднем дворе – на земле, которую ей доверила Бруна, – разбивали лагерь красийцы. Помогут ли они установить вожделенный мир или станут раковой опухолью в центре Лощины, как грезилось ей в кошмарах?
Она не сомневалась, что Арлен навсегда защитит Лощину, но он бросил ее жителей на произвол судьбы и вернулся другим. Осталось выяснить, к добру или худу.
«А в моем чреве – дитя».
Даже если бы это не подтвердил анализ, каждый день наполнял ее все большей уверенностью: внутри ее созревает жизнь. Ребенок Ахмана Джардира. Ничей другой – больше она ни с кем не ложилась, но и это казалось сном. Арлен боялся наградить ее отпрыском демона, и она заявила, что ей все равно. Теперь ей сделал ребенка пустынный демон, и она сказала себе то же самое, однако не покривила ли душой? Она будет любить и лелеять дитя, но сколько народу погибнет, когда за ним явится Ахман? Ей не удастся и впредь скрывать свое положение. Ночь, дама’тинг могли уже прочесть это в своих прорицаниях.
Она погладила себя по животу и почувствовала, как по носу покатилась слеза. «Пожалуйста, пусть родится девочка».
От этой мысли ей стало стыдно. Разве мальчика она полюбит меньше? Конечно нет. Но ради дочери Ахман вряд ли двинет войска на север.
Она снова вспомнила материнский совет – найти мужчину и поскорее уложить его в постель. Элона, бесспорно, знала, как это делается.
Но при всей своей низости мать часто оказывалась права. Элона видела мир сквозь призму личных желаний и понимала чужие, пользуясь непостижимой для Лиши логикой. Разве то, что собиралась сделать с Гаредом Лиша – уложить в постель и убедить, что ребенок его, – не подлее, чем шашни Элоны с сыном своего старого любовника за спиной мужа?
«Ночь, – подумала Лиша, – по-моему, мой план гораздо хуже».
Но еще хуже то, что она продолжала его обдумывать. Конечно, не в отношении Гареда – имелись и другие кандидаты, благо Лощина не знала недостатка в отважных, сильных мужчинах. Даже Седой Ион молодел и хорошел день ото дня, да при этом пятнадцать лет как овдовел. Он не упускал случая ущипнуть ее за зад, чтобы обозначить свой интерес, но раньше это было безобидной шалостью – беспочвенными фантазиями грязного старика. Однако теперь…
Она содрогнулась, вспомнив его беззубую ухмылку. «Нет, только не Ион». Однако существовали другие. Сколько жизней она спасет, если сохранит в тайне происхождение ребенка?
Конечно, Ахман может с тем же успехом пойти на север с целью убить человека, что посягнул на его суженую. Ночь, да Каваль наверняка окажет ему такую услугу! Мысль ужасна и не из тех, от которых легко отмахнуться. Ахман может искренне верить, что действует во спасение мира, но в достижении цели он беспощаден, а Лишу – по крайней мере, то, что у нее между ног, – избрал вратами севера. Он убьет любого, кто прикоснется к ней.
«Так же как попытался убить Арлена». Верить в это не хотелось, и лучше не думать об этом, как и о лицемерном объяснении Арлена, но оба предполагаемых Избавителя слишком честны. Раз Меченый так сказал – придется поверить. Но речи Арлена темны, как и ухищрения Ахмана, когда тот говорил о Пар’чине. Пора принудить его к откровенности.
«Ночь, что он подумает, когда заметит, как растет мой живот?»
Издалека донеслась музыка, возвестила о приближении Рожера. Они условились поговорить наедине до прихода Арлена, но Лиша не осознавала, что уже так поздно. Она выглянула в окно и обнаружила, что сумерки почти сгустились. Забытое шитье лежало на коленях. С каждым днем небо темнело все раньше. Солнцестояние давно миновало, и свет убывал, а тьма набирала силу. Травница поежилась.
Но музыка усилилась и развеяла Лишины страхи и тревоги так же, как разгоняла демонов. Лиша поставила на огонь чайник и решила не закрывать дверь, знала, что Уонда патрулирует двор и не пропустит незваных гостей.
Вскоре Рожер вошел, держа в одной руке и скрипку, и смычок. Лиша быстро глянула на основание – меченого подбородника не наблюдалось.
– Оставил в гостинице, – пояснил Рожер и указал смычком на шаль Вруны. – Не могла дождаться, когда укутаешься в эту ветошь?
Лиша провела пальцем по старой вязаной ткани, без счета латанной-перелатанной искусными пальцами. В Лощине жили старцы, которые утверждали, будто она носилась еще в их отрочестве, более века назад. Лиша никогда ее не стирала, и шаль по-прежнему пахла Бруной, возвращала во времена, когда хижина была безопаснейшим местом на свете.
– У тебя свои талисманы, Рожер, у меня свои.
Рожер проигнорировал одежные крючки и швырнул на спинку кресла свой пестрый плащ-невидимку, помеченный лично Лишей. Сверху повесил мешок с чудесами, плюхнулся на сиденье, положил на стол ноги и приютил под подбородком скрипку.
– Истинно и справедливо.
Лиша направилась за чашками и печеньем, по ходу пнула кресло, столкнув ноги Рожера со стола.
– Что ты наплел женам, чтобы явиться без сопровождения?
– Все вышло натуральнее, чем ты думаешь. Меня погладили по головушке, сказали какую-то чушь о костях и отпустили.
– В этих костях нет ничего натурального, – заметила Лиша и подала чай.
– Честное слово, – кивнул Рожер. – Но их сила вполне ощутима.
Лиша подавила желание сплюнуть.
– Костыль, чтобы малость развить их догадки! Но будь они такими могущественными, как внушают нам дама’тинг, красийцы уже надели бы покрывала на всех северянок и поставили под копья мужчин.
– Костыль неплох, – возразил Рожер, отхлебнул чаю и скривился. – Вечно ты жалеешь сахара.
Он вынул из кармана флягу и плеснул в чашку жидкость карамельного цвета. Лиша нахмурилась, но он улыбнулся и отсалютовал чашкой.
– Теперь порядок. Но про чай и демоновы кости поговорим потом. Времени мало, а нужно обсудить эту ненормальную.
Лише было незачем спрашивать, кого он имеет в виду. В памяти промелькнул образ Рейны Таннер – молодой женщины, что подняла над головой Энкидо. В тот миг Лиша присмотрелась к ней повнимательнее. За Воронцовыми метками и зычным рыком скрывались хорошенькое круглое лицо и тело, которое устыдило даже Лишу, – оно играло мышцами и в то же время сохранило все подобающие женщине изгибы.
«Неужели он и хотел такую? – подумала она. – Женщину, способную голыми руками задушить демона?»
Если да, Ренна не виновата. Корить ее несправедливо.
– Мы не знаем, Рожер, безумнее ли она, чем он сам.
Рожер рассмеялся:
– Не хочу быть вестником, Лиша, но Арлен безумен до обалдения. Я обязан ему жизнью и не забуду этого, но он всегда идет налево, когда нормальные люди поворачивают направо.
– Поэтому и силен, – отозвалась Лиша. – И то же самое можно сказать про тебя.
– В жизни не видел нормального жонглера, – пожал плечами Рожер и отхлебнул еще. – Болтают, что он ее сговорил. Думаешь, это серьезно?
– Их сговор нас не касается, Рожер.
– Демоново дерьмо! Он, провалиться мне в Недра, касается всего белого света, а тебя – в первую очередь.
– Почему вдруг? – вскинулась Лиша. – Мы сблизились на пять минут год назад и больше об этом не говорили.
– Скорострел, да? – хмыкнул Рожер. – В сагах о подобном не услышишь.
– Нас… прервали, – смутилась Лиша и вспомнила лесного демона, который разомкнул их объятия. Никогда еще она не испытывала такой ненависти к подземнику. – Но из-за этого его дальнейшие похождения не становятся моим делом.
– А ты знаешь, что они остановились у Смитта? В том же сволочном коридоре, где и я. Мне придется слушать их каждую ночь. Смиттова дочка, Мелли, говорит, что после охоты на демонов из-за них стены трясутся.
Чашка в руке Лиши задрожала, и она взяла ее крепче. Рожер указал смычком:
– Проняло? Вот почему это тебя касается.

– Уже близко, – произнес Арлен.
Они шли к хижине травницы и уже отклонились от края великой метки примерно на милю. Дорога была меченой, но Арлен предпочел срезать путь и идти средь деревьев. В какой-то момент Ренна заметила знакомое место.
– До твоего старого укрытия рукой подать.
– За Лишей нужен присмотр, – объяснил Арлен. – Умница, но иногда из-за этого попадает в беду.
В памяти Ренны в который раз за последние часы вспыхнул образ Лиши Свиток в тронном зале. Раньше она плохо представляла себе эту женщину – отважную, умную, богатую, любимицу жителей Лощины, но Арлен ни разу не обмолвился, что она вдобавок красива, как рассвет, и отличается тем самым кротким, беспомощным видом, который обожают мужчины.
– Ты держался поближе, чтобы Меченый мог ринуться ей на помощь, как герой из застольных баек?
Арлен остановился и вздохнул. Потом повернулся и посмотрел ей в глаза:
– Давай заключим сделку, Рен. Ты рассказываешь мне во всех подробностях, как ублажала Коби Рыбака, а я тебе – как ублажал Лишу Свиток.
Ренна вспыхнула от гнева, к ней тут же метнулась внешняя магия, она насыщалась эмоциями и усиливала их. Сильные чувства проступают в магической ауре, что окружает людей по ночам. Ее бешенство выглядело как потрескивающее мерцание, и Арлен должен был узнать его безошибочно, но он лишь спокойно смотрел на нее. Он не сдался, но и не стал усугублять ее ярость, заставил ее выкипеть.
Он прав. Она занималась – испытывала – с Коби Рыбаком то, что не имело отношения к Арлену, о чем ему незачем знать. Это его не касалось.
Но как в таком случае не ответить тем же? Он сговорился с Ренной и ради нее на долгие месяцы оставил Лишу в Лощине. Так ли важно, что он чувствовал и чем они занимались?
Важно.
– Коби Рыбак мертв, – выдохнула Ренна. – Лиша Свиток зовет нас на чай.
Арлен вздохнул:
– Чего ты от меня хочешь, Рен?
Она задышала глубоко и ритмично, как он научил, приняла гнев так же, как боль. Погрузилась в свое чувство и вдруг отступила, отпустила его. Ее магия остыла.
– Погорячилась, – наконец сказала она. – Мне нелегко.
– Честное слово, – рассмеялся Арлен, – мне тоже несладко, Рен. Главное… не бей первой, пока не ударят тебя. Договорились?
– Ага, это можно, – усмехнулась Ренна. – Больше ничего не обещаю.
– Уже хорошо. – Арлен вывел ее на очередную дорогу.
Эта представляла собой большие квадраты свежезалитого бетуна. В камне были прочерчены мощные метки, что преграждали доступ любому подземнику. Они слабо светились, притягивали внешнюю магию, которой курились Недра.
По мере приближения к пункту назначения метки усложнялись. Дорога оборвалась у входа в сад – громадного, больше всего Харлова поля, но в нем не росло ничего съедобного, что знала бы Ренна. Только травы и сорняки. Сад травницы.
Через него тянулась дорожка, петляла между очагами растительности. Каждый окружали меченые камни, которые согревали одни растения, охлаждали другие и питали корни, вытягивая из воздуха влагу.
– Занятно, – буркнула Ренна и поняла, что сказано очень слабо.
Здешние хитросплетения меток слишком трудны для ее понимания. Она видела, как приливает и отступает магия, но о ее воздействии могла лишь догадываться. Ее даже не представили Лише Свиток официально, но Ренна уже невзлюбила травницу. Чистая ведьма из жонглерской байки.
Они вышли из сада в просторный двор с маленькой хижиной в центре. Скромное, непритязательное жилище среди изобилия и красоты. Это только добавило неприязни к Лише Свиток.
Она поежилась, хотя ночь выдалась теплая, и запахнула плащ, донельзя раздраженная тем, что это подарок от нее. 
Из тени с ошеломляющей скоростью выступила женщина, откинула капюшон собственного плаща-невидимки. Она натянула тетиву и держала стрелу направленной в землю, в свете меток лучница выглядела иначе, сияя магией, но Ренна узнала ее. В новых деревянных доспехах Уонда Лесоруб, еще одна ученица Арлена, смотрелась внушительно.
Она нависла над ними, будучи выше и вдвое шире, чем подобает женщине. Улыбнулась, и окружавшая ее магия гостеприимно потеплела.
– Избавитель, – поклонилась Уонда.
– Сказано же тебе, Уонда, тысячу раз, что я не Избавитель, – отозвался Арлен, но без того упрека, что обычно звучал в его тоне при таких словах. Ему нравилась эта молодка. – Зови меня Арленом.
Уонда потупилась и помотала головой.
– У меня вряд ли получится, господин.
– Господин Тюк? – предложил Арлен.
Уонда просветлела:
– Ага! Это я, пожалуй, сумею! – Она повернулась к Ренне и снова отвесила поклон. – Добро пожаловать в хижину сударыня Таннер. Почитаю за честь познакомиться. Я видела, что вы сделали в тронном зале с Энкидо, а раньше повидала в бою его. Надеюсь когда-нибудь стать хотя бы наполовину такой же.
«За это придется заплатить», – подумала Ренна, но кивнула и глянула на Арлена.
– У меня был хороший учитель.
Уонда улыбнулась, взирая на Арлена почти благоговейно.
– Ага. – Она оглянулась на хижину. – Госпожа Лиша на месте, у нее Рожер. Подождите минутку, я о вас доложу.
– Она мне понравилась, – сказала Ренна, когда та ушла.
Арлен кивнул:
– Будь у меня сотня Уонд Лесоруб, я штурмовал бы самые Недра.

Через час после того, как стемнело, Уонда возникла в дверях:
– Они здесь, госпожа Лиша.
– Спасибо, Уонда, – откликнулась та. – Будь добра, впусти их, пройдись по двору и убедись, что мы одни.
– Сделаю, госпожа, – кивнула Уонда.
Через секунду нарисовался Арлен, выглядел он расслабленным как никогда. За ним вошла Ренна Таннер, шаря по сторонам настороженным взором хищницы. Она перехватила взгляд Лиши, и та осознала, что по-хамски таращится.
В голове прозвучал голос Элоны: «Скажи хоть что-нибудь, придурковатая девка».
Лиша встряхнулась и подошла:
– Добро пожаловать в мою хижину. Ренна, насколько я понимаю? – Она глянула на Арлена. – Нас не представили официально. Я Лиша Свиток.
Она потянулась за плащом Ренны и задохнулась, едва рассмотрела его. Это же плащ-невидимка, изготовленный ею для Арлена!
«Он отдал его ей?» В ней вспыхнул гнев; она вспомнила, сколько трудов положила на этот плащ – больше, чем на свой и Рожера вместе взятые. Ей так хотелось произвести впечатление, показать свое искусство метчицы, но Арлен почти не взглянул на подарок, когда она набросила плащ ему на плечи, и ни разу не надел.
«Твой свадебный подарок?» – подумала она горестно. Их отношения вдруг представились очень даже ее  делом.
– Я знаю, кто ты, – ответила Ренна.
Что-то в ее взгляде вызвало у Лиши желание схватить Брунину палку и огреть нахалку, но Лиша сохранила любезную улыбку.
– Чаю?
– Пожалуй, – произнес Арлен, приобнял Ренну за талию и развел женщин.
Рожер колесом выкатился из кресла, кувыркнулся и приземлился в полуприседе.
– Рожер Восьмипалый, к вашим услугам.
Ренна со смехом зааплодировала, вдруг обернувшись невинной девочкой.
– Ренна Таннер, – представилась она, а он поцеловал ей руку. – Арлен мне все о тебе рассказал.
– Не верь ни единому слову, – подмигнул Рожер.
Ренна улыбнулась ему, и Лише захотелось взвыть, но ее солнечная улыбка никуда не делась.
– Помоги-ка мне с чаем, Рожер, – позвала она.
Тот повиновался, и возле стойки, под звяканье чашек и блюдец, Лиша шепнула:
– Ночь, ты на чьей стороне?
– О, у нас появились стороны? – пропел Рожер. – Я думал, их отношения нас не касаются.
Лиша попыталась наподдать ему, но он увернулся, как станцевал, и не пролил при этом ни капли чаю, который через секунду отнес в гостиную Ренне и Арлену. Лиша принесла с кухонного стола чашки и обнаружила, что Арлен и Ренна устроились на ее кушетке, а Рожер подсел к ним ближе некуда. Она задалась вопросом: не стараются ли мужчины как можно дальше развести ее с Ренной?
– Ита-а-ак, – шутовски протянул Рожер. – Ах да. Как дела?
– Дел по горло, – ответил Арлен. – Лощина расширяется с каждым днем, поглощает хутора. Народ стекается сюда из всех Свободных городов. Мы приступили к работе над великими метками, которые обсуждали всю зиму, и кое-какие уже активируются.
Он быстро взглянул на Лишу:
– У нас все получается, Лиша. Великие метки растут, и настанет день, когда война с демонами потеряет смысл. Воевать будет не с кем, все они окажутся запертыми в Недрах. При столь быстром развитии событий «граф» Тамос скоро объявит себя герцогом, и Райнбек ничего не сможет сделать.
– Но ты-то сможешь, – возразил Рожер.
– Это не моя забота. Мне все равно, кто и на каком троне сидит, коль скоро сооружены великие метки, а народ готов к предстоящему.
– И что предстоит? – спросила Лиша.
– Война. Демоны попытаются остановить нас сейчас, пока система великих меток не достигла критической массы.
– Демоново дерьмо! – Рожер посмотрел на Лишу, потом на Арлена. – С души воротит слышать, как вы на пару твердите, что все это вас не касается, хотя увязли в самой гуще событий. Люди стекаются из Свободных городов, строят великие метки и вооружаются из-за тебя, Арлен Тюк, крутого Меченого, а не из-за графа Тамоса.
– Возможно, – пожал плечами Арлен. – А может, они устали прятаться и хотят повоевать за свободу. Да, я вроде знаменит, но это не дает мне права на трон, даже если бы я его захотел, – а я не хочу. Зачем мне ссориться с Тамосом? Он малость самовлюблен, но делает, что подобает хорошему правителю: строит дороги и города, помогает населению метить дома и растить урожай, предписывает судьям и министрам сохранять мир, убирает мусор, выдает ссуды, и каждый при нем накормлен и трудится на общее благо. Его налоги обременительны, но справедливы; он привечает новых граждан, коль скоро они присягают на верность Энджирсу, и у него слишком мало людей, чтобы ущемить кого-то всерьез.
– Я слышал, у него тысяча «деревянных солдат», – заметил Рожер.
Арлен покачал головой:
– Да, тысяча способных надеть деревянный шлем и удержать копье, но солдат не наберется и двухсот. Остальные, стреляя из лука, чаще промажут, чем попадут, но на самом деле являются метчиками, зодчими и строителями.
– А теперь, твоими стараниями, с ними Гаред и лесорубы, – напомнила Лиша.
И снова Арлен пожал плечами:
– Днем они лучше послужат графу А ночью я заберу их вместе с «деревянными солдатами». Тамос время от времени лично выходит в ночь и направляет копье, куда я ему указываю.
– Это пока, – буркнула Лиша.
– Тамос знает, что я снесу врата его крепости в любой момент, когда захочу. Поэтому будет вести себя смирно, пока я здесь.
– А когда тебя здесь не окажется?
Арлен улыбнулся:
– Тогда приструнишь его сама и не смоешься, как сделала при дворе.
Лишу взбесила подначка, но она сдержалась. Да, она якобы «смылась», но исключительно с целью встретиться с герцогиней Арейн, которая в действительности и правит Энджирсом, тогда как ее сыновья – марионетки. Встреча самого Арлена с герцогом и его братьями была ширмой. Но Лиша, разумеется, не могла об этом сказать, не подорвав доверия Арейн.
«Ничего не поделать, пусть он сочтет меня дурой», – подумала и разозлилась.
– Что слышно от герцога Юкора? – сменила она тему.
– Райнбек никогда не согласится заплатить цену, которую он заломил, – ответил Арлен. – Разве что красийцы соберутся под его стенами, да и то неизвестно. Союза не будет.
Непререкаемость этого утверждения легла на всех тяжким грузом. Оно означало, что Энджирсу придется схватиться с Ахманом один на один, а это, в свою очередь, значило, что никто не поможет Лактону до того, как красийцы обратят на него свои взоры. Сколько осталось лактонцам? Год? Самое большее – три?
– А чего он захотел? – поинтересовался Рожер.
– У Райнбека так и нет сына, – пояснил Арлен. – Юкор хочет, чтобы он развелся с герцогиней Мелни и женился на одной из его дочерей, которые все уже родили сыновей.
– Гипатия, Элия и Лорейн, – подхватил Рожер, – славятся в Свободных городах тем, что неотличимы от каменных демонов. Он мог бы с тем же успехом попросить Райнбека снять штаны и перегнуться через бочонок.
Арлен кивнул:
– Если бы красийцы взяли Энджирс, трон металла перекрыл бы им путь на Ривербридж.
– Юкор – глупец, – отрезала Лиша.
– Больший, чем ты думаешь. Юкор владеет секретами огня, Лиша, а также чертежами, которые превратят их в кошмар, тебе и не снившийся. – Он извлек и протянул ей древнюю книгу в кожаном переплете.
Заголовок гласил: «Оружие стараго Mipa».
– Выспись перед прочтением, – посоветовал Арлен. – Снова заснешь только через неделю.
Лиша взяла книгу и посмотрела ему в глаза. Они казались такими спокойными, умиротворенными. Взгляд человека, который перестал тревожиться о завтрашнем дне, чтобы сосредоточиться на сегодняшнем.
– Как же ты изменился! Обычная одежда, старое имя…
«Глаза», – хотела она добавить, но мудро придержала язык.
– Вернулся к корням. – Арлен кивнул на Ренну. – И больше их не забуду.
– А то снова схлопочешь, – подала голос Ренна и положила руку ему на колено.
Арлен накрыл ее своей и нежно сжал. Этот жест сказал о многом. Лиша подавила дрожь, когда Арлен вернулся к ней взглядом.
– Теперь я знаю, что я такое, Лиша. Кто я такой. Не осталось ни тревог, ни сомнений.
– Откуда? – спросила Лиша.
Арлен посерьезнел.
– В прошлое новолуние меня хотел убить демон.
– Экая новость! – хмыкнул Рожер. – И в чем здесь отличие от любой другой ночи?
– Это, Рожер, был не какой-нибудь трутень, – нахмурился Арлен, и в его голосе проступила хрипотца Меченого.
Улыбка Рожера увяла.
– Умный демон, – кивнула Лиша. – Дарси мне рассказала. Пробирается в голову.
Арлен постучал себя по виску:
– А я залез к нему. Ненадолго, но мне хватило времени, чтобы выяснить, с чем мы имеем дело, и увидеть магию их глазами. А раз увидев, я уже не могу развидеть.
Он поднял руку и начертил в воздухе крохотные метки. Лампы в комнате погасли одна за другой. Лиша полезла в фартук за мечеными очками, но, прежде чем успела надеть их, он начертил надо всеми световую метку, и в комнате стало светлее, чем солнечным днем.
– Создатель!.. – прошептал Рожер.
– Это капля в море. – Арлен встал, вынул из-за пояса нож. – Теперь я почти неуязвим, а если что-нибудь и ранит меня… – Он полоснул себя по руке, оставил на ней ярко-алый надрез.
– Арлен! – вскричала Лиша и вскочила, чтобы осмотреть рану.
Лезвие дошло до кости – она успела заметить проблеск белого до того, как выступила и закапала кровь. Может не зажить, даже если зашить. Она взглянула на Ренну, но та была само спокойствие.
– …я могу исцелиться в мгновение ока, – закончил Арлен.
Рука обратилась в дым, и пальцы Лиши прошли насквозь, после чего плоть сгустилась заново без малейшего рубца и с прежним замысловатым узором татуировок. Кровь исчезла даже с пола.
Лиша нацепила меченые очки, всмотрелась получше, и сила Арлена засияла небывало ярко. Лиша с изумлением отметила, что то же самое произошло с Ренной.
– Я и других могу лечить, – сообщил Арлен, – а также убивать демонов, не прикасаясь к ним. Каждый день я открываю в себе новые силы. Возможности безграничны.
– Дарси рассказала, как ты опустошил лазарет, но в тебе самом не может быть столько магии. Откуда ты черпаешь силу? Из хора? Ихора?
Арлен помотал головой:
– Это лишь подпорки. Ты была права насчет причины, по которой меня ослабляют великие метки. Они высасывают мою магию, чтобы укрепить свое поле. – Он улыбнулся. – Но теперь я могу перенаправить поток.
Он глубоко вздохнул, и Лиша ахнула: внешняя магия устремилась к нему с пола. Метки, нарисованные и вырезанные по всей хижине, потускнели, зато Арлен разгорелся так, что стало больно смотреть.
– Ты научился всему этому у мозгового демона? – поразилась Лиша.
Арлен кивнул.
– Другое дело, что не следует недооценивать тварей лишь потому что мне повезло и одну я убил. Я только прикоснулся к мощи, которая для них естественна, как дыхание. Придут новые, и теперь они, зная меня, будут начеку.
– Какой он был? Человекообразный, с луковичной головой и рудиментарными рогами?
Глаза Арлена сузились.
– Я никому об этом не рассказывал. – Он глянул на Ренну.
– Не смотри на меня так, Арлен Тюк, – огрызнулась она. – Я и словом не обмолвилась о случившемся.
– Один такой напал на нас в Даре Эверама, – пояснила Лиша.
Арлен посмотрел на Рожера.
– Не то чтобы на нас, – уточнил жонглер. – Я принимал ванну и все прозевал.
Арлен, похоже, запутался.
– Что случилось?
Лиша отогнала волну отвращения, вызванную воспоминанием.
– Эта тварь явилась в Ущерб, как и ваша. Она… овладела мною.
Ренна впервые взглянула на нее с пониманием:
– Заставила плясать под свою дудку?
Лиша кивнула:
– Демон собирался убить Ахмана – или, скорее, обесчестить. Он использовал против него меня и его жену Инэверу, превратил нас в марионеток.
– Как ты разрушила чары? – спросил Арлен.
– Ахман прикоснулся к нам, и на его Короне вспыхнули метки. Демон мгновенно утратил власть. Ахман убил его, но тот не добрался до него, потому что мы отвлекли.
Арлен посмотрел на Ренну:
– Мужчина ничто без приличной женщины.
Ренна улыбнулась, и Лише пришлось сглотнуть подступившую желчь.
– Он был один? – спросила Ренна.
Лиша покачала головой и прочла в ее глазах знание дальнейшего.
– У него был… телохранитель. Оборотень.
– Демон-хамелеон, – подхватил Арлен. – Такие превращаются во все, что способны увидеть или вообразить. Обычно фантазия у них не ахти, но когда ими управляет мозговой демон…
– Ахман сказал, что тварь – из князей Алагай Ка, – продолжила Лиша. – А в следующий Ущерб явятся новые.
Арлен кивнул:
– Этому мерзавцу и сукину сыну нужно дать по рукам, но он не ошибся. До новолуния осталось полторы недели. Я постарался подготовить Лощину, но дела оборачиваются так скверно, что знаменитая битва покажется игрой в мяч.
– Не только здесь, но и в Даре Эверама, – согласилась Лиша. – Мозговые демоны боятся Ахмана не меньше, чем тебя. Убьешь его – и сделаешь им царский подарок.
Этими словами она хотела ужалить его и напомнить о клятве бороться в первую очередь с подземниками, как сделала когда-то в пещере, где они укрылись по пути из Энджирса. Она ждала от него удивления, гнева или огорчения, но Арлен ответил терпеливым взглядом.
– Ты не можешь вертеть мною, Лиша, только потому, что мальчишкой я дал тебе обещание. Я много чего пообещал в жизни и сам решу, когда и как сдержать слово.
– Какое обещание? – насторожилась Ренна.
– Позже поговорим, – сказал Арлен чуть напряженно.
Ренне это не понравилось, но настаивать не стала.
– И Аббан, и Ахман называли Пар’чина другом, – сообщила Лиша.
Арлен расхохотался:
– Лиша, у Аббана нет друзей! Только полезные знакомые, к числу которых я, безусловно, принадлежал. Что касается Ахмана Джардира, он двуличен. Одно лицо доброе и справедливое, а другое – подлинное – он показывает редко. На нем написано, что ради власти он пойдет на все.
– Что произошло в Лабиринте? – спросила Лиша напрямик. – Что он тебе сделал? Хватит загадок! Если не хочешь, чтобы мы доверяли этому человеку, объясни почему!
Впервые за все это время спокойствие покинуло взор Арлена. Рожер вынул фляжку, и Арлен небрежно нарисовал в воздухе метку, властью которой она перелетела в его руку, как железные опилки, притянутые магнетитом. Он отвинтил крышку, хорошенько приложился и на какое-то время замер с потупленным взглядом, сгорбившись и положив руки на бедра.
– Ахман Джардир был моим аджин’палом, – начал он. – Не сомневаюсь, что ты слышала это слово, но вряд ли кто-нибудь понимает его смысл. Он взял меня на мою первую битву с демонами, встал рядом, пролил со мною кровь…
– Как ты с жителями Лощины, – вставил Рожер.
– И со мной, – сказала Ренна.
– Да, но это был другой случай. Красийцы не хотели брать меня в бой. Считали недостойным. Джардир вступился, когда они были готовы меня вздернуть. Пригласил в свой дворец, выучил мой язык. Он стал мне братом и объяснил про мир и меня самого такие вещи, каким я сам учился бы до скончания дней.
– Значит, вы по-настоящему подружились, – проговорила Лиша, хотя услышанное не рассеяло растущего ужаса, который вселял тон Арлена.
– Если судить по мне, то да, – согласился он. – Но, оглядываясь назад, я не исключаю, что он всегда был готов вонзить в спину копье, когда во мне отпадет нужда; всегда замышлял пойти на север и строил планы, опираясь на полученные от меня сведения. – Он выдохнул. – А может, и нет. Возможно, дело в том, что произошло дальше.
В комнате царила тишина, и все подались к Арлену, чтобы лучше слышать, даже Ренна.
«Похоже, он говорит ей не все», – подумала Лиша.
– В те дни я занимался не только тем, что сражался бок о бок с красийцами, – продолжил Арлен. – Я оставался вестником и много лет рыскал в развалинах. Золота бросил больше, чем видывали те, кто покупает старые карты, которые обычно ведут в никуда, и столько раз рисковал жизнью, что сбился со счета. Но впоследствии, несколько лет тому назад, Аббан пообещал снабдить меня картой, по которой можно добраться до Анох-Сана.
– Место упокоения Каджи, – сказала Лиша.
– Оно самое. Я чуть не погиб, когда снимал копию с этой карты под носом у дама. Скитался по пустыне несколько недель, разыскивал его. Красийцы сказали, что город занесло песком, но во мне есть упрямая жилка.
– Честное слово, – согласилась Лиша.
Арлен сверкнул глазами.
– Но я нашел его, Лиша! Анох-Сан, потрясающий потерянный город Каджи, – и я его нашел! Он наполовину погребен в песках, но все равно красив настолько, что вам и не снилось. Его дворцы превосходят все, что ведомо герцогам, и отлично сохранились в песке. В самом большом я отыскал лестницу в катакомбы и приступил к поискам.
Теперь Рожер разжегся нешуточным интересом:
– И что ты нашел?
– Каджи, – ответил Арлен. – Или кого-то из его потомков. Он был забальзамирован и завернут в ткань, а в руках держал Копье.
– Копье Каджи, – похолодела Лиша.
Копье Ахмана.
Арлен кивнул:
– Я принес его в Красию, чтобы поделиться его тайнами. Меня считали лжецом, пока оно не ожило в Лабиринте и не убило демона. Через час я возглавил отряд, и все шарумы скандировали мое имя. Еще через два Джардир с его присными подготовили ловушку, чтобы похитить Копье. Каваль и Колив были с ними. Они избили меня и бросили в яму к живому песчаному демону, а Копье забрали.
– Создатель!.. – Ренна распахнула глаза.
Она оскалилась и схватилась за костяную рукоятку огромного ножа, что висел в ножнах на поясе.
– Как ты сбежал? – спросил Рожер.
– Убил демона и выбрался из ямы. Тогда Джардир ударил меня по голове и бросил подыхать в барханах.
– Я выпотрошу этих сыновей… – зарычала Ренна, но Арлен накрыл ее руку своей, и она угомонилась.
– Каваль и Колив исполняли приказ. Они не виноваты. Это рабочие трутни. А мозг – Джардир.
– Совершенно ясно, что он счел неслыханным кощунством разграбление священного города и гробницы Каджи, – заметила Лиша.
Арлен пожал плечами:
– А что мне было делать? Оставить утраченные тайны магии дремать в песках?
– Конечно же нет, но ты должен понять красийцев.
Арлен взглянул на нее, не веря ушам.
– Я понимаю одно: Джардир украл у меня самое могущественное оружие на свете и, вместо того чтобы делиться тайнами, пользуется им для убийства и порабощения тесийцев. Чего я не понимаю, так это почему ты продолжаешь защищать верблюжьего высерка… – Его глаза расширились. – Ты оприходовала его?
– Не твое дело! – Лиша не собиралась кричать, но гнев копился в ней всю ночь, сочетался с постоянно вызревающей тошнотой и дикой головной болью, способной пробрать и корову.
Она поняла, что вспышкой подтвердила его слова, но только сильнее распалилась.
– Чья бы мычала!.. – И махнула рукой в сторону Ренны.
Ренна молча встала и двинулась вокруг стола к Лише. Их взгляды встретились, и Лиша поняла, что испытал Рожер, когда к нему устремился Каваль. Она сунула руку в карман фартука в поисках чего-нибудь для защиты, но Ренна перехватила и резко отвела ее кисть.
– Если желаешь что-то сказать мне, вот она я, – проскрежетала она.
– А-а-а! – Лиша задохнулась от боли в вывернутом запястье.
Арлен тотчас подоспел и в свою очередь схватил за руку Ренну:
– Довольно, Рен!
Он дернул ее к себе, но она на миг воспротивилась. Арлен был силен, как скальный демон, и все же она устояла. Он удивился не меньше, чем Лиша, и та на секунду прикинула, не убьет ли ее Ренна. Молодая дикарка подалась к ней так, что их носы почти соприкоснулись, и Лиша отпрянула, боясь обмочиться и потерять остатки достоинства.
Но Ренна ограничилась тем, что тихо и ровно произнесла:
– Он сговорился со мной, Лиша Свиток, и произнес положенные слова. А с тобой?
Лиша хватила ртом воздух. Почти то же самое спросил у вестника Марика Гаред Лесоруб, перед тем как они подрались из-за нее.
– Н-нет, – выдавила она.
– Тогда не суйся в наши дела. – Ренна отпустила Лишу и шагнула назад.
Арлен тоже выпустил ее руку, она резко развернулась и вылетела из хижины.
Лиша потерла больную кисть и послала Арлену испепеляющий взгляд:
– Ты нашел себе приятную женщину.
Арлен разгневанно зыркнул, и она пожалела о сказанном, потянулась к нему, но рука прошла насквозь – он обратился в дым и растаял.
Какое-то время они с Рожером тупо смотрели на место, где он только что стоял. Наконец Рожер встряхнул головой и с ухмылкой повернулся к Лише:
– Могло быть и хуже.
– А тебе не пора к своим женам? – озлилась она.
Рожер мотнул головой, подошел и обнял ее:
– Они могут чуток подождать.
Лиша попыталась высвободиться, но друг держал крепко, и вскоре она перестала сопротивляться, а затем медленно обняла в ответ.
Потом заплакала.

Не удостоив взглядом девицу Лесоруб, Ренна прибавила скорости и вступила в сад-лабиринт. Желая убраться как можно дальше от хижины ведьмы, она перешла сперва на трусцу, а потом и на полноценный бег. Но скорость не ослабила боли и гнева, и она обнаружила, что не в состоянии их принять.
И выхватила нож. Она отправится на охоту, убьет подземника и попирует его пропитанной магией плотью. Сила облегчит боль – Ренна забудется в атаке и испытает только экстаз.
Как приятно было, когда Арлен перехватил ее запястье. Он дернул сильно, а она не поддалась. Приложив всю мощь, он бы оторвал ее от Лиши, но она с ним почти сравнялась. И скоро станет такой же сильной.
На тропинке курился туман. Ренна на миг напряглась, решила, что это добыча – подземник. Но солнце давно зашло, а демоны не показывались. Зато явился Арлен.
Очередной трюк. Он не солгал, когда заявил, что ежедневно прирастает новыми, и прибегал к ним все ловчее и привычнее – во всяком случае, перед Ренной. Этот он называл «нырком» – проскользнуть под самую поверхность, оседлать магические потоки и мгновенно перенестись в другую точку.
Ренна пробовала повторить, но дематериализация пока лежала за гранью ее возможностей. То ли она еще не наелась плоти демонов, то ли не успела измениться – непонятно. На это могли уйти месяцы. Или годы.
«Но я добьюсь своего, – дала она зарок. – Это неизбежно, как рассвет».
Арлен сгустился и поймал врезавшуюся в него Ренну.
– Во имя Недр – что это было? Ты пообещала сдерживаться!
Ренна мотнула головой:
– Я пообещала не бить – и не била.
Арлен вздохнул:
– В буквальном смысле – да, но ты взрослая женщина, Ренна. Третировать тоже нельзя.
– Ведьме это не повредило и вдобавок напомнило, что ты ей не принадлежишь. – Она свирепо посмотрела на Арлена. – Как и она тебе, даже если вы терлись брюхами и не сочли нужным признаться.
Она двинулась дальше, выбирала направление наобум и шагала так быстро, что Арлену пришлось поторопиться, чтобы нагнать.
– Я же не спрашивал, Рен, что у тебя было на сеновале. Мы договорились, что с прошлым покончено.
Ренна махнула рукой:
– Никто тебя не винит. Я понимаю, что явилась со шлейфом бед, а госпожа Ханжа-Совершенство имеет все, что нужно мужчине: деньги, магию и всеобщую любовь. Ах да, подумать только! Она еще и помогла убить мозгового демона! На твоем месте я тоже пустила бы меня побоку.
Арлен сгреб ее в охапку и грубо развернул к себе лицом:
– Я не пущу тебя побоку, Рен. Ни сейчас, ни потом – никогда. Да, Лиша сняла пенки, но и ей досталось, и, что бы она ни натворила, ты чуть не убила ее взглядом. – Он рассмеялся. – Никогда не видел ее такой испуганной! Испугался, что не ровен час обмочится.
– Я надеялась, что так и случится, – ухмыльнулась Ренна.
– Ты услышала из ее собственных уст, – продолжил Арлен. – Я не сговаривался с нею, Ренна Таннер. Только с тобой.
Ренна посмотрела на него, мечтая поверить, но сказанное показалось вздором, демоновым дерьмом. Это они уже проходили. Арлен заговорит бурю, твердя, что она средоточие его мироздания и он никогда не возжелает другую. Он заведет прежнюю песню, назовет ее своей утренней и вечерней зорькой.
Она знала, что если будет внимать ему достаточно долго, то поверит доводам – или настолько утомится, что махнет рукой, лишь бы остановить излияния.
Но в конечном счете все это только слова.
– Ренна Тюк, – поправила она.
– Что?
– Не Таннер. Если твое слово честное, ты пригласишь рачителя и сдержишь обещание. Сегодня же. Иначе все это – сор на ветру.

Глава 20
Единственный свидетель

Лето 333 П. В. 
11 зорь до новолуния 

Арлен долго смотрел на Ренну. Под его взглядом она почувствовала себя такой же обнаженной, как при вторжении в ее мысли мозгового демона. Она задумалась – и не впервые, – не научился ли Арлен и этому трюку. Взор его осуждал.
– Думаешь, ты готова к этому, Рен? – тихо спросил он. Ренна расправила плечи, посуровела и отзеркалила его взор: – Ага. Давным-давно.
– Между мужем и женой не должно быть секретов.
– Я знаю.
Арлен провел рукой по лицу, потер двумя пальцами виски:
– Думаешь, я тупица, Рен? Думаешь, не понимаю, что ты питаешься мясом демонов? Я чую это по твоему дыханию, вижу в крови, вкушаю в твоей магии. Ты занялась этим в ту самую ночь, когда я заклинал тебя воздержаться. И после не упустила ни единого случая.
Ренна стиснула зубы, попыталась погасить гнев и досаду. Он судит ее? За то, что она совершила ради его спасения? Магия хлынула в нее, напитала мощью и десятикратно усилила бешенство. Ренна сдерживалась из последних сил.
– Тебе же сказано, Арлен Тюк, – не указывай мне, что делать. Он, несомненно, заметил и то, как приросла она магией, и злость, что все отчетливее проступала у нее на лице, но не встревожился и только кивнул:
– Да, сказано. И я не указывал. Ты знаешь мое мнение. Если не слушаешь меня – твое дело. Можешь даже умалчивать об этом. Я не могу поклясться солнцем, что никогда ничего не скрывал. Люди имеют право на тайны.
– Тогда в чем проблема? – настойчиво спросила Ренна.
– Я уже сказал, – вздохнул Арлен. – Как я могу жениться на той, кто считает меня дураком?
Ее гнев испарился так же быстро, как вспыхнул, сменился настолько острым раскаянием, что Ренна усомнилась в способности его вынести. Ее глаза наполнились слезами, и Арлен расплылся. Ноги подкосились, она рухнула на колени.
Арлен мгновенно поддержал ее, и она приникла к нему, залила слезами белую сорочку. Он крепко прижал ее к себе, запустил пальцы в волосы:
– Полно, Рен. Все не так плохо. – Он положил ладонь ей на щеку и чуть развернул ее голову, чтобы смотреть в глаза. – Создатель свидетель, что я далек от совершенства.
– Я не хотела отстать, – пробормотала Ренна. – Впереди трудный путь, и я пообещала пройти его вместе с тобой. У меня ничего не выйдет, если ты ускользнешь в Недра, а я останусь здесь, пытаясь дозваться.
Арлен отстранился, улыбнулся:
– Твой зов меня спас. Без него меня засосало бы навсегда, Рен. Не принижай свои заслуги.
– Этого мало, – отозвалась Ренна. – Ты рано или поздно туда отправишься. Я вижу, как ты иногда печалишься, глядя на тропу в Недра. Я не запрещаю тебе, но и одного не пущу.
Арлен смотрел на нее бесстрастно, но на глаза навернулись слезы.
– И ради меня ты готова на это, Рен? Спуститься в Недра?
Ренна кивнула:
– Куда угодно, Арлен Тюк, лишь бы с тобой.
Он всхлипнул, и вдруг оказалось, что это она его обнимает, и никак иначе.
– Рен, я не могу тебя об этом просить. Вообще никого. Вряд ли оттуда можно вернуться.
Она заключила его лицо в ладони, заставила взглянуть в глаза:
– И не проси. Но и не говори, как мне поступать.
Затем она его поцеловала, и он на секунду застыл. Казалось, вот-вот отстранится, но он подался к ней и ответил, прижал к себе крепче некуда.
– Я люблю тебя, Арлен Тюк.
– Я люблю тебя, Ренна Тюк.

На Кладбище Подземников царило оживление. Вокруг звуковой раковины хлопотало больше дюжины жонглеров: настраивали инструменты, а красийский наставник вразумлял отряд свежих рекрутов – лесорубы называли их «недотесками». Генерал Гаред – бесспорно, самый крупный детина, какого видывала Ренна, – пересекал площадь в сопровождении мясников, выкрикивал на ходу приказы. Дозор лесорубов ждал благословения рачителя Хейса перед уходом в ночь.
Арлен направился к ним, и праведник, что читал молитву, запнулся, едва их увидел. Он быстро опомнился и продолжил, но головы уже поворачивались к ним. Донеслись гул и шепот, как всегда при появлении Арлена.
Гаред хотел подойти, но Арлен остановил его знаком и тихо дождался, пока молитва закончится и рачитель начертит над воинами метки. В обычном случае лесорубы ушли бы немедленно, но сейчас остались и словно в землю вросли. Хейс повернулся к Арлену.
– Господин Тюк, сударыня Таннер, – поклонился инквизитор.
Голос был напряжен – они не общались с тех пор, как испортили друг другу настроение и Ренна с Арленом ушли с его обеда.
– Чем могу быть полезен?
– Простите, что докучаю, рачитель, – произнес Арлен. – Мне… окажите мне услугу.
Инквизитор выгнул бровь, оглядел толпу, по которой уже расходилось услышанное. Весь двор взбудоражился.
Инквизитор ответил не сразу, и Ренна заопасалась, что они нанесли ему слишком тяжкое оскорбление. Но он в конце концов кивнул:
– Разумеется. Пройдемте в мои палаты, в Праведный дом…
Арлен покачал головой:
– К алтарю. – При этих словах Ренна взяла его за руку, что не укрылось от Хейса. – Вы обещали поженить нас. Мы готовы. Сегодня же. Сейчас.
Гул толпы превратился в какофонию, возбужденные перешептывания – в гиканье и крики. Иные зашикали, не желая пропустить ни слова.
– Вы уверены? – осведомился инквизитор. – Браки заключаются при свете солнца, а не посреди ночи.
– Рачитель, мы уже пятнадцать лет как сговорены, – кивнул Арлен. – Времени прошло достаточно.
– Даже с избытком, – добавила Ренна.
Хейс обратился к Франку:
– Приготовь алтарь. – Он посмотрел на растущую толпу. – У нас не хватит скамей…
– Будем только мы, рачитель, – возразил Арлен. – Нам не нужна пышная церемония. Это не жонглерское представление.
Сквозь толпу просочились разочарованные возгласы и переросли в неодобрительный рев. Гаред гулко громыхнул клинком о топор.
– Заткнитесь! Этот человек спас наш город, и если он хочет уединиться, так тому и быть! – Он повернулся к лесорубам. – Все слышали?! Расчистить дорогу! Никого не подпускать к Праведному дому!
Лесорубы мигом построились, взяли пару с рачителем в кольцо и освободили в толпе проход.
– Вам нужен хотя бы свидетель, – заметил Хейс.
Арлен обернулся, взглянул на Гареда.
– Постоишь со мной, Гар?
– Я? – выдавил тот.
И вдруг уподобился мальчишке – куда только подевался дюжий генерал лесорубов?
– Ты же выстаивал со мной против своры демонов, – напомнил Арлен. – По-моему, и с этим справишься.
– Ага, – просиял Гаред. – Почту за честь.
– Барон подойдет, – отозвался Хейс и кивнул Франку. – Проследи, чтобы остальные ждали снаружи.
Малыш кивнул и поспешил в Праведный дом. Из него, едва инквизитор с гостями приблизились, хлынул людской поток. Народ напирал, следовал по пятам, но лесорубы отбили натиск.

– Есть ли у вас кольца? – осведомился у Арлена рачитель Хейс.
– Нам не нужны никакие… – начала Ренна, но слова застряли в горле – Арлен полез в карман и вынул два кольца: свитых из серебра и золота, с крохотными метками.
Даже быстрого взгляда хватило, чтобы признать изящный почерк любимого. Кольца напитались его магией и ярко светились.
Она посмотрела на него, и Арлен расплылся в улыбке, как сытый кот.
– Думала застать меня врасплох, Рен? Я хотел устроить свадьбу после новолуния, если будем живы, но доделал кольца несколько дней назад.
Слезы подступили к глазам Ренны, но она не потрудилась их стереть, а Арлен надел ей на палец кольцо поменьше. Ее руки тряслись, когда она проделала то же с большим.
– Ты не представляешь, какая брачная ночь тебя ждет, – шепнула она.
Рачитель кашлянул.
– Именем Создателя, здесь, в Его доме, я объявляю вас мужем и женой. Живите и плодитесь во имя Его. Можете поцеловаться…
Ренна бросилась в объятия Арлена, впилась ему в губы, и если рачитель закончил фразу, то шум крови в ушах не дал ей расслышать.
– Я ваш должник, – сказал рачителю Арлен, когда они наконец отпустили друг дружку. – Не забуду.
– Я тоже, – улыбнулся Хейс.
– Поздравляю! – пробасил Гаред и так хлопнул Арлена по спине, что другой покатился бы кубарем, но Арлен устоял. – Большая честь быть вашим свидетелем. Не заслужил.
– Это для нас честь, Гаред Лесоруб, – возразил Арлен. – Теперь за Лощиной присматривают приличные люди.
Гаред погрустнел:
– Не так я был хорош, как следовало. Даже после твоего прихода в Лощину. Наделал… ошибок.
Арлен с улыбкой потянулся к великану Гареду, потрепал по плечу:
– Мы все ошибаемся, Гаред. Но те, кто это осознает, уже становятся наполовину лучше. Что бы ты ни натворил, я тебя прощаю.
В чем было нельзя ошибиться, так это в просветлении на лице Гареда. Он выпрямился в полный рост, навис даже над инквизитором, который стоял у алтаря ступенькой выше. Затем отвесил низкий поклон.
– Тогда я пройду и вторую половину пути. – Он глянул на Хейса. – Пусть Создатель станет свидетелем.
– Я люблю тебя, Арлен Тюк, – шепнула Ренна.
Арлен взял ее за руку и повел к выходу.
Гаред ринулся вперед и толкнул огромные дверные створки, как невесомые. Те распахнулись с гулким стуком, явили взору сотни людей, которые столпились у Праведного дома, а новые неуклонно прибывали с каждой улицы, заполняли Кладбище Подземников. Народ высыпал на балконы, чтобы видеть лучше, а дети взгромоздились на родительские плечи.
Ренна застыла. Такую толпу она повидала лишь раз – в тот вечер, когда на главной площади собрался весь Тиббетс-Брук, желавший посмотреть, как ее выставят на растерзание демонам. Тысяча душ явились поглазеть, и никто пальцем не шевельнул, когда подземники бросились рвать ее в клочья.
Ее сердце замерло, и она бессознательно нашарила нож.
– Муж и жена! – взревел Гаред.
И толпа взорвалась ликующим ором, вернула Ренну в чувство. Она стояла столбом, когда на них посыпались наспех собранные цветы, а жонглеры в звуковой раковине врезали кадриль.
Арлен поклонился, выставил локоть и произнес голосом слишком тихим, чтобы расслышал кто-либо, не обладающий их обостренным слухом:
– Рен, тебе ничего не сделают, не за этим пришли. Только поздравят и спляшут.
Ренна взяла его под руку, и они направились к толпе. Появилась немолодая женщина и с нервной улыбкой сделала реверанс.
– Мег Лесоруб, – представилась она. – Моя семья гордится тем, что сражалась в битве за Лесорубову Лощину бок о бок с твоим мужем. Если бы не он, здесь было бы пусто.
Она настойчиво вложила Ренне в руки красиво расписанный горшочек с полуувядшими цветами:
– Этот горшок прожил в нашей семье сотню лет. Не знаю, правда ли, но дедуля сказывал, что купил его у вестника, а тот говорил, будто он сделан еще до Возвращения. Сама-то я знать не могу, но буду рада, если он поселится у вас, в благословение вашего брака.
Ренна онемела, не зная, что сказать. Женщина вела себя так, словно подарок ничтожен, но по глазам стало ясно, какое это сокровище. Такую вещь запросто не отдашь.
– Я… благодарю… – выдавила она.
Но женщину уже смело толпой, и ее место заняла другая. Лицо знакомое, однако имени Ренна не знала. Однажды ей понравился розовый куст в ее дворе, и она его похвалила.
– Санди Швец. – Женщина неуклюже присела в реверансе и покачнулась под весом огромного букета роз, перехваченного красной шелковой лентой.
Собирала цветы в спешке – Ренна заметила порезы и царапины в местах, где порвались рукава. Похоже, обкорнала весь куст.
– Я знаю, вам нравятся розы, а у невесты должен быть букет. – Лицо ее стало краснее цветов, и она собралась уйти, но оглянулась и показала на бант. – Это настоящий красийский шелк, – бросила она и скрылась в толпе.
Ренна попробовала вставить букет в горшок, но тот не поместился, а держать то и другое – неудобно…
Люди продолжали подходить, и она стала как пьяная. Ночные чувства с инстинктами, которые сохраняли ей жизнь среди подземников, вопили во весь голос и предупреждали, что сейчас на нее бросятся, схватят, начнут когтить. Но народ кланялся и подносил наскоро выбранные дары. У жителей Лощины не было денег, но они подступали снова и снова с вещами намного более драгоценными.
– Сражался вместе с твоим мужем…
– Прошу принять…
– Мейри Стеклодув…
– Твой муж меня спас…
– Спас моего сына…
– Всех нас до последнего…
– Пожалуйста, возьмите…
– Пожалуйста, возьмите…
– Пожалуйста, возьмите…
Несмотря на приобретенную в ночи силу, она с трудом удерживала все корзины и свертки. И вскоре почувствовала себя вьючным мулом вестника, а народ все тянулся, и в очередь выстроились сотни. Тысячи.
Удивительно, но выручила ее красийка.
Она вышла из толпы, по южному обычаю с головы до пят закутанная в черное, но глаза были добрые.
– Что тут творится? – громко вопросила она. – Невесте предстоит брачная ночь, и ей не подобает собственноручно нести подарки!
Все замерли, а женщина привычным командным тоном обратилась к нескольким людям, уже вручившим дары:
– Найдите столы, чтобы сложить дары, ибо столь драгоценные предметы не должны касаться земли, которая пропиталась кровью ваших людей во время алагай’шарак!
Женщины неистово закивали, побудили к тому же остальных, и у Ренны забрали подарки. Красийка посмотрела на нее, и по морщинкам, разбежавшимся от ее глаз, Ренна поняла, что она улыбается.
– Пожалуйста, позвольте мне назваться. Я Шамавах, первая жена Аббана, сына Чабина, из рода Хамана племени Каджи. – Арлен вскинул глаза, и она выдержала его взгляд. – Мой муж всегда был верным другом Пар’чина.
Арлен чуть помолчал, улыбнулся и кивнул:
– Рад снова видеть тебя, первая жена Аббана. Надеюсь, твои сестры-жены и дочери в добром здравии.
Шамавах поклонилась:
– И я тебе рада, сын Джефа. Моим заветнейшим желанием в эти годы было процветание твое и твоей достопочтенной семьи. – Она вновь обратилась к Ренне: – Если ты позволишь мне посодействовать, для меня станет великой честью прислуживать дживах ка Пар’чина в эту священную ночь.
Ренна моргнула, затем кивнула и с запинкой произнесла: «Ага».
Шамавах с очередным поклоном извлекла дощечку для письма, перо и бумагу. Когда с подарком подошла следующая женщина, Шамавах записала и ее имя, и что принесла, после чего отослала к столам, которые уже сдвигали и застилали белыми скатертями.
– Если угодно, я выставлю у столов охрану, – предложила Шамавах, перехватив взгляд Ренны.
– Незачем, – возразил Арлен. – Никто ничего не украдет.
– Как пожелаешь, – кивнула Шамавах.
Так продолжалось какое-то время, и Ренна постепенно расслабилась, глядя, как ловко управляется с задачей красийка. Кем бы ни была эта Шамавах, жена неизвестно кого, она оказалась спасительницей.
Раздался окрик, и через толпу проломился отряд «деревянных солдат» в лакированных доспехах и со сверкающими щитами. Они оттеснили гуляк. Ренна заметила, как напрягся Арлен, и даже Шамавах замерла. Но солдаты расступились, освободили путь графу Тамосу, который блистал шелками и бархатом не хуже, чем доспехами. На груди висел тяжелый медальон правителя, а в волосах сверкал золотой обруч в форме лозы с меткой против мозгового демона посередине.
Граф приблизился к Ренне, и шаг его плавно перешел в придворный поклон, при котором одно колено согнулось и застыло в дюйме от мостовой.
– Примите мои поздравления с бракосочетанием. – Он поцеловал ее руку. – Прошу принять этот памятный дар от жителей графства Лощина.
По его знаку вперед выбежал запыхавшийся Артер. Он тоже принарядился, но определенно в большей спешке. Он протянул графу черный бархатный футляр, тот, оставаясь в поклоне, принял его и преподнес Ренне.
Внутри на шелковом ложе покоилось изящное золотое ожерелье, посередине украшенное драгоценными камнями, что окружали изумруд величиной с собачье око. Ренна еще только привыкала к понятию о деньгах, которыми в Тиббетс-Бруке пользовались мало, но умела оценить дорогую вещь.
Взяла ожерелье и погладила острые грани камней.
– Красивое.
Артер снова подплыл, забрал футляр, передал Тамосу и тот поднял ожерелье повыше, чтобы видели все.
– На вашей шее оно будет выглядеть еще прекраснее! – заявил он громко.
Дар был невиданный и своей ценностью многократно превзошел остальные, но в нем сквозило нечто фальшивое. Местные жители несли самое дорогое. Тамос же, чьи пальцы унизывали перстни, давал ей просто деньги. Важно ли ему ее замужество или дело только в политике?
Ренна потерла подушечкой большого пальца витое обручальное кольцо. Ожерелье и правда прекрасное, но все ее драгоценности уже при ней.
Она улыбнулась и повысила голос в тон графскому:
– Благодарю вас, ваша светлость. Для меня было бы честью надеть его нынче, но я не могу принять такой дар, пока в графстве Лощина еще голодают люди.
Шамавах шикнула на нее, а улыбка Тамоса чуть дрогнула, но он умело взял себя в руки и с новым поклоном застегнул ожерелье на ее шее.
– Можете поступать с ним как пожелаете, госпожа Тюк. Продайте его завтра – и многие насытятся.
Ренна с улыбкой кивнула, и толпа опять взорвалась ликованием. Арлен сжал ее руку. Она ощутила его любовь в этом бесхитростном жесте.
Уонда постучалась и, по своей привычке, одновременно открыла дверь. Лиша вскинула глаза. Они с Рожером вернулись за стол и провели большую часть последнего часа в раздумьях, уставясь на чашки.
– Простите за беспокойство, госпожа Лиша, – сказала Уонда, – но в городе переполох. Не знаю, что там творится, но слышно даже здесь, и это вряд ли к добру.
Лиша поставила чашку и потянулась за наполовину помеченным плащом, который делала взамен того, что отдала Ахману. Извечная головная боль, ненадолго утихшая, возобновилась.
– Создатель, неужели я так много прошу? Одну спокойную ночь!
Рожер уже вскочил, сграбастал плащ и скрипичный футляр.
– Там Аманвах и Сиквах! – воскликнул он и ринулся к выходу.
– Рожер, постой! – крикнула Лиша, но он исчез, помчался опрометью, словно за ним гнались все полчища Недр.
Уонда проводила его взглядом и вздохнула:
– Надеюсь, красийские девки понимают, какое сокровище им досталось. Я все отдам за мужика, который отнесется ко мне так же.
Лиша положила руку ей на плечо:
– Магия поселила тебя в женском теле, Уонда, и я знаю, что ты была с мальчиками в… пылу после охоты на демонов, но тебе всего шестнадцать. Еще успеешь выбрать себе подходящего по размеру. И, в отличие от большинства, ты не нуждаешься в мужчине, который бросится тебя спасать.
– Ага, в том и беда, – кивнула Уонда и показала на свое изуродованное лицо. – И еще в этом. Я прилично сношаюсь, но никто не спешит позвать меня на танцы, когда отмечают равноденствие.
– Если мужчина видит только шрамы, он и не достоин тебя, – заметила Лиша.
– Может, мне лучше набить носок да сунуть в штаны и окучивать девок, чем ждать достойного, – отозвалась Уонда, когда они тронулись по тропинке в город.
– Ерунда. Не вешай нос, Уонда Лесоруб, и скоро за тебя будут драться. Попомнишь мои слова.
Они шли быстро, хотя Лишу подмывало пуститься бегом. Она годами приноравливалась к черепашьему шарканью Вруны и научилась терпеть. «Если человек помрет, меня не дождавшись, я все равно мало чем помогу, – говаривала наставница. – Никто не выиграет, если я грохнусь и сломаю бедро».
На полпути к городу у тропы лежал огромный валун, а на нем стояла едва различимая в меточном свете фигура. Уонда взялась за лук и прицелилась, но, когда подошли ближе, они увидели, что это всего лишь Рожер. Он напряженно прислушивался.
– Что бы там ни творилось, беды не произошло. – Он спрыгнул. – Похоже на торжество.
Он вздохнул с облегчением, но настоял, чтобы они еще больше ускорили шаг, ибо был не из тех, кто пропустит праздник.
Ближе к Кладбищу Подземников музыка, крики и смех стали громче, превратились в неумолчный гомон. Лиша разглядела качающиеся шесты: мужчины спешно ставили праздничные шатры, а в звуковой раковине наяривали на инструментах жонглеры. На сцене отплясывали женщины.
– Недра, да что происходит?.. – подивился Рожер.
Мимо пробежала внучка Смитта Стела с корзиной свежих цветов.
– Эй, Стела! – окликнула ее Уонда. – Что там такое?
Стела замедлила бег, оглянулась, но не остановилась.
– Не слышали, что ли? Избавитель женился! – Она поспешила прочь и вскоре затерялась в толчее.
Рожер и Уонда быстро глянули на Лишу и затаили дыхание в ожидании реакции.
– Уонда, будь добра, – сказала Лиша, – сгоняй в хижину за фейерверками. Неси их аккуратно.
Уонда какое-то время смотрела на нее, потом повесила лук на плечо и снялась с места.
– Все нормально? – спросил Рожер.
Лиша пожала плечами:
– Рожер, он сделал свой выбор. Сейчас мне кажется, что это не так и важно. Арлен Тюк спас и нас, и этот городок, и если он хочет именно такую, если он обретет душевный мир…
– То мы заткнемся и станем танцевать.
– Именно, – улыбнулась Лиша.
Стела снова пронеслась мимо них и через несколько минут вернулась с новыми цветами. На этот раз Лиша остановила ее, сунула в руку монету и взяла несколько штук.

– Сюда, – позвал Рожер и направился к группе красийцев, что собрались в стороне от толпы.
Впереди стояли Аманвах и Сиквах, окруженные даль’шарумами. Рожер ускорил шаг, и Лише пришлось подобрать юбки, чтобы поспеть.
Аманвах двинулась к ним сразу, как заметила. Сиквах следовала на шаг позади.
– Приветствую тебя, муж мой. Похоже, мы вернулись в благоприятный для племени Лощины день. Говорят, Пар’чин и его новоиспеченная дживах ка никого не предупредили. Твои соплеменники не подготовились и возликовали… вразнобой. Я послала Шамавах помочь невесте, пока та не обессилела.
– Очень любезно с твоей стороны, – кивнула Лиша.
Аманвах поклонилась, но не отвела глаз от Рожера.
– Большая честь наблюдать ваши северные брачные обряды.
Рожер покачал головой:
– За брачными обрядами не наблюдают, Аманвах. В них участвуют и радуются.
Аманвах вздрогнула, и даже Сиквах показалась растерянной.
– Это не наше племя…
– Провалиться мне в Недра, если нет, – возразил Рожер. – Вы жены мне или кто?
Аманвах моргнула:
– Конечно, мы…
– В таком случае… – Рожер взял ее за руки, подступил вплотную и улыбнулся, когда их носы соприкоснулись сквозь тонкий белый шелк покрывала. – Уважь меня, пожалуйста, тем, что заткнешься и пойдешь танцевать.
С этими словами он увлек обеих на просторную площадку, расчищенную на Кладбище Подземников. Местные отплясывали кадриль, сноровисто и бешено кружились в руках друг дружки. Аманвах и Сиквах настороженно взирали на танец. Не приходилось сомневаться, что в Красии ничего подобного не практиковалось. Эведжах запрещал телесные соприкосновения между неженатыми мужчинами и незамужними женщинами, а тем, кто прикасался к дама’тинг, не состоя с ними в браке, рубили руки. Рожер заметил краем глаза Энкидо, евнух отирался невдалеке.
– Смотрите на меня, – скомандовал Рожер, и женщины повернулись к нему. – Я понимаю, что танец выглядит мудреным, но на самом деле он проще некуда. Следите за моими ногами.
Он быстро выполнил несколько серий шажков, двигаясь по восьмерке.
– Теперь вы.
Он не останавливался, повторял движения снова и снова.
– Молодцы! – воскликнул Рожер, когда жены послушались. – Теперь хлопайте и топайте в такт музыке.
Он принялся бить в ладоши, выбивал на булыжной мостовой устойчивый ритм.
– Ага, получается! – Рожер двинулся к Аманвах. – Когда окажемся рядом, подхвати меня под локоть, а я воспользуюсь твоей инерцией и раскручу тебя туда и обратно. Дальше так и продолжай.
– Как в шарусаке, – кивнула Аманвах.
Она плавно взяла его под руку и чуть подпрыгнула, помогая ему себя раскружить. Ритм усвоила легко, хихикнула, когда приземлилась, и повторила па.
– Теперь Сиквах! – обратился Рожер ко второй жене и с поклоном протанцевал в ее сторону.
Сиквах восторженно взвизгнула, едва он ее приподнял.
Так и продолжилось, они вошли в струю, чередуясь друг с дружкой. Обе женщины уже открыто смеялись, и у Рожера потеплело на сердце.
– Туда! – призвал он, взял обеих под руки и увлек в толпу.
Женщины пронзительно вскрикнули, когда к ним ринулись другие мужчины, но лесоруб с ручищами-балками раскрутил Аманвах и поставил на место как раз вовремя, чтобы Рожер ее подхватил.
– Борода Эверама! – выдавила она, задохнувшись, но радостно.
– Ты почитаешь нас, разделяя наши обычаи! – успел сказать Рожер, прежде чем ее закружил новый кавалер.
Он повернулся и успел перехватить Сиквах у подмастерья Бейна Стеклодува.
– Поверить не могу, что я это сделала! – возликовала Сиквах.
Это длилось какое-то время. Вид пляшущей дама’тинг привлек в толпу других красийцев и красиек, которые тоже принялись хлопать и топать. Они держались своих родных, но повторяли танец и со смехом раскручивали друг друга.
Один жонглер на сцене заметил Рожера, наставил на него смычок и заорал:
– Восьмипалый!
По толпе с ревом прокатилось:
– Восьмипалый! Восьмипалый! Полезай на сцену!
Все замерли как вкопанные и обратили взоры к нему. Рожер поклонился женам, коротко шепнул что-то на ухо Аманвах, взял скрипичный футляр и взбежал по ступеням в звуковую раковину, а женщины удалились. Когда он вышел на середину сцены, ему устроили овацию.
Отсюда Рожеру стала видна счастливая чета – Арлен и Ренна в окружении толпы. Одним они махали, другим – пожимали руки. Рядом с Рейной стояла Шамавах, а с Арленом – Гаред, следили, чтобы никто не остался обиженным.
– Для меня высокая честь находиться здесь в этот особенный вечер! – громко произнес Рожер.
У него не было волшебного подбородника для усиления звука, но раковина оказалась не хуже, да и Рожер отлично владел резонирующей речью. Толпа затихла, он поймал взгляды Арлена и Рейны и ответил широким взмахом руки:
– Меня бы не было здесь – да что там, никого из нас, может статься, – если бы не человек, стоящий вон там! Арлен Тюк! Он спасал меня чаще, чем я могу сосчитать, и однажды – в этом самом месте.
По площади разнеслись согласные возгласы. Рожер позволил людям выкричаться, чтобы повысить накал, после чего терпеливыми пассами успокоил толпу. Пошарил по ней взглядом, подозвал мужчину с дымящейся кружкой эля, взял ее и высоко поднял.
– И вот сейчас наш друг выбрал себе красавицу-невесту. – Он взмахнул другой рукой. – Позвольте представить вам Ренну Тюк!
Грянул рев, и сотни лесорубов выпили как один, а Рожер осушил кружку до дна и швырнул хозяину. Тот воздел ее, как трофей.
– Я вижу на сцене много новых лиц. – Рожер повернулся к мастерам гильдии жонглеров и их искусным подмастерьям. – Но я собираюсь исполнить песню, которую написал, и надеюсь, что меня поддержат.
Он улыбнулся толпе:
– Может, вы подскажете им слова?!
Он подхватил скрипку и взял начальные аккорды «Битвы за Лесорубову Лощину». Публика узнала их и снова разбушевалась, затопотала с такой силой, что задрожала крепкая сцена. Рожер увидел справа мнущуюся в неуверенности Кендалл, поманил ее и вращал смычком, пока она не подключилась.
Вдвоем они заиграли мелодию, которую исполняли тысячу раз. Другие жонглеры, очевидно, разучили песню, так как присоединились плавно и продолжили аккомпанировать солисту, когда Рожер запел. Он вел собравшихся через все испытания и победы той ночи, замедлил темп, чтобы каждый куплет превратился в отдельный маленький мир.
В песне был сольный фрагмент, но Кендалл не перестала играть, даже когда остальные смолкли. Ее игра значительно улучшилась с прошлого раза, и она ухмыльнулась Рожеру.
Оба не привыкли отступать перед музыкальным вызовом, и соло превратилось в поединок – каждый брал все более сложные созвучия, и Кендалл держала темп, пока Рожер со смехом не предоставил ей доиграть последний раунд, после чего перешел к следующему куплету. Едва отзвучала финальная нота, публика воздела руки и загалдела. Многие утирали слезы.
Краем глаза он заметил цветное пятно, повернулся и увидел Аманвах и Сиквах: свою дживах ка – в ярко-красном и оранжевом шелках, а дживах сен – в голубом и зеленом. Наряды украшали меченые драгоценности, и обе надели меченые колье.
Под ошарашенными взглядами зрителей они поднялись на сцену. Разрезы были скромнее, чем те, что они позволяли себе в опочивальне, но все равно обнажали намного больше кожи, чем решилась бы на людях любая красийка, даже дама’тинг. Вид они являли скандальный даже по северным меркам.
Аманвах с поклоном вручила Рожеру подбородник.
– Благодарю тебя, дживах ка, – улыбнулся он и прикрепил его к основанию скрипки.
Затем повернулся к толпе:
– Во время путешествия я выучил новую песню. Мне пришлось перевести ее на тесийский и кое-что изменить, но в ней поется о вещах, которые важны для всех нас, и мне кажется, что меченой чете будет приятно ее услышать. – Он кивнул Арлену. – Надеюсь, вам понравится.
И завел «Песнь о Лунном Ущербе». Здесь колебаний не возникло, и Аманвах с Сиквах тягуче ее подхватили. Метки усиливали, а раковина направляла звук, и песня потрясла толпу своей силой.
Другие исполнители не вступали, боялись присоединиться, лишь напряженно вслушивались. Жители Лощины внимали с расширенными глазами.
Когда песня кончилась, повисло гробовое молчание. Рожер взглянул на Арлена и поднял бровь. Тот стоял более чем в сотне ярдов, но Рожер не усомнился, что он заметил. Арлен кивнул и громко зааплодировал. Вскоре уже, топоча и гикая, рукоплескала вся толпа.
– А теперь, – призвал Рожер с улыбкой, – давайте-ка заткнемся и спляшем!
Он жахнул очередную кадриль, а остальные оркестранты лихорадочно настроили инструменты и подхватили.

Лиша могла не стоять в очереди. Она – госпожа Лощины, и эти люди оставались ее детьми. Пойди она прямо к молодоженам, никто не заступит ей путь. Какое там – уберутся с дороги, едва узнают.
Но Лиша никуда не спешила, довольная возможностью привести в порядок мысли. Следила за Арленом и Ренной и нервно сплетала цветы. Новобрачная широко улыбалась с благодарностью на устах и в глазах, а жители Лощины все подходили засвидетельствовать почтение.
«Недра, ты же ничего про нее не знаешь», – сказала себе Лиша и соврала. Одно она знала. Арлен любил ее. Прояви она подлинное внимание, этого бы хватило.
Но, даже несмотря на игру Рожера, очередь двигалась неприятно быстро, и вскоре Лиша очутилась перед молодоженами.
На миг все замерли, даже Гаред. Невозмутимой осталась одна Шамавах.
– Госпожа Лиша Свиток, дочь Эрни, – доложила она Ренне и записала имя.
Лиша с улыбкой сделала реверанс:
– Невесте положен подобающий головной убор. – Она протянула венок, сплетенный из цветов Стелы.
Ренна посмотрела на нее, и ее глаза оказались красноречивее любых слов. Они блестели от слез.
– Очень красиво, благодарю.
Она склонилась, и Лиша возложила венок ей на темя.
– Да будет благословен ваш брак, – обратилась Лиша к Арлену.
Он распахнул объятия, она приникла к нему, крепко обняла и быстро отстранилась. Хорошо, если не заметит слез на своей сорочке. Появилась Уонда, она держала в поводу тяжело навьюченного мула, Лиша извинилась и поспешила к ней.
– Забрала все годное, – сообщила Уонда.
– Спасибо, – улыбнулась Лиша и сунула проходившему мимо мальчишке связку петард и спички. Он расплылся в улыбке, взвизгнул и бросился прочь со своим сокровищем. – Не поищешь мне какого-нибудь питья?
– Само собой, – откликнулась Уонда. – Чаю? Воды?
Лиша покачала головой:
– Такого, от чего с моего крыльца слезет лак.

Рожер покатывался со смеху, глядя на сцену, где его жены отплясывали кадриль. Яркие шелка мелькали и колыхались, возбуждали разгоряченную толпу. Под музыку дюжины жонглеров и общий хохот с прихлопами они увлекли за собой и Рожера, и Кендалл. В толпе защелкали фейерверки: рассыпные, шутихи, петарды и огненные колеса. Посреди кладбища оголилась площадка: там стояла Лиша и наполняла ночное небо ракетами и падающими звездами.
Танцы прекратились, люди благоговейно обратили очи горе. Аманвах и Сиквах потрясенно уставились на Лишу, что готовилась запустить ракету, и бешено захлопали в ладоши, когда небо взорвалось разноцветными брызгами.
– Самое время засвидетельствовать почтение, – заметил Рожер и увлек их к левой лестнице, откуда было ближе до Арлена и Рейны.
Жены потянули за собой Кендалл.
– Расскажи нам о свадебных обычаях северян, – обратилась к ней Аманвах.
– У нас принято дарить подарки в знак уважения, – ответила девушка. – Но после этой песни… наверное, поблекнут все дары.
– Если такова традиция, мы должны что-нибудь дать, – сказала Сиквах.
Аманвах кивнула:
– Дадим. Как нам показали.
Рожер не понял, что имелось в виду, но времени у него не осталось – толпа расступилась, освободила им путь.
Арлен неожиданно обнял Рожера. Невиданный поступок! С каких пор Меченый обнимается?
– Великолепно, Рожер! Я уже слышал «Песнь о Лунном Ущербе», но не в таком исполнении. В ней появилось нечто…
– Сила, – подсказал Рожер. – Сила, способная убить на месте скального демона. Я пообещал тебе волшебных скрипачей, и ты их получишь.
Он повернулся к Ренне и с улыбкой шаркнул ногой:
– Прими подарок в сей знаменательный день!
Ренна вспыхнула, когда к ней подошла Аманвах.
– Я Аманвах, первая жена Рожера, сына Джессума из рода Тракт племени Лощины. – Она указала на спутниц. – Это моя сестра-жена Сиквах и подмастерье моего мужа Кендалл.
Женщины поочередно поклонились, а Аманвах достала из кошеля отрез белоснежного шелка.
– Кендалл говорит, что у вашего народа принято дарить на свадьбу подарки. Так делают и у нас. – Она подняла отрез. – Ты дживах ка Пар’чина и должна иметь брачное покрывало. Это мое личное, сотканное из чистейшего шелка и благословленное во дворце дама’тинг.
Ренна молча позволила ей повязать себе покрывало и прикрыть измеченное лицо от носа до подбородка.
– И сколько его носить?
– Пока Пар’чин не снимет, чтобы поцеловать тебя! – рассмеялась Сиквах.
– В Недра! – фыркнула Ренна.
Подняла покрывало и крепко поцеловала Арлена. Аманвах, Сиквах и Кендалл со смехом зааплодировали, к ним присоединились другие зрители.
– Устраивает? – спросила Ренна и повернулась ко всем.
Покрывало возвратилось на место, и она не убрала его.
Аманвах улыбнулась:
– Наши свадебные обычаи не так уж сильно отличаются от ваших. – Она посмотрела на Рожера. – Иногда я печалюсь из-за того, что мне такого праздника не видать.
Ее взгляд погрустнел. Все северные девушки мечтают о свадьбе, и до Рожера дошло, что красийки – такие же. Он женился с бухты-барахты, отмел все традиции, а теперь вдруг смекнул, что разрушил грезы невест. Надо было хоть сколько-то поухаживать.
– Не видать? – переспросила Ренна. – Так давай отпразднуем вместе! Идем танцевать!
Она взяла Аманвах за руку, затем прихватила Сиквах с Кендалл и потащила всех на танцевальную площадку. Там они вызвали всеобщий восторг, и жонглеры заиграли новую песню.
– У тебя две минуты, Арлен Тюк! – крикнула Ренна. – Потом тебе лучше присоединиться!
– Ах эта свадьба, – обронил Рожер, и Арлен рассмеялся.
– Всякий раз, когда приходится туго, я вспоминаю, что у тебя их двое, – сказал он, наблюдая за танцем женской четверки. – Ты понимаешь, что делаешь? Жениться на дама’тинг не шутка, а кровное родство с Джардиром…
Рожер пожал плечами:
– Могу задать тебе тот же вопрос. Иногда мне кажется, будто я знаю, что делаю, а в другой раз…
– …тебя несет по течению, – докончил Арлен.
– Ага, – кивнул Рожер. – Но ты услышал силу «Песни о Лунном Ущербе». И я чаще счастлив, чем нет.
– Понимаю. В новолуние нам всем грозит гибель, но сейчас я ощущаю покой, какого раньше не знал.
– Больно мрачные мысли для свадьбы, – заметил Рожер. – Еще один повод сплясать.
– Да, – согласился Арлен, и они пошли на булыжную мостовую.
Он удивил Рожера своей искушенностью в танце, со смехом закружил сразу и Ренну, и Кендалл. Все жители Лощины восторженно устремились к ним, поочередно поздравляя невесту и жениха.
– А какие свадебные танцы приняты в Красии? – спросила Ренна у Аманвах, когда музыканты дали публике передохнуть.
– Мы танцуем не прилюдно, – ответила та, – только для мужей, когда уходим в брачные покои.
– О, покажите! – воскликнула Ренна.
Аманвах и Сиквах переглянулись, посмотрели на Рожера.
– Танец не считается здесь грехом, – улыбнулся он. – Просто не раздевайтесь.
Аманвах покачала головой:
– Есть вещи, которые дозволено видеть только мужу.
– Нет, на это надо взглянуть! – воскликнула Брианна Лесоруб. – Дамы, становимся в круг! Красийские девушки покажут их танец!
Рослые жительницы Лощины в мгновение ока окружили Ренну и женщин Рожера. Рожеру разрешили остаться, но Арлена выдворили, и он пошел принимать новые поздравления.
– Я еще ничего тебе не подарила, – сказала Ренне Сиквах и вынула из поясного кошеля кимвалы. – Прошу тебя, прими их, чтобы лучше танцевалось.
Она помогла Ренне надеть кимвалы, а Аманвах продела пальцы в свои. Через миг она уже выбивала ритм, и жительницы Лощины хлопали в такт. Рожер подхватил мелодию на скрипке, усилил звук подбородником, и вскоре к ним присоединились жонглеры, хотя за женскими спинами не видели ничего.
Укрытая от мужских взглядов, Аманвах учила Ренну вилять бедрами, владея этим искусством в гипнотическом совершенстве. Ренна быстро переняла модус, и вскоре тем же занялись многие зрительницы, в том числе Брианна и Кендалл. Сиквах ходила среди женщин, выправляла шажки и вращательные движения.
У Рожера привычно заныло в паху, он покраснел и запахнул плащ, чтобы немного прикрыть просторные пестрые штаны. Он наблюдал этот танец только перед постельными утехами, и жены, похоже, неплохо его натаскали. Ренна и Кендалл танцевали, словно для того и родились, и Рожер еще гуще залился краской, тогда как остальные женщины восторженно взвизгнули от нескромных движений. За дело взялись и другие красийки, они помогали и показывали танец, беря пример с дама’тинг. В конечном счете Рожер ушел. Ему показалось, что он подглядывает в замочную скважину чужой спальни.
Спустя какое-то время круг разомкнулся. Красийки и местные одинаково раскраснелись и заливались смехом. Тогда лесорубы взялись за свадебные шесты и призвали чету к воссоединению. Брачный шатер воздвигнули на дальнем краю кладбища.
– Что это? – спросила Аманвах.
– Жених и невеста сядут вон на те сиденья, – показал Рожер, – а жители Лощины поднимут их на шестах и пронесут вокруг площади, чтобы все увидели. Обычно процессия направляется в новый дом молодоженов, но если дома нет, ставят брачный шатер. Пар’чин перенесет невесту через порог, и весь город будет шуметь кто во что горазд, пока они… ну, то есть…
– Сношаются, – подсказала Кендалл.
– Скрепляют брак, – уточнил Рожер и глянул на жен – не оскорбились ли?
Но Аманвах и Сиквах, похоже, пришли в восторг. Они охотно влились в процессию и трижды обогнули Кладбище Подземников, после чего подступили к шатру. Арлен чуть склонился, подался вперед с высокого насеста и принял в объятия Ренну. Они вошли в шатер, он поцеловал ее и задернул полог.
Аманвах испустила ликующий клич, десятикратно усиленный меченым колье. Сиквах с красийками подхватили, а остальные принялись галдеть, хлопать и топотать, греметь кастрюлями, сковородками и пивными бочонками, соударяться кружками и делать все, что можно, лишь бы устроить разноголосицу. Лиша снова запустила фейерверки.
Не участвовали в празднике только шарумы. Каваль свирепо смотрел на шатер, и Рожер встревожился – еще, чего доброго, подожжет.
Аманвах перехватила взгляд:
– Наставник, если ты не обучен вежливости, займись делом. Возьми своих людей и убей в честь этого союза семь алагай, по числу Небесных столпов.
Каваль раздосадованно поклонился:
– У нас нет копий, дама’тинг.
Брови Аманвах состроились домиком, и Рожер с Кавалем поняли, что ее терпение на исходе.
– Шарумы истребляли алагай без меченых копий более трехсот лет. Или боевые метки ослабили тебя? Ты утратил воинское мастерство?
Каваль опустился на колени и уткнулся в булыжники лбом:
– Прости меня, дама’тинг. Все будет сделано.
Он чуть ли не с облегчением подал знак своим воинам, и они покинули Кладбище Подземников.
«Все что угодно, только бы демонов поубивать», – подумал Рожер.
– Если они убьют семерых, мы прикончим семьдесят! – бросил Уонде Гаред. – Эй, лесорубы! За топоры! Сделаем Избавителю подарочек – костер из демонов, да такой, что увидит с Небес Создатель!
Аманвах проводила взглядом сорвавшихся в ночь лесорубов, вздохнула и взяла Рожера под руку.
– Прав мой отец, – проговорила она. – Ваш народ не так уж сильно отличается от нашего.

Уонда выполнила просьбу Лиши и принесла пузырек с янтарной жидкостью. Лиша не привыкла к крепким напиткам и знать не знала, что это такое, но питье обожгло горло и согрело тело, как кузи Аббана. Вскоре она погрузилась в уютный дурман и радовалась возбужденным лицам и ребятни, и взрослых, которые одинаково восторгались ее фейерверками.
Но когда Арлена и новоиспеченную невесту трижды пронесли вокруг шумного кладбища и доставили к шатру, ей показалось, что ее же дети высмеивают ее. Про их шашни с Арленом Тюком знали все. О них судачил весь город.
Как было и с Мариком. И с Гаредом. Что бы она ни делала, ее личная жизнь становилась предметом перешептываний за спиной.
Непристойный гогот жителей Лощины резанул слух. Неужели им нравится так ее унижать? Стала ли она им подлинной матерью?
Ее умственному взору снова явились Элона и Гаред. Но Гаред вдруг сгинул, сменился Арленом, чье обнаженное измеченное тело она изучала столько часов. Он удерживал ее мать на весу, обходясь для этого только членом. Элона посмотрела на Лишу и засмеялась, не разжимая бедер и балансируя на копье Меченого. Затем вместо матери возникла Ренна Таннер и издала восторженный вопль, когда Арлен вторгся в нее.
Лиша могла поклясться, что даже сквозь рев толпы слышит звуки их случки в брачном шатре. Она запустила петарды, но это не помогло. Тогда вытянула из связки здоровенную ракету, воткнула тонким основанием между булыжниками и понадеялась, что звон в ушах от ее грохота продлится несколько часов.
Но ракета не хотела стоять торчком, а когда Лиша чиркнула спичкой, та обожгла себе пальцы, и она с воплем уронила ее, а пальцы сунула в рот. По лицу заструились слезы.
– Ночь, посмотри на себя, ты же вдрызг пьяна! – послышался голос, и Лиша обнаружила, что над нею склонилась Дарси.
– Дай сюда. – Дарси выхватила у нее спички. – Меня считают тупой, но даже я знаю, что пьянство не сочетается с фейерверками. Решила остаться без пальцев? Дом поджечь? Или кого-нибудь убить?
– Не учи меня, Дарси Лесоруб! – окрысилась Лиша. – Это я, а не ты травница Лощины.
– Тогда и веди себя как травница. – Рядом с Дарси остановилась Элона. Последний человек, которого Лише хотелось видеть. – Что сказала бы Вруна, найди она тебя в таком состоянии?
«Мы неспроста охраняем секреты огня, – говорила Вруна. – Мужчинам нельзя доверить такую силу».
Лише стало невыносимо стыдно. Вруна плюнула бы ей под ноги или ударила палкой, чего не делала никогда.
И она знала, что заслужила это. Перспектива опозорить наставницу сломала ее, и она затряслась от рыданий.
Дарси прижала Лишу к себе, скрыла от толпы ее минутную слабость.
– Ничего страшного, Лиша, – шепнула она. – С каждым бывает. Ступай с мамой, а я займусь фейерверками.
Лиша шмыгнула носом, кивнула, вытерла глаза и, когда Дарси отпустила ее, встала прямо. Она поплелась к матери и усиленно старалась не споткнуться на неровной мостовой. Элона приглашающе выставила локоть, и Лиша с достоинством взяла ее под руку. Только мать знала, как тяжело она оперлась.
– Пройдем еще чуточку, и отдохнешь, – пообещала Элона.
Они подошли к одной из многочисленных скамей, что стояли вокруг площади, и почтенные домохозяйки вскочили на ноги, торопливо присели в реверансе и освободили место.
– Ладно, – сказала Элона. – Сколько ты выпила?
Лиша пожала плечами. Порылась в фартуке и протянула матери принесенный Уондой пузырек. Элона подняла его к свету, откупорила, принюхалась. Фыркнула и приложилась.
– Если этого перепью я, у меня зашумит в голове, а ты, должно быть, готова выблевать все, что съела после утренней чистки.
Лиша покачала головой:
– Дай минуту отдышаться, и все.
– Нет, не выйдет, – возразила Элона, выпрямилась и чуть распустила тесьму на платье, чтобы углубить вырез, как делала всегда, когда в помещение входил мужчина. – Смотри перед собой. Не смей блевать.
Лиша подняла глаза и увидела приближающегося графа Тамоса – блистательного в изысканном наряде и драгоценностях. За ним, как тени, следовали «деревянные солдаты», но граф будто не замечал их, и его любезная улыбка казалась расслабленной и непринужденной. Он щеголевато шаркнул ногой на королевский манер и поклонился, хотя положение женщин к этому не обязывало.
– Рад видеть вас снова, госпожа, – произнес он и повернулся к Элоне. – Имейся у вас сестра, я, безусловно, услышал бы о ней, а потому полагаю, что эта красавица – ваша мать, госпожа Свиток, чья сомнительная репутация известна всему свету.
Лиша закатила глаза. От принца она ждала, по крайней мере, большей оригинальности. Если бы ей давали клат всякий раз, когда мужчина использовал этот пассаж с целью подкатиться к Элоне, она стала бы богаче герцога Райнбека.
Элона всегда отвечала одинаково: хихикала, словно в жизни не слышала ничего остроумнее, опускала глаза и соблазнительно краснела. Лиша сомневалась, что Элона вообще способна от чего-либо покраснеть, но мать умела делать это сознательно.
Элона протянула руку для поцелуя.
– Боюсь, все эти россказни – чистая правда, ваша светлость.
«Вот честное слово», – подумала Лиша и глубоко вздохнула, чтобы укрепиться.
Улыбка Тамоса была решительно-хищной, смахивала на волчий оскал вестника Марика. Лиша поняла, что не вынесет, если Тамос продолжит пожирать глазами ее мать. Только не при ней. Она тоже изобразила улыбку и чуть распустила собственную тесьму.
– Как вам нравится праздник, ваша светлость? – спросила она, возвращая к себе и удерживая его взор из последних сил.
Глаза графа опускались все ниже, но Лиша, по примеру Элоны, притворилась, что ничего не замечает.
– Я ни разу не видел деревенской свадьбы, – ответил Тамос, – и теперь понимаю, как много потерял. По сравнению с ней придворные балы – смертная скука.
– О, вы нам льстите, – отозвалась Лиша. – Разве могут наши женщины в домотканых платьях сравниться с пышными куртизанками в шелках и золоте?
Взгляд Тамоса опять скользнул вниз, и Лиша улыбнулась шире.
– Куртизанки больше пекутся о себе, чем о других. – Он поднял руку при звуке новой плясовой мелодии, которую завели жонглеры. – Жариться могут, но чтобы исполнить кадриль – никогда.

Следующие часы, пока Лиша отплясывала и хохотала с красавцем-графом, прошли как в тумане. Ворча, он уступал ее другим танцорам, но не отходил ни на шаг, а его поцелуи в карете во время проводов домой были жаркими и полными страсти. Член у графа закаменел уже в кюлотах, и Лиша прижималась и терлась бедрами. Она ощутила, что уже потекла, и прикидывала, как бы овладеть графом прямо в карете, но тут они подъехали к дому, и кучер спрыгнул, раздвинул лесенку и отворил дверцу.
Тамос вышел первым и подал Лише руку, ее покачнуло на земле.
– Возвращайся на пир, – приказал он кучеру – Я пойду пешком.
– Ваша светлость, – разволновался тот, – сейчас ночь, а в этих лесах полно красийцев…
– Тогда приезжай на рассвете, – вмешалась Лиша. – Ступай же!
Кучер пожал плечами, щелкнул поводьями, и карета снялась с места.
– Тонко, – заметил Тамос и осклабился, когда Лиша взяла его под руку и втащила в хижину.
Она не корчила из себя скромницу, сразу увлекла его в спальню. Там зажгла тусклый химический свет и с силой толкнула графа, опрокинула его на стеганое одеяло. С улыбкой задрала юбки, взгромоздилась на него и покрыла поцелуями лицо, губы и шею.
– А сейчас, ваша светлость, я буду вас укрощать…
Тамос заерзал, расшнуровал ее платье и зарылся лицом в ложбинку между грудей.
– Обычно бывает наоборот…
Лиша улыбнулась:
– Да, но у нас в Лощине принято иначе. Я буду объезжать вас, пока не вернется ваш кучер.
Она расстегнула его ремень, затем занялась застежками и тесемками кюлотов. Она воображала, что примет в руку его член через считаные секунды, но ей пришлось отвести взгляд, чтобы справиться с последним узлом. Наконец у нее получилось, но член успел изрядно обмякнуть.
Она взяла его и для начала нежно погладила, поцеловала, но он остался вялым. Лиша сместилась повыше и прижала лицо графа к грудям, усилила нажим, и это, похоже, помогло – член отвердел достаточно, чтобы совокупиться. Травница сорвала и отшвырнула нижнюю юбку, притиснулась к нему влагалищем, но тот снова опал.
– В чем дело? – Она опять взялась за член рукой.
– Аххх… Ничего… – жалобно посетовал Тамос. – Просто поздний час… и выпивка… и я не ожидал, что вы будете такой…
– Непосредственной? – уточнила Лиша и сместилась вниз, чтобы смочить член слюной.
Потом взяла его, увлажненный, в рот, и граф застонал, но дело так и не продвинулось.
«Ночь, не во мне ли причина? – подумала Лиша. – Может, Ахман – единственный в мире мужчина, который меня искренне хочет?»
Она отогнала эту мысль, слезла с постели.
– Куда вы? – спросил он. – Все наладится! Мне только нужно…
– Ш-ш-ш, – отозвалась Лиша, выпростала руки из рукавов и уронила платье. – Я сделаю то, что вам нужно.
В приглушенном свете он наблюдал, как она раздевается; Лиша же, глянув вниз, увидела, что его член воспрянул, когда она нагнулась и переступила через юбки. Копье у него оказалось на зависть всякому, и она закусила губу, предчувствуя, как примет его в себя. Потянулась и стиснула.
Граф зарычал по-звериному, мгновенно очутился на ногах и перегнул ее через ложе. Она охотно подчинилась и сладостно вскрикнула, когда он вошел в нее сзади. Затем завертела задом навстречу его мощным толчкам, усиливая наслаждение.
И тут он утробно хрюкнул, кончил и повалился на нее. Лиша извернулась, попыталась добавить самую малость, чтобы тоже поспеть, но член его снова обмяк и выскользнул. Ей захотелось плакать, но не хватило сил. Она пожалела, что не велела кучеру подождать, пока они не выпьют чайку, вместо того чтобы запереть графа с нею на целую ночь. Хоть бы ему хватило смелости уйти!
Но Тамос натянул оставшуюся одежду и улегся рядом.
– Это было неописуемо, – пролепетал граф и прижался к ее спине.
Накрыл ее и себя одеялом, обнял Лишу толстыми ручищами и довольно уткнулся ей носом в шею:
– Я возжелал вас сразу, как только увидел в лазарете Джизелл, но и представить не мог, что будет так хорошо.
И Лиша на миг оправилась от отчаяния, ей стало тепло и спокойно в графских объятиях. Вероятно, ей маловато его как мужчины, зато ему ее как женщины более чем достаточно. Это породило в ней странную гордость, и она заснула с улыбкой на губах.

Ей приснился Ахман и проведенные с ним ночи. Она пробудилась еще затемно. Магия превратила его в ненасытного зверя, и он часто брал ее в ночном забытьи, когда они оба дремали, со смеженными веками. Он будил ее поцелуями и ласками, она же медленно поглаживала его и как только возбуждалась достаточно, чтобы принять, он вторгался в нее и трудился, пока оба не захлебывались в крике. Спустя минуту они вновь засыпали – ненадолго, до следующего соития, которым он праздновал рассвет.
Создатель, как же его не хватает! После двадцати восьми лет воздержания ей выпала неделя излишеств, и теперь ее тело томилось по его прикосновениям. Да по любым, если на то пошло. Она знала, что усиление желания – обычный признак беременности, но не думала, что это подкосит ее сильнее, чем вечные головные боли и тошнота.
За спиной мирно похрапывал Тамос, прижавшись к ней мускулистой мохнатой грудью. Она поерзала, потерлась задом о его причиндалы. Там наметилось шевеление, она перекатила графа на спину и воспользовалась, как раньше, ртом. На сей раз подействовало почти мгновенно.
Тамос, толком не проснувшись, застонал, но затем его рука скользнула вниз, принялась гладить ее волосы, и она поняла, что он больше не спит. Тотчас оседлала член, еще липкий от семени и ее смазки, и начала двигаться, а Тамос – со стоном ласкал ее бедра и груди. Она закрыла глаза и представила Ахмана.
Каждый раз, когда граф приближался к судороге, она приподнималась и склонялась к нему для поцелуя, пока его дыхание не выравнивалось. Затем начинала заново.
Вскоре Лиша почувствовала приближение собственного оргазма и ускорила темп, пришпилила графа к постели. Через секунду она уже кричала от наслаждения, а Тамос изо всех сил сжимал ее бедра. После нешуточного воздержания это продлилось долго. Когда наваждение пошло на убыль, она улыбнулась и крепче обхватила графа ногами, перешла на ровный, быстрый ритм и заново опустошила Тамоса.
Затем поцеловала его, но оба задыхались, и поцелуй сорвался, вылился в смех.
– Неописуемо, – повторил Тамос.
– Да, – ответила Лиша и не покривила душой, хотя желудок не согласился – его содержимое бурлило, как суп в забытой на огне кастрюле.
Она попыталась справиться с тошнотой глубоким вдохом, но через несколько секунд ей пришлось прикрыть ладонью рот, выскочить из спальни и проблеваться в уборной. Рвота уже превратилась в обыденный ритуал, и Лиша почти ждала ее – лишь бы скорее кончилась и можно было приняться за утренние дела.
А еще рвота всегда отзывалась острой болью в голове, и Лиша машинально потянулась к виску. И обмерла.
Впервые за несколько месяцев боли не было. Она не просто приутихла – полностью исчезла. Лицо напряглось, глаза увлажнились, и Лиша разрешила себе на минуту всплакнуть от радости.
Тамос уже оделся и дожидался ее за дверью. Она вышла голой, подавленной, но в то же время окрепшей. Он улыбнулся, укутал ее в одеяло и протянул кружку воды.
– Пьянство и танцы всю ночь напролет сказываются на всех. Вы промолчите обо мне, а я – о вас.
Лиша кивнула, взяла кружку и отпила.
– Мой брат, до того как стать герцогом, – продолжил Тамос, – всегда говорил, что лучшее лекарство от ночных излишеств – яйца с беконом. Я проверил и согласился, что лучшего не найти.
– Сейчас поищу, – сказала Лиша, благодарная за возможность чем-то заняться.
– Я бы и сам… – начал граф.
Лиша улыбнулась ему:
– Но ваша светлость никогда не варил яиц?
Тамос виновато пожал плечами и послал ей столь ослепительную улыбку, что Лиша не сумела представить женщину, которая осталась бы равнодушной.
Она присела в озорном реверансе:
– Я с большим удовольствием приготовлю вашей светлости завтрак.

Глава 21
Ауры

Лето 333 П. В. 
11 зорь до новолуния 

После того как растрепанные Арлен и Ренна вышли из шатра, праздник растянулся еще на часы. Арлен думал, что скрепление брака пройдет благочинно, но его молодая супруга, едва упал полог, превратилась в бешеное животное, а ее аура зажглась похотью.
«Моя супруга. Ренна Таннер». От этой мысли голова шла кругом не меньше, чем от любовного акта. Его судьбой оказалась та самая девчонка, из-за которой он сбежал из дома, лишь бы не жениться.
«Судьбой? – фыркнул он. – Прожить целую жизнь, полагая, что нет ни Создателя, ни Избавителя, а после сойтись с девицей и счесть это высшим промыслом?»
Но сколь бы смехотворной ни казалась мысль, он не сумел от нее отделаться.
На ватных ногах они выбрались из беснующейся толпы, и Арлен в очередной раз подивился ее коллективной ауре.
Когда-то он думал, что магия – зло, но та лежала за гранью подобных определений – не злее, чем ветер, дождь и лектричество. Она пульсирует во всех живых существах, нагляднейшим образом определяет их внешне и внутренне. Людские ауры тусклее и намного сложнее, чем демонические, но здесь, в средоточии великих меток графства Лощина, скопилось огромное количество внешней магии. Местные жители, сами того не зная, множили ее своим ликованием, и магия радостно плясала вокруг, могущественная и заразительная.
Арлен впервые увидел ауры после того, как начертил вокруг глаз зрительные метки, но до знакомства с князем подземников не понимал, что означают тонкие различия в цвете, яркости и плотности. Когда их сознания на миг соприкоснулись, он увидел мир глазами демонов.
Сейчас даже мимолетный взгляд мог сообщить ему об эмоциональном состоянии человека, а пристальный – обеспечить устойчивый приток сведений. Благодаря этому он отличал ложь от правды, а готовность драться – от намерения убежать. Распознавал каждое чувство в любую секунду, хотя о причинах приходилось догадываться.
В отличие от князей подземников, он не умел читать мысли… пока. Но если сосредоточиться, Арлен мог протащить толику магии сквозь людей, чтобы на ней отпечаталась их сущность, а потом поглотить ее, – Познавая их ближе, чем возлюбленные и травницы вместе взятые, – каждый шрамик, каждую болячку, все до единого чувства. Ожог в одном месте, кошачья царапина в другом повествовали о теле.
Иногда в мозгу вспыхивали образы людей, мест и предметов, которые находились в прочной эмоциональной связи с теми, кого он Познавал, но истолковывать картинки приходилось самостоятельно.
Тайнами делились даже растения. Вдохнув ветерок, что пролетает сквозь листву, Арлен мог определить возраст дерева точнее, чем лесоруб – по годичным кольцам. Когда стояло ненастье, а когда – засуха. Когда случился пожар, а когда ударил лютый мороз. Разновидности демоновых когтей, терзавших кору. Все, что случилось с того момента, как лопнуло семя, воспринималось мгновенно.
…На торжестве их ждала Шамавах, а также Рожер с женами и Кендалл.
Аура Рожера особенно любопытна. Когда жонглер играл на скрипке или в спектакле, на его ауру падала маска, через которую Арлен не мог прочесть ничего.
В других случаях его юный друг был подобен открытой книге. Вокруг него так и вились образы: одни тусклые, другие отчетливые – и все они соединялись с Рожером замысловатой паутиной эмоций.
Арлен прозревал себя самого и Ренну, равно как Аманвах, Сиквах и Лишу. Он видел сомнения Рожера насчет Ренны и брака, но задавался вопросом и о собственном выборе, а потому не чувствовал в себе права учить. Дело сделано, и Рожер, будучи другом Арлена, поддержит его.
Он положил руку на плечо жонглера:
– Я и тебя не покину, Рожер. Честное слово. Ренна никак не умаляет мой долг перед тобой.
Рожер заморгал:
– Откуда ты знаешь, что я…
Аманвах уставилась на Арлена, полыхнула аурой. Смекалистая – сообразила, о чем говорит муж, не дождавшись конца фразы.
Он сразу увидел образы, что кружили вокруг нее, среди них особо выделялись родители. Аманвах ходила глубоко в их тени. Между ними парила книга.
– Ты думаешь об Эведжахе, где сказано, что только Избавителю дано читать в людских сердцах, – предположил Арлен.
По ауре Аманвах пробежала дрожь потрясения, однако юная дама’тинг быстро сделалась… безмятежной, затенила эмоции спокойным, ритмичным дыханием. Она сверлила его взглядом не менее пытливым, но он уже не мог ее прочесть.
– Сказано, – согласилась Аманвах. – Но ты – не он.
Он глянул на Сиквах и с удивлением отметил, что ее сознание такое же вышколенное, как у Аманвах. Она не так проста, как кажется. Наверное, это связано с белым покрывалом.
Но пряча ауры, жены Рожера не могли замаскировать магию своих вещей. Шеи у них пылали благодаря меченым костям в колье. Арлен изучил метки, аналогичные тем, что имелись на скрипке Рожера. Он видел на сцене усиливающий эффект. Полезное волшебство.
Таким же огнем горели другие украшения. Мешочек с хора на поясе у Аманвах пульсировал, и даже в браслетах и кольцах Шамавах скрывались фрагменты демоновых костей, о предназначении которых он мог только гадать.
– Вы мне не доверяете, – заметил Арлен.
– А разве должны? – ответила Аманвах.
Арлен сосредоточился и протащил через молодых женщин немного магии, Познавая их.
– Нет, но я-то тебе доверяю, Аманвах вах Ахман. – Он кивнул на Сиквах. – И твоей сестре-жене. Я вижу, что вы не пособницы Най и ваши намерения в отношении моего друга искренни.
– Чего? – встрепенулся Рожер.
– Не перевозбудись, – бросил ему Арлен. – Они могут следовать букве твоих распоряжений, но не колеблясь сделают по-своему, если сочтут, что это тебе во благо.
Аманвах не смутилась:
– Наш достопочтенный муж иногда нуждается… в руководстве.
– Истинно и справедливо, – усмехнулся Арлен.
– Эй! – возмутился Рожер.
– Вряд ли я Избавитель, Аманвах, – улыбнулся Арлен. – Как и твой папаша. Я вообще не верю в существование Избавителя – разве что в виде символа для всеобщего воодушевления.
– То есть ты не еретик, а неверующий? – уточнила Аманвах. – Это лучше?
– Тебе решать, принцесса, – поклонился Арлен.
Аманвах чуть сощурила глаза:
– Не сегодня. Мы благодарны тебе за дозволение участвовать в твоем празднике.
Шамавах выступила вперед. Она держала ту самую дощечку для письма, которую Арлен видел у нее сотню раз, и на него нахлынули теплые воспоминания о шатрах Аббана на Великом базаре.
Арлен различил в ее ауре образы, связанные с черными и красными учетными строчками записей о собранных и выплаченных долгах. Аманвах прислала ее в качестве миротворицы, и Шамавах была счастлива выслужиться и перед нею, и перед ним. Она сделает все, чтобы сегодняшняя ночь прошла безупречно – кого бы ни пришлось подкупить или облаять, но в положенное время предъявит счет.
Арлен улыбнулся:
– Ты так похожа на мужа, что мое сердце затосковало по другу Аббану.
Шамавах поклонилась:
– Сын Джефа слишком добр. – Она ничем не выдала своих чувств, но, судя по ауре, слова искренне ее тронули.
И они были честны. Арлен сильно скучал по купцу-хаффиту, но, хотя Аббан не раз доказал, что иногда бывает верным, ни в коем случае не следовало ему доверять. При необходимости он лгал, но чаще просто недоговаривал. Как правило, о чем-нибудь важном.
Арлен тысячу раз прокрутил в памяти события, произошедшие во время его последнего посещения Красии, и каждый раз его терзали сомнения. В конце концов, именно Аббан раздобыл карту, которая привела Арлена в развалины Анох-Сан к усыпальнице Каджи, где он нашел меченое Копье. Аббан – первый, кому он его показал, дабы убедиться в подлинности. Той же ночью Джардир, в прошлом лучший друг Аббана, попытался убить Арлена ради Копья.
А теперь они действуют заодно. Даже если бы Марик не подтвердил это месяцами раньше, рука Аббана усматривалась во многих завоеваниях красийцев. Это лучше альтернативы, поскольку Аббану не свойственны жестокость и расточительность Джардира. После падения Форта Райзон огромные южные территории, хотя и угодили под иго дама и Законов Эведжана, но захватили их без ущерба для полей, домов и дочерей, а торговые пути остались открытыми. Столь милосердное решение нашептал Джардиру опять же Аббан, пускай и сугубо для личной выгоды.
«За кого ты, Аббан? – подумал Арлен. – Или ты не знаешь, что твой друг чуть не убил меня? Смирился с этим? А может, сам и подсказал?»
Он вздохнул. Важно ли это? Сейчас бессмысленно ломать голову. Вскоре он столкнется с обоими и узнает правду. Но сначала надо пережить новолуние.
Стоило им вернуться на торжество, как снова образовалась очередь из поздравителей. Старуха подвела за собой мужчину средних лет. Его глаза, подернутые молочной пленкой, смотрели в никуда. Оба показались смутно знакомыми, и Арлен узнал по ауре женщины, что они уже встречались и она осталась ему обязанной.
– Лорри Пастух, господин и госпожа Тюк, – с деревянным поклоном представилась женщина. – Это мой сын Кен. Нам нечего подарить, кроме благодарности и почтения, но мы надеемся, что вы их примете. Всю нашу родню забрали подземники, когда мы бежали от красийцев. Не появись вы, они убили бы и нас с Кенни. – Она погладила мужчину по руке. – Нам пришлось туго, но Лощина распахнулась для нас сердцем, когда ты ввел в нее наш караван, мы не мерзли и не голодали, хотя Кенни у меня не работник. Мы благодарны за это.
– Благодарите всю Лощину, – ответил Арлен. – И вам спасибо за стойкость в нелегкие времена.
Он посмотрел на Кена Пастуха, тот безмолвно стоял подле матери. В его ауре угадывался молчаливый стыд и ненависть к себе за вынужденную зависимость от матери и неспособность помочь семье. Но она слегка оперлась о него от старческой немощи, и это породило искру гордости.
– Ты всегда был слеп?
– Да, сколько помню себя, – кивнул Кен.
– Его еще в колыбели лишила глаз лихорадка, – объяснила Лорри.
Арлен прошил его магией, Познал глаза Кена и отыскал источник неполадки. Затем по наитию простер руку, извлек из великой метки немного силы и начертил метки на его лбу и вокруг глаз.
Кен судорожно вздохнул, и еще раз, и еще… И пелена пала с его глаз, которые оказались живейшего карего цвета и расширились, тогда как сам он бессвязно залепетал, вертя головой так и этак. Его аура на миг полыхнула восторгом, который сменился растерянностью и всесокрушающим страхом. Наконец он задрожал всем телом, крепко зажмурился и прикрыл глаза руками.
Арлен успокаивающе взял его за плечо:
– Понемногу привыкнешь, Кен Пастух. День за днем. Честное слово. Уж я-то знаю, каково тебе приходится.

Вскоре после того, как улеглась шумиха вокруг Пастухов, явился одинокий шарум. Он подошел без колебаний, но Арлен различил в его ауре страх. Страх и стыд. Арлен отметил, как резко втянула воздух Аманвах – слишком тихо, чтобы услышал кто-то еще, – а ее аура на секунду вспыхнула гневом, который, однако, сразу сменился спокойствием дама’тинг.
Воин опустился перед Арленом на колени и уперся в булыжники лбом. Арлену не понадобилось Познавать его чувства. Он провел среди шарумов достаточно времени, чтобы понять, когда его хотят оскорбить, и это делает не бедолага ха’шарум, который лишь выполняет приказ.
Вероятно, наставник Каваль счел мастерским политическим ходом прислать с поклоном воина-хаффита и его руками преподнести первый дар Небесам. Это было пассивное оскорбление, и так называемые Копья Избавителя – люди, что помогли Джардиру одолеть Арлена и отнять у него Копье Каджи, – благополучно оставались в тени.
Но явление воина-хаффита ничуть не задело Арлена. Сколько раз он наблюдал в Красии, как унижают хаффитов, лишают их всяких прав и шансов продвинуться в обществе? Так повелось со времен Возвращения, но Джардир изменил это, процарствовав всего несколько лет. Снова Аббан нашептал – мол, быстрый способ набрать войско? Или в его вероломном аджин’пале заговорила совесть?
Коленопреклоненный воин положил к ногам Арлена и Ренны рога лесного демона. Арлен видел, как из них медленно вытекает магия, напитывает мощью великую метку.
– Джаддах. – Арлен начертил в воздухе символ первого столпа Небес.
Аманвах удивленно взглянула, но он не обратил внимания и улыбнулся воину.
– Джаддах, – согласился воин, зыркнул в сторону Аманвах и еще сильнее задрожал от страха.
– Встань и расправь плечи, – приказал по-красийски Арлен.
Когда тот подчинился, Арлен склонился в поклоне:
– Не бойся, брат. Каваль не замечает иронии в том, что послал хаффита, страшась оскорбить меня лично, но от меня она не укрылась. Это ха’шарум оказал честь даль’шаруму, а не наоборот.
Воин низко поклонился, и его аура изменилась прекрасным образом: стыд превратился в гордость, а страх – в ликование.
– Благодарю тебя, Пар’чин. – Он снова поклонился: сначала Ренне, последней – Аманвах, – и устремился обратно в ночь.
Осталось шесть столпов.
– Я накажу Каваля, – процедила Аманвах, когда воин скрылся. – Прошу тебя понять, что оскорбление не мое.
– Честное слово сказано, – ответил Арлен. – Я выбегал с шарумами в ночь, но не терпел тех, кто затеивал кровавую усобицу из-за каждой мелочи. Каваль оскорбляет только себя.
Аманвах вскинула голову, и взгляд ее остался непроницаемым, но аура выдала уважение. Он коротко кивнул.
В следующий миг Уонда Лесоруб принесла длинный кривой рог воздушного демона, на котором еще болталась спинная перепонка.
– Я пришла бы первой, но пилить их труднее, чем убивать.
Арлен улыбнулся. Ее аура сияла неистовой гордостью, но – с примесью страха. Он копнул глубже, Познавая ее. Она хотела о чем-то попросить. О чем-то личном, и боялась, что он не сумеет или, хуже того, не захочет дать.
– Благословенна будь, Уонда Лесоруб, – произнесла Аманвах, – первая из шарум’тинг.
«Шарум’тинг?» – поразился Арлен. Неужели Джардир теперь наделяет правами и женщин? Будет ли конец чудесам?
– Я горжусь тобой, Уонда, – сказал Арлен громко, чтобы слышали все. – Это не шутка – стать первой женщиной-воином в Красии. Если я могу что-нибудь для тебя сделать – только скажи.
Уонда улыбнулась, и ее аура омылась облегчением.
– Говорят, ты вернул зрение Кену Пастуху.
– Да, – кивнул Арлен.
Уонда остригла волосы так, чтобы они падали на изуродованную демоном половину лица, но сейчас отбросила их, обнажила глубокие морщинистые борозды. Ее голос стал тише.
– Ты можешь убрать мои шрамы?
Арлен замялся. Он мог сделать это мгновенно, но всмотрелся в ауру девушки и засомневался, что должен. Он начертил в воздухе метку, чтобы только Уонда услышала ответ.
– Могу. – (Ее глаза зажглись, а аура наполнилась одновременно восторгом и страхом.) – Но близится новолуние – о чем ты собираешься беспокоиться, Уонда Лесоруб? О соседях или о лице?
Ауру затопил стыд, и Арлен показал на собственное лицо, густо покрытое татуировками:
– Шрамы хранят нас, Уонда. Напоминают о главном.
Девушка кивнула, и он сжал ей плечи. Ему пришлось слегка запрокинуть голову, чтобы смотреть в глаза.
– Подумай об этом. Если после новолуния желание не исчезнет, тебе достаточно попросить.
Ее аура стала нейтрального цвета и насыщенности, но в ней наметилось завихрение: Уонда медленно обдумывала его слова.

– Насколько я понимаю, это означает, что вы не склонны принять предложение пустынного демона? – осведомился Тамос, дожевывая бекон.
Лиша улыбнулась ему К ней вернулся аппетит, и она впервые за последние недели почувствовала, что окрепла.
– Это маловероятно.
– Мать говорит, вам можно довериться и вы действуете на благо Лощины, но мне не следует заблуждаться и рассчитывать на подчинение моим приказам.
Лиша со смехом встала, чтобы вымыть посуду.
– Мать-герцогиня права.
– Вы очень похожи на нее, – заметил Тамос.
Лиша толкнула его бедром:
– Надеюсь, что все же не сильно, иначе мне не захочется думать о прошедшей ночи. Я знаю, вы, королевские особы, предпочитаете не смешивать кровь.
– Не настолько! – рассмеялся Тамос. – Хотя не скрою, мать в свое время слыла редкой красавицей.
– В этом я не сомневаюсь, – отозвалась Лиша.
– Что касается чистоты крови… – Тамос пожал плечами. – Сто лет назад наш род был мелок. Мой дед первым из него занял Трон плюща, а возвысили его скорее деньги, нежели кровь.
Он быстро встал и привлек ее к себе:
– Так или иначе, в Лощине вы первая претендентка на престол. Вы хоть когда-нибудь задумывались, чего добьетесь, став графиней?
Лиша фыркнула и деликатно оттолкнула графа на расстояние вытянутой руки.
– Ваша светлость славится тем, что укладывает в постель каждую деваху, которая подмигнет. И я должна поверить в вашу верность?
Тамос улыбнулся, поцеловал ее:
– Ради вас я готов попытаться.
– Если на следующей неделе никто из нас не остынет, я подумаю, – пообещала Лиша, клюнула его в губы и вернулась к мытью посуды.
Она не усомнилась в искренности предложения, но в нем больше политики, нежели страсти. Их союз закрепит власть Тамоса над Лощиной, а Райнбека – над герцогством, и Арейн это знала.
«Так ли это плохо?» Лиша не знала.
– Правду ли говорят, что вы повстречались с одним из тех мозговых демонов, о которых толкует господин Тюк? – спросил Тамос.
Лиша кивнула. Подошла к письменному столу, взяла конверт, запечатанный ее восковой печатью с личными символами – ступкой и пестиком. Протянула графу:
– Это для вашей матери.
– То есть для брата, – вскинул брови Тамос.
Лиша в ответ изогнула свои.
– Неужели мы так и будем играть, даже наедине и сблизившись?
– Это не игра, – возразил Тамос. – Райнбек – герцог, он крайне подозрителен и горд. Если вы открыто проявите неуважение, последствия не заставят себя ждать.
– Да, – кивнула Лиша, – но он получит доклад от вас, а я не сомневаюсь, что вы сумеете передать послание Арейн…
– Ее милости, – поправил Тамос.
– Ее милости, – не стала спорить Лиша, – так, чтобы его не перехватили. Вы сами сказали, что травницы находятся под ее началом. Никакого неуважения нет.
Тамос нахмурился, но письмо взял.
– Скажу откровенно, ваша светлость, – продолжила Лиша. – Я не знаю, насколько могу доверять вам, в моей ли вы постели или нет. Зачем вы здесь? Вы неравнодушны ко мне или хотите укрепить власть над графством Лощина?
– Да как же! Разумеется, правда и то и другое, – улыбнулся Тамос. – Лесорубова Лощина всегда входила в состав Энджирса и во многом зависела от трона, это касается и дороги вестников, которая связывает вас с миром. Не так давно Лощина была крохотной деревушкой, но присяга на верность никуда не девается, если вассал входит в силу. Думаете, трон отпустил бы вас, найди вы на вашей земле золото или уголь?
– Конечно нет, – покачала головой Лиша.
– То же самое и с метками, которыми одарил вас господин Тюк. И что ужасного мы сделали? Разве мы не доставили продовольствие и семена, скот и теплую одежду в час испытаний, когда вы попросили? Разве не помогли построить дома и соорудить великие метки по вашим чертежам? Моя цитадель, госпожа, может казаться наглостью, но она призвана сдержать красийцев, а не терроризировать людей, находящихся под моей опекой.
Лиша кивнула:
– Прок от нее невелик. Через два года у красийцев будет воинов больше, чем населения в Энджирсе. Даже сейчас они могут захватить Лощину за день, если пожелают, хотя тогда им придется оголить Дар Эверама и приобрести в тылу неприятеля – Лактон. Но если возьмут Лощину, нам ее не отвоевать, а Лактон угодит в клещи, как больной зуб.
Тамос мотнул головой:
– Красийцам никогда не взять Лактон, если только пустынные крысы вдруг не станут мореходами. Прибрежные хутора лактонцев для складирования припасов разбросаны на сотни миль береговой линии. Никакая сила на свете не сможет овладеть ими всеми, а если кто сунется, свайные домики и болотные демоны соберут богатую жатву. Лактонцам не стоит клата развернуть корабли и осыпать стрелами побережье или Доктаун, но докмейстеры трусливы и не продвинут бои дальше береговой линии. Лактонец, ссаженный с корабля, подобен сбитому воздушному демону. Не ровня никому.
– Согласна, – сказала Лиша. – Я убеждала лактонцев перебираться из деревушек в Лощину.
– Вы уже сочли себя графиней? – прищурился Тамос. – У вас нет права делать такие предложения. Нас уже достаточно.
– Вздор, – отозвалась Лиша. – Единственный шанс остановить красийское наступление – разрастись как можно скорее. Мы должны заполнить Лощину. – Она вздохнула. – Если после новолуния останется что заполнять.
Тамос взял ее за руки и наклонился ближе:
– Нам незачем ссориться, Лиша Свиток. Если вы предоставите мне ответы, в которых я нуждаюсь, я приму каждого вшивого крестьянина, родом начиная отсюда и до красийской пустыни. Пусть разбивают лагерь перед моим порогом.
– Ответы? – переспросила Лиша, хотя отлично все поняла.
Тамос кивнул:
– Сколько воинов у красийцев и где расположились войска? Что вы узнали такого жуткого о мозговых демонах? Можем ли мы верить, что господин Тюк в битве с ними, не погубит многих из нас? Покоритесь ли вы моей власти?
Солнце уже всходило, и оба вздрогнули при звуке приближения графской кареты. Лиша вздохнула:
– Ваша светлость, я обдумаю ваши вопросы и в скором времени дам ответ.
Тамос по-военному вытянулся и напряженно поклонился. От внезапной официальности повеяло холодом, но он не отвел глаз, и на его красивом бородатом лице появилась лукавая улыбка.
– В таком случае отужинаем. Сегодня же.
– Похоже, вы не зря слывете охотником, – улыбнулась Лиша.
– Я вышлю кучера, когда начнет смеркаться, – подмигнул ей Тамос.

Очередь пошла на убыль на рассвете, а многие местные жители еще танцевали. Лесорубы с шарумами вернулись пропитанные магической энергией, сложили в центре Кладбища Подземников штабель из демоновых костей высотой в человеческий рост и внесли свежую струю в торжество.
Арлен глубоко вздохнул и пошел в звуковую раковину, к жонглерам. Он легко запрыгнул на сцену, обошелся без лестницы, хотя высота помоста была шесть футов. Музыканты перестали играть и расчистили ему место. Толпа взревела, и Арлен простер руку к Ренне. Она тоже безо всяких усилий вскочила на сцену, и он обвил ее стан рукой.
– Понимаю, звучит безумно, – сказала Ренна, – но, клянусь, я вижу любовь этих людей к тебе как сияние, гало. В жизни не видывала такой красоты.
– Любовь к нам , – уточнил Арлен и слегка прижал ее к себе. – И да, это похоже на восход солнца.
– Но и не задержится? При том, что надвигается.
«Я люблю тебя, Ренна Таннер». Арлен покачал головой:
– Полнолуние будет кровавым.
Ренна положила голову ему на плечо:
– Хорошо, что мы успели сплясать.
– Ага, – согласился Арлен, притиснул ее в последний раз, отпустил, воздел руки и огладил воздух.
Толпа притихла, хотя это не было важно. Арлен нарисовал пару звуковых меток, и его голос разнесся внятно и далеко.
– Я хочу поблагодарить всех за волшебную ночь! – прогремел он. – Мы с Ренной не поделились нашими планами, однако Лощина закатила нам лучший пир, о каком могут мечтать новобрачные!
Толпа отозвалась ревом и топотом.
Небо светлело, жалило и обжигало кожу Арлена. Он успел привыкнуть к рассветной боли, но теперь научился оттягивать силу от кожного покрова, прятать ее от света и сохранять в посильном объеме.
И все-таки солнце выжгло ее излишек, который пристал к меткам, и те словно занялись огнем. Не так давно он принимал эту боль как знак того, что солнце отвергает его, но ныне постиг истину и блаженствовал в ней.
Ренна судорожно хватила ртом воздух.
«Боль учит, Пар’чин, – сказал однажды Джардир, – и потому раздается нами бесплатно. Удовольствие не учит ничему, а потому должно быть заработано».
Арлен взял ее за руку:
– Рен, боль – это цена хождения под солнцем. Заслужи это право.
Воздействие светила испытали на себе и воины, но у них не имелось ни меток на коже, ни ихора в крови, и магия выгорела быстро. Они переминались с ноги на ногу и чесали обнаженные участки кожи, будто их обкидало сыпью. Там и тут сыпались искры, а капли ихора лопались и вспыхивали на кожаном облачении. На одном лесорубе, изрядно измазавшемся в субстанции, одежда по-настоящему загорелась. Арлен собрался прийти на помощь, но тот опорожнил на себя бочонок с элем. Народ поднял его на смех.
– В следующий раз не трогай эль – скажи нам, и мы уж тебя окатим! – крикнул один лесоруб.
Гогот.
– Лощина была добра к нам, – продолжил Арлен, – но нам с женой пора остаться наедине. – Ренна сжала его руку, и по его телу пробежала дрожь. – И всем нам самое время вернуться к делам. Ночные танцы – подлинное счастье, но до новолуния десять зорь, и нам предстоит работа. Демоны двинут на нас целую рать, графство Лощина должно подготовиться, чтобы загнать их в самые Недра, где им и место.
Он указал на огромную груду рогов в ту самую секунду, когда на нее упал солнечный луч. Получился такой костер, что больно смотреть, и лесорубы с ревом вскинули топоры. Даже шарумы издали клич и воздели кулаки.
Арлен понял, что князья подземников боятся не зря. Но он повидал и возможности Недр. И если задуматься о них слишком надолго, то бояться впору ему.
– Все в порядке? – тронула его Ренна.
Арлен накрыл ее кисть своей:
– Со мной все хорошо, Рен. Лучше некуда.

– Все доставлено, – доложила Шамавах, когда провела их в таверну Смитта.
Она распахнула дверь и показала, что свадебные подарки аккуратно разложены. Розы подрезаны и поставлены в древний расписной горшок, свежая пища – убрана в буфет. Другие сокровища сложили на комоды и ночные столики.
Арлен прожил в Лощине больше года и хорошо узнал лесорубов, пока учил их защищаться от демонов. Он понимал ценность этого имущества. Но он увидел и неистовую гордость в аурах дарителей. Искреннюю благодарность, любовь и… преданность.
Последнее поразило его пуще прочего. Эти люди сделают все, о чем он попросит, – не в знак боготворения, а из доверия. Сражаясь с ними бок о бок, Арлен утвердил себя, и лесорубы искренне верили, что он не подведет.
«И я не подведу, – пообещал он про себя. – Если демоны возьмут Лощину в новолуние, то лишь после того, как я погибну в попытке их остановить».
Шамавах подошла к розам и показала клочок бумаги, привязанный на петельку к горшку.
– На каждой вещи есть имя дарителя. Я обращусь к Эрналу Свитку и принесу тебе на подпись благодарственные письма.
Ренна оцепенела, и ее запах изменился. Обоняние казалось примитивным после чтения аур, но обостренные чувства Арлена даже при свете дня поставляли ему непрерывный поток информации обо всем, что его окружало. Он почуял ее страх так же явственно, как дерьмо на сапоге.
Сердце сжалось от сострадания, и ему не понадобилось всматриваться в образ, чтобы понять причину. Как большинство в Тиббетс-Бруке, Ренна не умела ни читать, ни писать.
Арлен отвернулся от Шамавах и произнес так тихо, что расслышала только Ренна, чей слух стал столь же острым, как у него:
– Не волнуйся, Рен. Я успею научить тебя писать твое имя, а скоро начнешь и читать.
Ренна быстро глянула на него, улыбнулась, и запах стал ароматом благодарности и любви.
– Надо бы и для Гареда что-нибудь сделать. За его поддержку.
– Надо, – согласился Арлен.
– Для меня будет честью выбрать барону подарок, – предложила Шамавах.
– Спасибо, я и сам справлюсь, – покачал головой он.
Шамавах поклонилась.
– Граф подарил тебе очень красивое ожерелье, – обратилась она к Ренне. – Ты уверена, что хочешь с ним расстаться?
«Начинается», – подумал Арлен.
Ренна подошла к зеркалу и восхищенно погладила камни кончиками пальцев. Арлен обонял ее удовольствие и различил тихий вздох.
Прикосновение стало прощальным. Ренна кивнула и сняла ожерелье:
– Негоже щеголять такой роскошью, когда столь многие нуждаются.
– Не стоит недооценивать вдохновение, которое черпает народ из вождя, одетого в пышный наряд, – заметила Шамавах. – Но если твое благороднейшее желание искренне, я буду счастлива приобрести эту вещь. Могу заплатить монетой или, если угодно, едой и скотом с доставкой к нуждающимся.
Ренна взглянула на нее, и Арлен поразился: ее запах сообщил о чистосердечной вере в доброту красийской женщины.
– Ты правда окажешь нам такую услугу?
«Она не виновата, – внушил он себе. – Если бы в Бруке умели торговаться, Хряк не присвоил бы половину городка».
Шамавах отмахнулась с улыбкой, как от пустяка.
– Мне не составит труда. Ожерелье – милая безделушка, и я легко продам его богатому Дамаджи как подарок для кого-то из жен.
Арлен отвернулся, закатил глаза.
– Труда не составит, – пробормотал он для одной Ренны, – плюс у красийцев появляется возможность наладить, как было поручено, торговые связи с графством Лощина, используя наше доброе имя.
Ренна рассматривала Шамавах, и Арлен учуял недоверие, которое быстро сменилось разочарованием. Она притворилась, будто снова изучает ожерелье, и буркнула в ответ так же тихо:
– Не продавать его, что ли?
– Продавай, но бери деньгами, – прошептал Арлен. – Расчет сразу.
Ренна повернулась к Шамавах и широко улыбнулась:
– Благодарю за помощь. Монетой сразу меня устроит.
Шамавах кивнула, будто другого и не ждала.
– Можно взглянуть?
Ренна вручила ей ожерелье, она вставила в глаз линзу и внимательно рассмотрела его на свету.
– Сейчас найдет изъяны и начнет торговаться, – шепнул Арлен. – Что бы ни сказала, ответь, что она рехнулась, и пригрози продать Смитту. Она удвоит ставку. Потребуй впятеро больше.
– Честное слово? – выдохнула Ренна сквозь улыбку. – Я не хочу ее оскорбить.
– Не оскорбишь. Красийцы не уважают тех, кто не умеет торговаться. Согласишься на половину, не меньше.
Ренна хмыкнула и дождалась, когда Шамавах закончит осмотр.
– Милое, но не больше. – В голосе Аббановой жены впервые прорезалось разочарование. – Алмазы мутноваты, а на ребре изумруда есть трещинка. Золото не такое чистое, как в Красии. Но может быть, покупатель соблазнится необычностью вещи, благо она принадлежала графу землепашцев. Я даю сто драки.
Ренна издала лающий смешок, хотя сумма, вероятно, прозвучала для нее бессмыслицей.
– По-моему, тебе пора починить линзу. Камни в полном порядке, а золото чисто как снег. Ты просто не хочешь платить сполна, а Смитт, я уверена…
Шамавах рассмеялась и поклонилась:
– Я недооценила дживах ка Пар’чина. У тебя острый глаз. Двести драки.
Ренна покачала головой:
– Тысяча.
Шамавах задохнулась от праведнейшего негодования:
– За тысячу я куплю три таких ожерелья! Триста, и ни клатом больше.
– Пятьсот – или продаю Смитту, – холодно ответила Ренна.
Шамавах оценивающе посмотрела на нее, и Арлену не понадобились сверхчувственные способности, чтобы понять: красийка прикидывает, не поднажать ли в последний раз. Наконец она поклонилась:
– Ни в чем не могу отказать новоиспеченной дживах ка в день ее свадьбы. Пятьсот.
– Я ценю это, – сказала Ренна. – Во многих дворах появится скот, а на многих плечах – одежда.
– Ты хорошо торгуешься, – заметила Шамавах.
Она повернулась к Арлену, и от ее глаз разбежались лучики, а в запахе обозначилось веселье.
– Скоро тебе не понадобятся советы Пар’чина.

– Ладно, Уонда, я прождала достаточно, – заявила Лиша. – Выметайся.
– Не хочу, – уперлась Уонда.
– Уонда Лесоруб! – повысила голос Лиша. – Если не выкатишься отсюда через… – И ахнула, а Уонда переступила порог, наряженная в одежды от герцогини Арейн. – Ох, чтоб меня!.. – проговорила она.
– Дурацкий вид, да? – горестно осведомилась Уонда. – Я и сама знаю.
– Вовсе нет, – возразила Лиша. – Ты выглядишь великолепно. Когда тебя увидят в городе и народ прознает, что это работа личной портнихи герцогини Арейн, каждая женщина в Лощине захочет себе такое же.
Она не соврала. Неприятно признать, однако королевская портниха превзошла себя, создала наряд одновременно и скромный, и удобный, под стать любому мужскому мундиру, но в безошибочно женском стиле.
Блуза темно-зеленого шелка расшита золочеными лозами и метками, которые добавляли объема плоскому переду. Рукава, просторные от плеча до локтя, туго обхватывали предплечья, чтобы не зацепиться за лук и беспрепятственно облачиться в деревянные нарукавники. Поверх блузы надет бурый кожаный жилет, подбитый с изнанки и аккуратно застегнутый. Он служил буфером между блузой и нагрудной пластиной, но изящный покрой позволял носить его и без всяких доспехов.
Панталоны из тонкой бурой шерсти от пояса до колен вызывали в памяти юбки-брюки, ценимые многими женщинами-воинами Лощины, – достаточно просторные, чтобы сойти за платье, если стоять неподвижно. В бою Уонда надевала еще и верхнюю юбку из гибких листов златодрева, которая обеспечивала подвижность и скорость и одновременно защищала воительницу мощными метками.
В голенях панталоны резко сужались, завершались пуговичными манжетами, а те легко проскальзывали в высокие и мягкие замшевые сапоги, что смягчали трение о деревянные поножи и башмаки. В последних Уонда выдерживала полновесный укус лесного демона, другой ногою проламывая ему череп.
Уонда держала под мышкой отполированный деревянный шлем с открытым забралом, тоже с резным орнаментом в виде меток, что изображали плющ. Уонда могла с той же легкостью сокрушить череп демона если не башмаками, так головой. Лише не составит труда добавить метку от мозгового демона и зрительные метки вокруг глаз.
– А что с дублетами? – спросила Лиша.
– Раздала, как сказал граф.
– И себе не оставила?
Уонда покачала головой:
– Я не служу матери-герцогине, мне не пристало носить ее плюмаж. Если дашь мне дублет со ступкой и пестиком – я надену. Если нет, и этого хватит.
Она сняла с крючка у двери меченый плащ и набросила на плечи. Лиша моргнула. Притворилась, будто ищет чайную чашку, чтобы украдкой промокнуть глаза.
– К новолунию я нанесу на твои доспехи новые метки. А заодно и на лук, если расстанешься с ним на десять секунд.
Уонда взглянула на лук, прислоненный у двери к стене и с ослабленной тетивой.
– Не вижу нужды его трогать. Сам Меченый смастерил.
– Я не изменю ни единой метки, – пообещала Лиша. – Просто вставлю туда, где за него берутся, кусочек демоновой кости.
Лицо Уонды вытянулось.
– Зачем?
– Затем что Арлен умеет заряжать лучные метки руками, а ты – нет, – объяснила Лиша. – Кость удержит метки в постоянно активном состоянии. Даже непомеченные стрелы будут исправно жалить демонов.
Уонда вскинула брови:
– Да? Здорово… – Она вдруг напряглась и с ножом в руке метнулась к окну. Выглянув – расслабилась. – Всего-навсего Дарси. – Она обернулась к Лише. – У меня точно не дурацкий вид?
Лиша оставила вопрос без ответа.
– Будь добра, открой дверь, а я поставлю чайник.
Через секунду Дарси вошла, потирая ладони.
– У меня новости, Лиша, и ты порадуешься!
– И тебе добрый день, Дарси, – вздохнула Лиша.
Та осталась стоять столбом, а руки ее продолжили ходить ходуном, словно месили густое тесто, и Лиша сдалась.
– Давай выкладывай, раз тебя так корежит!
Дарси кивнула.
– Давеча ночью графский кучер, как высадил вас, вернулся на Кладбище Подземников и вылакал кружек шесть эля. Заявил нескольким, что ложиться бессмысленно, коли ему велено вернуться и забрать графа на рассвете.
– Создатель!.. – произнесла Лиша. – «Нескольким» – это как понимать?
Дарси пожала плечами:
– Народ болтает, Лиша, тебе ли не знать. Твое имя известно даже свежим переселенцам. Чтобы найти несведущего, придется прошагать десять миль.
– Кому какое дело, с кем госпожа Лиша проводит ночь? – вскинулась Уонда.
– Никому, – согласилась Дарси, – но попробуй убеди их.
Лиша погладила себя по животу. «Лучше быстренько да прилюдно», – сказала Элона.
Она манерно вздохнула:
– Пусть треплются, только бы не в лечебнице. Лощина не была бы Лощиной без болтовни о моей личной жизни.
– Она у тебя хотя бы есть, – фыркнула Дарси.
– Ага, – поддакнула Уонда.
Дарси взглянула на нее, словно впервые заметила:
– Отличный наряд. Привезла с юга?
Уонда мотнула головой:
– Нет, герцогиня Арейн прислала. Весной мы с ней почаевничали. Видно, я ей понравилась.

Арлен посмотрел на мирно посапывающую Ренну, что привычно задремала днем. Поцеловал в висок. «Ты не успеешь проснуться, любимая, как я вернусь». Она довольно хныкнула и с улыбкой вцепилась в его руку. Он немного полежал к ней впритык и осторожно высвободился. Измотанный, он был бы рад забыться рядом, но отдыхать некогда. Он Втянул из крови магии и укрепился, после вышел за дверь, спустился по лестнице и спешно покинул гостиницу. На него показывали пальцами, но он двигался слишком быстро, чтобы его сумели перехватить.
Арлен тешил себя мыслью, что не осталось ничего под солнцем, способного его устрашить, но безмятежность улетучивалась с каждым шагом, который приближал его к хижине Лиши. Из всех в Лощине аура Лиши была самой трудной для чтения. Снаружи она демонстрировала невозмутимость, как у дама’тинг, но, если копнуть, открывалась буря противоречивых чувств. Это одна из причин, по которой его тянуло именно к ней. Он часто испытывал то же самое.
Хуже всего пришлось ночью, когда она преподнесла Ренне венок. На редкость любезный поступок значительно смягчил сердце Ренны, но Арлен распознал внутреннюю борьбу. Будь на месте Лиши кто-то другой, он протянул бы через нее магию и полностью познал ее чувства, но в отношении травницы это казалось насилием. Одно дело – Познавать людей, чтобы вылечить или еще чем-то помочь, увлечь их, воодушевить. Совсем другое – лезть в душу к женщине, которая ему не жена, с целью выяснить, что она о нем думает.
Арлену хотелось объясниться, но как? Совершенно очевидно, что никакому мужчине не найти себе пары лучше Лиши Свиток. Красавица, умница, добрая, богатая, самоотверженная! Но когда пробил час, этого не хватило. Он слишком далеко ушел по темной тропе и понял, что не достоин. Он нуждался в женщине, способной увести его с дурной стези, но это оказалась не она. Есть вещи, которых не стерпит никакая былая возлюбленная. Как и Арлен не желает слушать о постельных забавах Лиши с Джардиром.
Он скривился, представив, как они сплетаются.
«Забудь, – приказал себе. – Лиша сделала свой выбор, я сделал свой. Это не изменит ни того, что близится, ни отмеренного жалкого срока».
Дверь хижины оказалась приоткрыта, и он услышал женские голоса задолго до того, как ступил на крыльцо. Арлен не собирался шпионить, но уши, не спросив разрешения, ловили каждое слово.
«Лиша переспала с Тамосом?!» Смешно, но Лиша не отрицала – значит, правда.
Он встряхнул головой. «Пустое. Нет ничего важнее новолуния».
Он был бос, но все равно затопотал по ступеням, оповещая о своем приходе. Затем громко постучал и дождался разрешения войти.
Дарси, Уонда и Лиша в оцепенении уставились на него. Дарси и Уонда – с примесью страха, но разобраться в запахе Лиши не легче, чем в ауре. Она вернулась немного другой, и он не понимал, в чем дело. Его снова охватило настойчивое желание Познать ее, и он поблагодарил лившийся в хижину солнечный свет за то, что препятствовал магии.
Хижина Лиши хранила мириады запахов – специй, трав, живых и высушенных растений, сырой земли и свежей пищи. Над всеми прочими господствовал волшебный аромат бекона. Но не заглушал запаха соития, который струился из спальни, а также кислого смрада рвоты.
«Похоже на правду», – подумал Арлен и постарался не сжать кулаки. Лиша вольна поступать как вздумается, но Тамос заработал дурную славу своим обращением с женщинами. Если он причинит вред ей или ее репутации, Арлен сломает ему хваленый и расчудесный нос.
Он глубоко вздохнул: «В тебе говорит магия, и только». Он искренне постарался поверить в это.
– Доброе утро, сударыни, – произнес Арлен и нацепил на лицо бодрую улыбку. – Прошлый визит прервался на полуслове.
Он посмотрел на Лишу:
– Ты не против пошептаться?
Лиша моргнула, затем качнула головой:
– Конечно нет. Идем в сад? Его чересчур запустили.
Арлен кивнул, Лиша прихватила корзину с инструментами и вывела его во двор. Когда они направились к садовому лабиринту он уловил последние реплики Уонды и Дарси, оставшихся в хижине.
– Полмира отдам за то, чтобы превратиться в пчелу и пожужжать поблизости, – протянула Дарси.
– Вокруг них и так слишком много жужжат, Дарси Лесоруб, – заметила Уонда. – Всем будет лучше, если я, когда окажусь в городе, не услышу трепотни о том, как они уединились в саду.
– Угрожаешь мне, девка? – Дарси повысила голос и дала волю вспыльчивому нраву.
– Ага, – невозмутимо отозвалась Уонда. – А тебе лучше попридержать коней.
Арлен мысленно улыбнулся. Произнеси эти слова кто другой, Дарси заставила бы его их сожрать. Но даже Дарси не настолько глупа, чтобы поднять руку на Уонду Лесоруб.
Лиша остановилась у свиного корня и вынула инструмент для прополки.
– Клянусь, Дарси надо было идти в дровосеки. Она куда лучше убивает растения, чем выращивает.
Арлен кивнул:
– И такая же сплетница, как все горожане. Уонда наказала ей помалкивать о нашей прогулке.
Лиша заблагоухала весельем.
– Люблю эту девчонку. – Она принялась копать. – Полагаю, твоей невесте незачем знать, что ты побывал здесь.
– Я сказал ей, куда пойду, – возразил Арлен. – Не собираюсь начинать семейную жизнь со лжи.
– Ты быстро созрел.
– Странная ночь, – пожал плечами он.
– Да, – согласилась Лиша.
– Извини, что так обошелся с тобой, – сказал Арлен. – Я не имел права забываться.
– Имел, – ответила Лиша.
Он посмотрел удивленно, и травница подняла лопатку, покрытую жирным черноземом и пахнувшую жизнью.
– Я не буду извиняться ни за какие мои поступки, равно как говорить, что поступила бы иначе, получи возможность переиграть. Но если ты сказал об Ахмане правду, то с полным правом взбесился, как сами Недра. Прости за это. Я не хотела тебя огорчить.
– Это правда.
– Я знаю. Не скажу, что всегда одобряю твои решения, но ты самый честный человек, какого я встречала. – Лиша передернула плечами. – Пускай от этого и толку…
– Значит, мы оба сожалеем, но не жалеем, – подытожил Арлен. – И чем же займемся дальше?
– Делом, конечно. До Ущерба десять зорь. У тебя есть план?
Арлен нахмурился. «Ущерб». Красийское слово резануло слух.
– У меня много мелких планов, – ответил он. – Я не знаю, что затевают демоны, и глупо составлять один большой.
– Согласна, – нахмурилась Лиша. – Они умны. Возможно, умнее нас.
– Да, может быть, но они смотрят на нас свысока и понимают вдвое хуже, чем думают. Чутье подсказывает мне, что они попытаются покончить с нами одним махом. Двинуть на нас орду, чтоб задрожали горы; убить меня и Джардира, рассеять наши войска и застращать весь остальной мир.
Лиша содрогнулась:
– Думаешь, им это по силам?
– Не исключено, – пожал плечами Арлен и поднял палец. – Но! Если они проиграют – народ закалится и сплотится. Через полгода мы станем сильнее, чем сейчас.
– Значит, придется ударить всеми силами, – сказала Лиша.
Арлен кивнул:
– И они окажутся не готовы к половине того, на что способен я.

В тот же день Лиша обошла город, навестила старых друзей и пациентов с расспросами об их здравии. Сообщение Дарси полностью подтвердилось. Арлен очистил лечебницу даже от легких больных с мельчайшими травмами и недугами, вернул население Лощины на рабочие места – туда, где они нужнее всего.
Но травницы были заняты – обучали всех подряд шитью, чтобы запастись головными повязками с метками от мозговых демонов и несовершенными, но все же действующими плащами-невидимками.
Она повидалась с городским советом, который, правда, превратился скорее в символ, нежели обладал реальной властью. Тамос назначил из их числа мировых судей и сборщиков податей, которых подчинил Гареду.
Лиша встряхнула головой. Гаред Лесоруб, барон Лесорубовой Лощины, столицы графства Лощина! К такому не сразу привыкнешь.
Остальные горожане раздулись от гордости за это назначение. В Лощине никогда не водились лорды, и люди быстро забыли, что еще несколько лет назад Гаред считался поселковым хулиганом. Он был любимчиком, как дитя; красив и силен как бык; сговорен с Лишей Свиток, чей отец превращал бумагу в золото. Но после их разрыва его репутация, как и ее, рухнула, поскольку Вруна заставила хулигана публично признаться во лжи насчет их близости.
Лишившись невесты и уважения земляков, Гаред решил снискать последнее посредством силы – с переменным успехом. Ему не отваживались перечить, но в то же время предпочитали держаться подальше.
Все изменилось после битвы за Лесорубову Лощину. Гаред только что потерял отца, и все согласились, что Стив оказывал на него дурное влияние. О шашнях Стива с Элоной знали все. Но Гаред вышел из битвы героем и с той поры еженощно рисковал жизнью, оберегал поселок. О том, каким он был раньше, быстро забыли. Свое призвание нашли многие лесорубы, местные жители сплотились и простили друг другу прегрешения перед лицом необходимости пережить ночь.
Лиша даже не могла сказать, что из Гареда не получится лорд. Граф не позволит ему злоупотребить властью, а Гаред, похоже, доволен снять с себя лишние полномочия и сосредоточиться на руководстве лесорубами. Если Арлен прав и людям нужны подлинные герои для вдохновения, то Гаред идеально соответствует требованию.
Но в памяти всплыло свидание Гареда с ее матерью, и Лиша встряхнула головой, отгоняя видение.
Похоже, что заведомо тщетно.

Тамос сдержал обещание – карета прибыла за ней в сумерках. Лиша находилась в лечебнице, и многие видели, как она садилась. Народ зашептался, и Лиша могла только гадать, о чем пошла речь, – они недовольны или надеются на очередную пышную свадьбу в ближайшем будущем?
«Я знаю Лощину – наверно, всего понемногу». Лиша смирилась с этим и откинулась на спинку сиденья шикарной кареты. Когда живот увеличится, станет только хуже, и пусть уж лучше думают, что ребенок от Тамоса.
Ей пришлось признать, что новая графская цитадель производит сильное впечатление. Всего лишь каркас для будущего великолепия, если его раньше не снесут подземники или красийцы, но взгляду Лиши предстало уже основательное защитное сооружение, построенное на возвышенности и обнесенное временным палисадом из заостренных кольев для защиты работников, которые закладывали фундамент и подтаскивали камни для постоянной стены.
Во внутреннем дворе Лишу встретил лорд Артер, он повел ее мимо шатров для работников, слуг и воинов. Центр цитадели представлял собой скелет-лабиринт, но Артер направил Лишу к небольшому жилому крылу, где находились личные апартаменты Тамоса, которым, видимо, предстояло сделаться гостевыми после постройки надлежащих графских покоев.
Тем не менее столовая обставлена богато, как подобает принцу Энджирса. Тамос ждал во главе длинного стола, совещаясь о чем-то с капитаном Гамоном, но оба встали, едва появилась Лиша, и капитан низко поклонился:
– Большое удовольствие видеть вас вновь, госпожа Свиток. Прошу извинить.
Лиша кивнула, и Гамон вмиг исчез за дверью.
Тамос лично выдвинул для нее стул, после чего сел сам, и служанка наполнила бокалы. Он отослал женщину взмахом руки, и она поспешила прочь.
– Наконец-то одни, – улыбнулся Тамос. – Я думал о вас весь день.
– Вы и весь город, – подхватила Лиша. – Ваш кучер, как высадил нас прошлой ночью, наболтал баек половине Лощины.
Граф изогнул бровь:
– Распорядиться отрезать ему язык?
Лиша выпучила глаза, и Тамос разразился хохотом:
– Шутка, не более! – Он погладил воздух, успокаивая ее. – Хотя наказать его надо.
– Например?
– Неделя на рытье выгребных ям без оплаты заставит его впредь дважды подумать, – проговорил Тамос. – Я не могу позволить слугам распускать языки. – Он подмигнул. – По крайней мере, когда это не совпадает с моими целями.
– А разве не совпадает? – спросила Лиша. – Вы не возили бы меня по городу в личном экипаже и не дразнили титулом, если бы не считали, что брак со мною укрепит ваше положение в Лощине.
– Достойное ухаживание за вами его и правда укрепляет, – согласился Тамос. – А обхождение как с кабацкой шлюхой – нет. – Он покачал головой. – Я уже знаю, что скажет мать, когда узнает.
– Не вижу причины ставить ее в известность, – заметила Лиша.
Тамос издал смешок:
– Не обольщайтесь. У матери в Лощине столько шпионов, что вам не счесть.
– Как же быть?
Тамос поднял бокал:
– Вы принимаете должность королевской травницы, и мы совместно трудимся на благо графства Лощина. Одновременно я приглашаю вас на обеды, шлю вам цветы и осыпаю дорогими подарками, развлекаю вас остроумными беседами и игривыми шуточками. Дальше… посмотрим.
– И вы рассчитываете, что обеды будут завершаться в вашей опочивальне? – спросила Лиша.
Тамос улыбнулся:
– Напомню вам, сударыня Свиток, что это вы  овладели мною  минувшей ночью.
Лиша чокнулась с ним бокалом:
– Так и было.

Арлен нашел Гареда на Кладбище Подземников, где тот устроил смотр лесорубам.
– Вечер добрый, барон, – сказал он.
Гаред уставился на него и выдал аурой смущение:
– Негоже тебе, господин, так меня называть…
– Что, генерал? – улыбнулся Арлен.
– Ночь, еще хуже…
– Не лучше, чем когда ты называешь меня господином, – парировал Арлен. – Ты старше меня лет на пять. Может, обойдемся без церемоний? Я буду звать тебя Гаредом, а ты меня – Арленом.
Смущение переросло в откровенный страх. Гаред замотал головой, но Арлен взял его за плечо:
– У тебя, Гар, если не демоны, то подземники. Либо я простолюдин, которого зазорно назвать по имени, либо крутой Избавитель, которому следует подчиняться.
Гаред почесал загривок:
– Коли так, то у меня, пожалуй, выбора нет.
– Арлен, – произнес Арлен.
– Арлен, – повторил Гаред.
Арлен хлопнул его по плечу:
– Язык не ошпарило? Давай-ка пройдемся. Хочу тебе кое-что показать.
Гаред кивнул, и они отправились в укромное место, где дожидалась Ренна с Обломом. Она крепко держала толстые плетеные кожаные поводья, хотя скакун, похоже, успокоился и перестал сопротивляться. Ушло много времени и не одна порванная узда, пока Облом не примирился с Ренной, которая весила в десять раз меньше, однако оказалась достаточно сильной, чтобы удержать его.
При виде великолепного животного Гаред остановился как вкопанный и тихо присвистнул.
– Он даже больше Сумеречного Плясуна!
– Облом – его родитель, – пояснил Арлен. – Единственный конь, подходящий тебе по размеру, Гаред Лесоруб, и вряд ли найдется другой силач, способный его укротить. Лесорубам удалось его поседлать, но верхом так никто и не сел.
– Не слушай Арлена, он пугает. – Ренна вручила Гареду поводья. – Обломушка славный, милее не бывает. Его надо просто понять.
– Да? – Гаред потянулся к коню, чтобы погладить по шее, но Облом обратил к нему взгляд, и он передумал.
– Да, – подтвердила Ренна. – Он много лет маялся взаперти, а создан для ночной воли.
– Знакомо, – отозвался Гаред.
Ренна кивнула:
– Не запирай его, не давай дурить, и вы подружитесь. А с метками, которые я вырезала на копытах, он проломит череп любому демону так, что ты обалдеешь.
– Здорово! – Гаред посмотрел Облому в глаза.
Конь захотел отпрянуть, однако Гаред, хотя и оставался слабее Рейны, был самым сильным человеком, какого знал Арлен. На толстой ручище вздулись мускулы, поводья затрещали, но голова Облома не шевельнулась, когда Гаред положил ему на шею ладонь. Через мгновение скакун снова расслабился.
– Я не достоин, – погрустнел Гаред.
– Не тебе решать за народ, – ответил Арлен. – Ты уже десять раз заслужил этого коня.
– Да я не о коне, – возразил Гаред. – Я обо всем. Граф приказал изготовить для меня герб. Для меня! Гареда, мать его, Лесоруба! – Он покачал головой. – Мне все мерещится, что меня вот-вот подловят на лжи и отправят обратно валить деревья. Скажи, чего ты от меня хочешь? Что я должен делать?
– Подтянуться и думать головой, – сказал Арлен. – Нравится тебе это или нет, а ты отныне – барон Лесорубовой Лощины. Твоя обязанность – в первую очередь заботиться о подданных, а уж потом служить графу. Если он прикажет сделать что-нибудь не то – поступай по совести.
– Не нужны мне эти обязанности! Я не крепок умом, и совесть заведет меня куда не надо.
– Необязательно быть семи пядей во лбу, чтобы отличить добро от зла, – возразил Арлен, – и я отлично знаю, что такое бремя нежеланной ответственности. Но жизнь несправедлива, Гаред Лесоруб. И советчик не всегда окажется под рукой.

Глава 22
Новолуние

Осень 333 П. В. 
Первая ночь новолуния 

Новолуние насытило устье пещеры непроглядной тьмой. Чуть шире щели, оно зияло в скалистом выступе на забытом холме, как открытая рана. Внутреннее пространство неуклонно сужалось, но не заканчивалось – переходило в бесконечный лабиринт расселин и туннелей: одни были тесны, а другие открывались в огромные полости, – и так продолжалось до самой сердцевины мира. Туда не проникал даже бледный свет звезд, и там господствовал истинный мрак.
Из него вышло нечто еще более темное – порча, превосходящая отсутствие света. Оно заструилось, как чернила, покрыло дно пещеры маслянистой чернотой и вытекло в ночь. Снаружи, на холме, из пятен выросли силуэты, они вытягивались и ветвились, пока не уплотнились в шесть древ, что окружили устье пещеры, как зубы.
Посередине пещеры образовался огромный сталагмит и преобразился в гигантского демона-хамелеона. Массивные челюсти ощетинились рядами зубов, конечности продолжились в чудовищные когтистые клешни. Остальное тело – местами заостренное, местами гладкое – разделилось на змеиные кольца, которые ни разу не слились до конца.
Подземник пристально изучил обстановку и отполз, дабы занять позицию в задней части пещеры. Там он остался на страже, пока обретал форму принц-консорт.
Тот был мелок и сгорблен под весом массивной головы на маленьком тощем теле. Рудиментарные рога пульсировали в виде гладких выпуклостей и гребней на угольно-черной коже черепа. Его ногти и зубы были остры, но больше напоминали иглы по сравнению с хищнической оснасткой хамелеона.
Консорт в подобной оснастке не нуждался. Тела и чувства хамелеонов продолжали его собственные. Он видел их глазами, убивал их когтями, пробовал их ноздрями наружный воздух. Тот оказался пресен, холоден и почти лишен магии, которую с каждым циклом начисто выжигала проклятая дневная звезда. При дворе воздух горяч – густой и плотный, насыщенный магией, которую излучали Недра, и каждый вдох сладок, дарует кипучую силу.
Демон инстинктивно Втянул в себя магию из щели – из энергетического родника, что черпал силу напрямую из далекого источника. Наполнившись ею, он двинулся к устью. Сощурился в тусклом звездном свете, испытал слабый отток энергии: так ветерок похищает малую толику тепла.
Пещера расположилась высоко в скалистых холмах, из нее открывалась широкая панорама окрестностей. На юго-западе и северо-востоке скопились люди, чьи питомники разрослись, а сами они смаковали новоприобретенную мощь. Даже за много миль консорт чувствовал магию, которую они собирали. Он без малейших усилий овладел рудиментарным сознанием тамошних воздушных трутней, дабы разжиться сведениями.
Результаты впечатлили. Обычно у людей уходили тысячелетия на то, чтобы восстановить такое могущество, особенно при неизменном соседстве с трутнями, которые забавы ради охотились на них. А ныне – готово дело чуть ли не сразу.
Он расценил первые отчеты как маловажную аномалию, ибо источником информации явилась несовершенная память трутней, и отрядил разобраться двух мелких князей. Их сообщения встревожили. Люди из трех местных питомников восстановили и боевые метки, и боевой дух; среди них появились светлые головы. Королева не хотела, чтобы человечество вымерло – чем будут кормиться ее мозговики? – но и терпеть мятеж нельзя.
Однако князья, охочие до милости консорта и королевы, заверили его, что им не составит труда перебить смекалистых вожаков и рассеять их войска, пока зараза не распространилась на другие питомники. В последнем донесении сообщалось, что они выдвигаются с целью нанести удар.
А дальше – тишина.
Их возвращения ждал весь мозговой двор, но ответом стали безмолвие и растущее осознание немыслимого. Очевидно, они потерпели поражение, но это не тот позор, из-за которого не возвращаются. Недра способны восстановить их мощь, восполнить потерю трутней и отправить обратно с умноженными силами. Ответ представился более зловещим.
Они не проиграли – их уничтожили.
Князья были молоды – слабы по меркам собратьев, – но все равно хитры и осторожны; они полностью контролировали свою магию там, где люди играли с нею, как щенки, рисуюя первые метки. Откуда разгром?
Когда правда открылась, королева пришла в бешенство. Ей, особенно сейчас, был дорог каждый потенциальный самец, каждый князь – от слабейшего до сильнейшего. Ярость и слепота, с которой она высказалась, показали то, что его соплеменники уже какое-то время знали: она готовилась отложить яйца, и в скором времени весь двор разорвет соперничество между князьями за право отметиться в ее яйцекладе.
Консорт ненавидел земную поверхность, а еще пуще – необходимость торчать на ней именно сейчас. Он должен сидеть при дворе, ублажать королеву и сдерживать натиск соперников, а не присматривать за скотом, который забыл, что является пищей. Но королева потребовала, чтобы он отправился лично, и хотя на этой стадии цикла ее рассудок помрачен, его хватит, чтобы окоротить любого демона, который возымеет глупость ей возразить, – если не погибнет раньше от небрежного удара ее когтей. Она имела над консортом безграничную власть, за что он ее ненавидел.
Он поискал сознания других князей, восставших безлунной ночью; многие оказались за много миль от него. Трое на севере и трое на юге; консорт убедил королеву послать на поверхность его самых опасных соперников и подчинить их ему для подавления бунта.
Он рисковал. Чем дальше удаляются от королевы князья, тем меньше у нее власти над ними. С каждым часом они все больше вольны ослушаться ее приказов – как и распоряжений консорта. Сражение закалит их и наделит опытом, и в боевом раже они могут даже наброситься друг на друга. Отведав сознания соперника, князь удвоит свою мощь, и этого хватит, чтобы возыметь дерзость напасть на консорта. А то и ударить сообща. В мире мало вещей, способных подвигнуть могущественных князей подземников объединиться – тем паче задумать убийство сородича, но свержение консорта накануне случки – одна из них. Консорт сильнее любого в отдельности, но не всех сразу.
Однако при всей рискованности положения их лучше полностью удалить от двора. Королеву раздуло от яиц; она может в любой момент вострубить – объявить кладку, и все придут в неистовство, стремясь поспеть первыми.
Именно поэтому консорт предпочел руководить битвой из пещеры. Он расположится у прямой дороги в Недра на тысячу миль и сможет привлечь достаточно энергии, чтобы отразить любое покушение и отослать пленных вниз, в личную кладовую. Он услышит зов королевы раньше других и быстрее всех вернется ко двору.
Первым к телу не поспеет, но королева выберет не сразу, а у консорта богатый опыт сокрушения соперников. Он стар, старше едва ли не всех их, вместе взятых, а магия в его жилах еще древнее. Он пожрал много сознаний: сначала отца, дядюшек и братьев, потом – сыновей и внуков по мере чередования случек. Он оказался достаточно хитер, чтобы удвоить свою природную мощь, а также опирается на опыт, насчитывающий не одну тысячу лет.
Консорт прикрыл глаза, и череп запульсировал, когда он коснулся сознаний своих полководцев. Те были недовольнее, чем он, поскольку отрезаны от магии Недр, а потому обходились тем, что накопили в себе и сосали из выходных скважин и подчиненных. Этого хватит, чтобы справиться с чем угодно на поверхности, но расход сил повлечет за собой уязвимость перед своими. Мысленно слившись с консортом, все они оставались начеку.
Он передал им впечатления воздушных трутней-шпионов, и его сознание наводнилось новыми сообщениями, насытилось данными разведки, произведенной трутнями князей. Быстро наметили участки боев и необходимую подготовку.
Консорт покинул сознания полководцев, предоставил им заниматься деталями. По мере их трудов наладился устойчивый приток сведений. Воздух гудел от них.
Он выглянул из пещеры и снова сосредоточился на раскинувшемся перед ним крае. Сколько веков прошло с тех пор, когда он в последний раз испытал потребность навестить поверхность? Он вдохнул ее смрад собственными ноздрями, и с вонью прилетел запах, от которого у консорта увлажнились зубы.
Люди.
Консорт обнаружил их в мгновение ока, даже без помощи трутней. Деревушка, удаленная от нахоженных троп, неплохо укрылась от неизбежного при всяком слиянии кровопролития и обзавелась мощными метками, но среди них не наблюдалось ни одной мозговой. Он мог проникнуть в сознание селян так же легко, как хамелеон – принять их обличие.
С волной команды весь деревенский стар и млад побросал дела и молча собрал воду и провизию – столько, сколько мог унести. Затем, повинуясь зову демона, селяне вышли за деревенские метки и безмолвно слились с земляками.
Тропа, которой они двинулись, кишела трутнями, коих присутствие консорта притянуло, как магию к метке, но люди беспрепятственно прошли через густой лес и поднялись на высокий холм. Вскоре они тупо сгрудились перед устьем пещеры.
Выделить вожака оказалось легко, пускай и не мыслителя. Он, не противясь, поплелся навстречу року. Хамелеон сгреб его и полоснул кривым когтем по шее, отделив голову и предоставив телу рухнуть. Шагнул вперед, вскрыл череп и подал своему господину.
Консорт погрузил туда тонкие коготки, извлек сладкое мясо и затолкал в рот. Жесткое и изобилует бессмысленными потребностями и желаниями особи – чертами, давным-давно выведенными в личной кладовой консорта. Он уже и забыл, насколько отличен вкус скотины с поверхности, и, слизывая липкую жидкость с зубов, смаковал каждую мысль и чувство, пережитые человеком с рождения.
Затем посмотрел на остальных, числом поболе двухсот, и ощутил острое наслаждение. Сколько заплатят за этот вкус его придворные соплеменники?
Его череп запульсировал, когда он углубился в сознание людей, отдавая им четкие распоряжения. Один за другим они взвалили на плечи припасы и потянулись в щель, что зияла в задней части пещеры. Консорт, когда они проходили мимо, метил их собственным запахом, чтобы никакая тварь, демон или еще кто-нибудь, не посмел прикоснуться к ним, пока не завершится их долгий спуск в Недра.

На исходе дня перед новолунием Лиша смотрела, как королевский оружейник Арейн занимается с Уондой последней примеркой.
Лиша провела над ее облачением много бессонных ночей, дополнила уже проставленные мощные охранные знаки метками силы, скорости и заблуждения. Если Уонда станет смирно, то взгляды подземников соскользнут с нее, как мужские соскальзывают с женского лица на вырез платья. Костюм Притянет магию – как внешнюю, так и от нападающих подземников, а фрагменты демоновой кости, встроенные в лаковое покрытие, послужат батареями, когда иных источников не окажется.
Таким же образом она наделила мощью и лук Уонды, и латные рукавицы, топор и мачете Гареда. Что бы она к нему ни испытывала, Гаред окажется в гуще ночного сражения, и Лиша не сомневалась, на чьей он стороне в надвигающемся столкновении. Он сможет крушить кулаками алмазы, а его оружие, уже достаточно грозное, станет разить как никогда раньше.
Однако для всех меток она использовала только кости обычных лесных демонов. Отрубленную лапу и обломок рога демона мозгового приберегла, взяла только коготки, которые были немногим больше ногтей изнеженной аристократки, и применила их для усиления меток на шлемах. Ни один князь подземников не проскользнет в их умы, как поступил с нею. Она содрогнулась при тяжелом воспоминании.
– Потрясающе! – оценил Тамос, когда вошел в примерочную. – Мои «деревянные солдаты» заскрежещут зубами от зависти.
Уонда зарделась и потупила взор, как всегда при виде красавца-графа. Уонда не отходила от Лиши и посвящалась во все тайны, в том числе о проведенных с ним ночах. Но она не привыкла к мужскому вниманию, которое Тамос оказывал всем женщинам подряд, независимо от возраста и красоты.
«Внушает, что, кроме тебя, здесь никого и нет», – подумала Лиша, посмотрела на него и подавила застенчивую улыбку.
– Благодарствую, ваш-светлость. – Уонда попыталась отвесить поклон, но оружейник применил немалую силу и удержал ее за корсет.
– Стой смирно, – буркнул он.
Уонда еще гуще залилась краской, но Тамос притворился, что не заметил.
– Мне доложили, что наша госпожа поведет себя ночью отважнее, чем Дарси Лесоруб.
– Я не дам ее в обиду, – пообещала Уонда.
– В этом я не сомневаюсь, – улыбнулся Тамос.
Через силу. Сомнения у него были, и он долго и жарко спорил с Лишей с глазу на глаз. Он глянул в сторону закутка, где можно поговорить наедине, и она снялась с места.
– Подумайте еще раз, и хорошенько, – попросил он. – Останьтесь при мне. Мои «деревянные солдаты»…
– Окружат меня кольцом толщиною в пять человек и не дадут заняться делом, – подхватила Лиша. – Вам с ними нужно за демонами смотреть, а не меня охранять. – Она улыбнулась. – Мы с Уондой занимались этим намного дольше, чем вы.
Тамос состроил кислую мину, но не согласиться не смог.
– Дело не только в демонах. Мои шпионы докладывают, что после нашего… после свадебной ночи многие красийцы точат на вас зуб и сыплют угрозами.
– А, вспомнила, – ответила Лиша. – Сегодня вечером на построении шарумы будут вооружены.
– Что? – взвился Тамос. – Я же только что сказал…
– Это не важно. Нам понадобятся все, кто в состоянии воевать, а шарумы доказали, что могут убивать и с оружием, и без него. Вера запрещает им нападать на людей в Ущерб. Бояться должны только демоны. Когда луна народится, они снова сдадут оружие.
– Я запрещаю, – посуровел Тамос.
Лиша улыбнулась:
– Все уже сделано, ваша светлость. И если вы сейчас попытаетесь разоружить их, вас не поддержит в Лощине ни одна живая душа.
Тамос покачал головой и беспомощно рассмеялся:
– Вы невозможная женщина, Лиша Свиток!
– Вы точно не желаете видеть графиней какую-нибудь скучную придворную даму?
На лицо Тамоса вернулась хищная улыбка.
– Ни на секунду.

Рожер смотрел на Гари Катуна, который воздел дирижерскую палочку и держал последнюю ноту Едва оправившись от свадьбы Арлена и Ренны, жонглеры с подмастерьями почти безостановочно репетировали «Песнь о Лунном Ущербе». Если выступление Рожера на торжестве послужило недостаточным стимулом, то таковым, наверное, стала его демонстрация за пределами великой метки, которую он устроил на следующую ночь.
Многие музыканты так толком и не подготовились. Гари показал себя прекрасным педагогом; он быстро выучил песню сам и упорно старался передать ее дальше, однако за отмеренный срок столь сложную аранжировку усвоили лишь самые искусные жонглеры.
Минувшей ночью они испытали свое мастерство – с переменным успехом. Многие жонглеры сумели повлиять на демонов, как некогда делал Рожер, – гипнотизировали их, заставляли плясать или следовать за собой, бежать или нападать. Держа лейтмотив, они даже могли беспрепятственно передвигаться в ночи.
Но они не умели ни импровизировать, ни поражать демонов по примеру Рожера, Аманвах и Сиквах.
Отчасти это могущество объяснялось громкостью, которой трио Рожера добивалось при помощи магии хора, но Рожер слышал, что музыка остальных жонглеров, какой бы звучной ни была, оставалась несовершенной, а значит, демон оправится, едва она смолкнет. Намек на достойное исполнение удавался лишь Кендалл, но даже ей далеко до идеала.
Гари сжал кулак, и музыканты замерли, как один, после чего возник нестройный гул. Одни заговорили с товарищами, другие настраивали инструменты или убирали их в футляры. Гари подошел к Рожеру:
– Правда, здорово получается?
Рожер кивнул:
– Неплохо для двух недель репетиций, даже меньше. Будем молиться, чтобы этого хватило.
– Так скажи свое слово, Рожер, если хочешь учить, – проворчал Гари. – От дружеского хлопка по спине пользы больше, чем от угрюмого кивка.
«Аррик считал иначе», – подумал Рожер, но нацепил на лицо улыбку и помахал отдыхающим музыкантам:
– Молодцы! Разомните ноги. Ночь будет длинная. – Он повернулся к Гари. – Извини. Сегодня все на взводе.
– Неужели «Ущерб» так ужасен? – спросил тот. – Я пережил много новолуний и глазом не моргнул. Пару раз даже находился в пути, когда делал себе имя по хуторам.
– Возможно, много шума из ничего, – признал Рожер и пожал плечами. – Ночь, я надеюсь, что так и есть. Но если Лиша и Меченый говорят правду, а у смекалистых демонов, которых они прикончили, осталась родня, которая заявится их искать, то нам пригодится любое подспорье.
Он откинул капюшон меченого плаща. Лиша встроила туда мозговые метки, но он все равно нарисовал жонглерским гримом еще одну на лбу, и остальные жонглеры последовали его примеру.
– Твоя песня лучше всякого подспорья, – убежденно заметил Гари. – Ты огорчаешься из-за того, что мы не разим ею скальных демонов, но мы уже можем защитить и себя и других, не говоря о том, что предоставляем бойцам решающее преимущество.
Рожер покачал головой, хотя улыбаться во благо музыкантам не перестал.
– Преимущество – может быть, но не решающее. Демонов, когда кого-нибудь рубанут топором, не удержит никакая музыка.
– У меня все равно не укладывается в голове, что ты отдал песню даром.
– А что было делать? – осведомился Рожер. – Придержать ее и набивать цену, пока мои друзья умирают?
– Конечно нет! Но граф предложил тебе должность герольда, а это не шутка. Многие готовы убить за такое место.
«Именно», – подумал Рожер и покосился на Гари. Энджирские жонглеры умели соблюсти приличия в присутствии королевских особ и с удовольствием шли на должности, если звали, однако в цеху не часто выказывали преданность Трону плюща. Райнбека, как правило, поносили за его законы и поборы.
– Служение на посту герольда плохо кончилось для моего хозяина, если помнишь.
– Не Аррик же помешал герцогу намочить шланг в постели любимой шлюхи, – заметил Гари. – Это взбесит любого мужика, тем более государя. Тебе повезло, что он взамен не оприходовал тебя самого.
Рожер сохранил маску. Его не удивила осведомленность Гари в подробностях падения Аррика. Жонглеры – известные сплетники, особенно когда дело касается собрата по ремеслу.
– Даже не желая быть герольдом, ты мог бы поторговаться, как твой дружок Гаред, – продолжил Катун. – Он взял и попросил баронство – и получил! Баронство! Герцогство на подъеме, малец, помяни мое слово. А графство Лощина станет его центром. Не опоздай к раздаче.
– Оно конечно, – согласился Рожер, – но что для меня сделал Энджирс? У Райнбека случился холостой стояк – и нате, моего хозяина вышвырнули на улицу, как мусор. Бросили нас подыхать под забором. Хватило бы один раз не выступить – и все! Кто поручится, что после сражения он или новоиспеченный граф не поступят так же с Гаредом?
– Я люблю герцога не больше, чем ты, – проворчал Гари, – но ты молод и, вероятно, знал своего мастера хуже, чем думаешь. Я познакомился с ним задолго до твоего рождения, и Аррик Сладкоголосый плевал на всех, кроме себя. От пьянства он опустился, а должностью возгордился так, что воротил нос от всех, кому было нечего предложить. Герцог искал повода расторгнуть с ним договор задолго до того, как тебя застукали в борделе.
Рожер собрался гневно защитить хозяина, но слова застряли в горле. Он отлично знал все недостатки Аррика.
– Правду сказать, – заметил Гари, – мы так и не поняли, почему он возился с тобой.
Рожер усмехнулся:
– Когда толпа расходилась, потехи бывало мало.
– Да, – кивнул Гари. – Не сомневаюсь, что спьяну он превращался еще в того демона, но не бросал тебя, даже когда для карьеры было выгоднее расстаться. Помнишь, как тебя хотел переманить Том Скрипка?
– Аррик сломал ему нос. – Рожер покачал головой. – Я все равно не захотел к Тому. Он говорит, что обшаривает карманы подмастерьев в поисках припрятанных клатов, но всем известно, что просто лапает.
Гари снова кивнул:
– Пусть так, но у Тома есть связи. Этот удар стоил Аррику многих заказов. Как и тот, которым ты наградил Соловья Джасина, когда он посмеялся над смертью твоего хозяина.
– Ты слышал об этом? – поразился Рожер, теряя маску.
– Слышал? – рассмеялся Гари. – Малец, да в цеху несколько месяцев только про то и говорили! Ты Аррику не родня, но в некотором смысле – точная копия!
– Не знаю даже, чем это считать – похвалой или оскорблением, – отозвался Рожер.
Избиение Джасина повлекло за собой убийство его цехового покровителя, мастера Джейкоба, а Рожер угодил в лечебницу Лиши, изувеченный так, что ощутил на губах дыхание смерти. Лиша выходила его, но он и тогда, и несколько раз после пожалел, что она не дала ему умереть.
Гари пожал плечами:
– И сам не знаю. – Он подмигнул. – На твоем месте Аррик уже выбивал бы себе собственное графство.
– Зачем довольствоваться малым? – спросил Рожер. – Я женат на дочери пустынного демона, а Избавитель – мой лучший друг. Быть моему первенцу королем!
Гари уставился на него, пытаясь понять, шутит он или говорит всерьез. В конце концов засмеялся, и Рожер подхватил. Повеселиться перед лицом смерти было славно, и оба сотрясались от хохота, пока не закололо в боку.
Когда угомонились, Рожер вздохнул:
– Давай сосредоточимся на том, чтобы в ближайшие ночи никто не погиб. Если справимся, у нас появится еще двадцать семь дней, чтобы выбрать мне высочайшую награду.

Ренна проводила взглядом Арлена, который направился к звуковой раковине жонглеров. Он не спал несколько суток, но упрямо игнорировал попытки молодой супруги воззвать к его разуму Даже сегодня, когда ему понадобятся все силы.
– Никакого отдыха, пока не сделаю дела, – заявил он.
И Ренна поняла, что он не отступит: Арлен Тюк умел упереться рогом не хуже барана.
Дел и вправду было невпроворот, но сейчас, когда до сумерек не осталось и часа, с ними покончили – во многом его стараниями. А с теми, что не покончили… Будет уже, как будет… Сеть великих меток местами слаба, но активна и внутренне связана так, что каждая метка распределяет силу по остальным. Ни один подземник и даже мозговой демон не войдет в графство Лощина и не пролетит ниже, чем в доброй миле над ним.
По толпе прошелестел шепот – Арлен вышел на середину сцены. Пришла не вся Лощина – большинство уже заняло посты и охраняло рабочих, которым до заката и после предстояло возводить укрепления в слабых участках великих меток. Но все командиры собрались здесь и ждали заключительных слов Арлена.
Закаленные в боях лесорубы стояли навытяжку. В основном – рукастые мужики, которыми так славилась Лощина, но были и те, чья внешность выдавала выходцев из дальних краев. Собрались и сотни женщин, многие – в конически зауженных панталонах и жилетах, по образу и подобию Уонды, которая носила оные под доспехами. Большинство держали луки и поглаживали оперение меченых стрел, словно ласкали возлюбленных. Все повязали банданы с мозговыми метками.
«Деревянные солдаты» восседали на рысаках прямо, как аршин проглотив. Их длинные копья были снабжены специальными захватами для метания. Короткие колющие висели под рукой, притороченные к сбруям. Граф Тамос, ослепительный в эмалированных латах, возвышался над ними – сидел на крупном боевом коне, которого защищали деревянные доспехи, покрытые меченым стеклом.
Шарумы Каваля снова вооружились щитами и копьями и построились аккуратным квадратом. Ренна следила за ними, опасаясь смуты, но они казались самыми дисциплинированными.
Лиша стояла в обществе травниц и жонглеров. Первые выделялись фартуками с карманами и расположились по одну сторону от нее, вторые вместе с Рожером и Гари Катуном – по другую. Безмолвно ждали даже рачитель Хейс и его служки.
– За этот месяц мы проделали большую работу и приготовились встретить демонов. – Даже без помощи магии слова Арлена разнеслись далеко и отчетливо.
Послышались хлопки и возгласы, и Арлен с серьезным лицом дождался, пока они не замрут.
– Но я не хочу вам лгать. Демоны знают, что мы набираем силу, и нынче готовятся восстать в количестве, которое вам и не снилось, исполненные решимости втоптать нас в грязь. Хуже того, они намерены воевать с умом – атаковать слабейшие участки, где можно нанести наибольший урон. Вы все, – он со значением взглянул на красийцев, – увидите такую битву, какой раньше не знали.
Его глаза сверлили толпу и, казалось, отыскивали каждого и сразу всех.
– И вы не сможете положиться на меня одного.
Ответом стал потрясенный гул, Арлен дал ему стихнуть, после чего продолжил:
– Мы можем перебить сколько угодно демонов, но, пока целы их главари, это все равно что лупить по дождевым каплям. Сегодня я буду охотиться на мозговых демонов, и у меня не всегда найдется время на мелкие стычки.
Его голос стал жестче, глаза сверкнули.
– Но если есть на свете люди, которым я могу предоставить самим позаботиться о себе, то это народ Лощины. Могу я на вас рассчитывать?
Толпа взревела, воздела оружие:
– Не подведем!
– Не волнуйся за нас, – когда вернешься, мы еще будем резать лесных демонов!
Арлен вскинул кулак, и все опять замолчали, хотя воздух наэлектризовался.
– Мне выпала честь стоять со многими из вас на этом самом месте, проливать на те булыжники, что у вас под ногами, людскую кровь, а еще больше – черного ихора! Мы потеряли товарищей, а многие получили увечья, которые сохранились до дня сегодняшнего. Но мы отплатили с лихвой, сразили демонов и, когда взошло солнце, полюбовались их погребальным костром! – Он снова посмотрел на красийцев. – По красийским законам такая земля обретает святость и делает всех нас одной семьей!
Толпа ответила кивками и согласным гулом, хотя никто не дерзнул заговорить – все ловили каждое слово Арлена.
– Поэтому сегодня вы постоите за себя и ваших близких! Вы будете стоять гордо, и вот он Ущерб, а вот – графство Лощина, по-прежнему целое и невредимое. И что скажете, если кто-нибудь спросит: кто Избавитель? Вы скажете честное слово: «Да это же я!»
Толпа взорвалась снова, повторяя: «Избавители!» Красийцы не стали скандировать, но застучали копьями по щитам, внесли свой вклад в многоголосицу и заметно смягчились – им пришлась по душе изощренность, с которой Арлен не объявил Избавителем себя и не отказал в этом звании Джардиру. Неподходящее время для трений.
Арлен позволил энергии прокатиться по толпе, унося ее страхи, после чего воздел руки и жестами призвал к тишине.
– Я не знаю, где они нападут. Вероятно, атакуют пограничные области, но предугадать трудно. Вот почему мы здесь. Лесорубова Лощина – центр сети, и мы можем быстро выдвинуться на помощь. Демоны поднимутся скоро, но их вожаки появятся позже, когда падет кромешная тьма. Пока же держите оружие под рукой и не отходите от командиров. Приготовьтесь к броску.
С этим словами он ловко спрыгнул со сцены и вернулся к Ренне.
– Ты будешь охотиться на мозговых демонов? – спросила она.
– Отловлю, сколько сумею. К тебе, Рен, относится то же, что к лесорубам. Сегодня нельзя медлить. Я оставляю тебя не потому, что считаю негодной, – мне придется идти туда, где понадоблюсь, и быстро. Ты можешь не догнать меня.
Ренну возмутили эти слова, напомнили о предупреждении, которое Арлен сделал, когда они покидали Тиббетс-Брук: «До рассвета ты должна убить демона, иначе я оставлю тебя в первом попавшемся городе». Сказано было резко, но Ренна постаралась и многим пожертвовала, чтобы не отстать. И все-таки недостаточно. Она успеет только вздохнуть, а Арлен за это время дематериализуется, втянется в великую метку и переместится в любой участок Лощины.
– Догнала бы, если бы ты меня научил, – ответила Ренна.
Арлен покачал головой:
– Это не то же самое, что принять боль или взять демона на прием. У меня ушло несколько лет на поглощение магии и пожирание мяса демонов, чтобы только начать растворяться, а делать это по желанию и собираться заново я смог лишь месяцы спустя. И все равно – я только учусь «входить в воду». Течение до того сильное, что тебя унесет, как былинку.
– Не нравится мне это, – нахмурилась Ренна.
Арлен пожал плечами и улыбнулся:
– Мне тоже не очень. Но я сделаю все, чтобы защитить Лощину, и должен знать, что и ты сделаешь. Лесорубы сильны, но в мое отсутствие ты окажешься сильнее всех, и если не прикроешь линию обороны – ее прорвут. Не вздумай удрать. Ты нужна им.
– Я что, не понимаю? – огрызнулась Ренна. – Местные хорошо меня приняли. Я и не думала, что так бывает, и скорее умру, чем подведу их.
Арлен погладил ее по лицу.
– Вот речь женщины, с которой я сговорился. Только, – поцеловал он ее, – не забывай дышать.
Ренна ткнула его пальцем в грудь:
– А ты не забывай, что живешь здесь, наверху, – и показала на булыжники, – а не внизу, в погоне за всеми демонами мира. Если бросишь нас, я спущусь следом и вытащу тебя за ядра.
Для пущей убедительности она сдавила их, и Арлен издал нечто среднее между смешком и сдавленным стоном.
– Честное слово, – проговорил он и сорвался на писк.
Ренна расхохоталась.

«Проще, чем ожидалось», – подумал Арлен, когда Ренна его отпустила. Он чуял, как бушуют в ней противоречивые чувства, усиленные магией. Последнюю неделю его жена обуздывала свой пыл успешнее, чем за все то время, что вкушает магию. Первый прогресс за несколько месяцев – Ренна впервые приложилась по пути из Тиббетс-Брука.
Его мать сказала бы, что ее укрощает замужество, но не меньшую роль сыграло признание, что он, оказывается, давным-давно знал о ее пристрастии к мясу демонов. Ему стало легче, когда он избавился от бремени лжи. Он молчал сперва из уважения, полагал, что она расскажет, когда дождется подходящего момента. Но дни и недели текли, и он осознал, что этому не бывать.
Молчание превратилось в испытание: сознается ли она, не будучи поймана за руку? В проверку ее здравомыслия и любви. Можно ли ей доверять? Ренна всю жизнь принимала неправильные решения. Теперь она якобы начала заново, но день за днем множила ложь.
И только сейчас, восстав на нее и простив, он понял степень собственного упрямства. Он слишком горд, чтобы протянуть руку той, что нуждается в нем, пока она не докажет… что? Прошлое Арлена едва ли обошлось без неправильных решений, и он, не раздумывая, предпочитал скрытность. Какое у него право судить любимую?
– В чем дело? – спросила Ренна, Арлен очнулся и понял, что сверлит ее взглядом.
– Ни в чем. – Он положил ей на щеку ладонь и крепко поцеловал. – Наверно, меня укрощает семейная жизнь.
Арлен улыбнулся, и ее запах исполнился любви. Он быстро отвернулся, желая сохранить в памяти и аромат, и картину. Даже если поверить, что он ничего не испортит, времени не осталось.
Он направился туда, где стояли с конями Эвин Лесоруб, Седой Ион и двое «деревянных солдат». Невдалеке отирался Тень, и кони, даже жеребец самого Эвина, нервно переступили. Спокойно держались только Облом, Сумеречный Плясун и Зарука, эти взирали на огромного волкодава, как собаки на кошку. Энджирские мустанги не боялись и ночных волков.
К нему присоединились Гаред и капитан Гамон, вскочили в седла по его кивку. Верхом на Сумеречном Плясуне Арлен привык возвышаться над всеми, но Гаред превзошел даже его. Барон и гигантский скакун еще относились друг к другу настороженно, но в битве являли собой ужасное зрелище. Арлен прочел в людских аурах любовь и доверие к Гареду и не думал, что барон подведет их в предстоящие дни, какие бы изъяны в нем ни скрывались.
Вскоре прибыли Лиша, Рожер и граф, сопровождаемые женами Рожера и их немым телохранителем. Они будут ждать на кладбище с остальными, готовые выступить, куда придется, пока разведотряды, подобные арленовскому, патрулируют границы.
Арлен с улыбкой отметил, что в этом деле Тамос – тертый калач. Граф хоть и далек от совершенства, как любой человек, но оказался хорошим вождем для Лощины. Принц показывал себя опытным воином, когда входил в раж, но чаще бывал помехой – разведчик из него куда лучше. Он достаточно повоюет, коль скоро понадобится его могучий конь.
– Удачи, – пожелала Лиша.
Как ни трудна она для прочтения, он и в ней различил отчаянное желание поехать с ними. Лиша не боялась и считала, что лучше всех сумеет оценить положение на границе. И не ошибалась, но ее врачебное мастерство намного важнее. Он приготовился разругаться с нею – при всей бесполезности затеи. Если Лиша Свиток на что-то решится, ее и Недра не удержат.
Но ссоры не возникло. О чем бы ни просила душа, Лиша понимала, что от нее будет больше пользы, если она подготовит лазарет и высмотрит самую жаркую битву.
Рожер стал следующим:
– Ты по-прежнему уверен, что я тебе не понадоблюсь?
Он произнес это стальным голосом Марко Шатуна – бесстрашного и легендарного путешественника, чью роль не раз исполнял. Присутствующим показалось, что продолжается спор, который длился всю последнюю неделю, хотя в действительности Рожер заговорил об этом впервые.
Арлен не показал, что раскусил игру, посмотрел ему в глаза и пожал плечами:
– Поезжай, если хочешь, но в этом мало смысла. Неизвестно, какой дозор наткнется на что-нибудь важное. Останься лучше здесь и жди сигнала. Думаю, их будет достаточно, чтобы всем нашлось дело.
Сигнализировать предстояло лучшими фейерверками Лиши, розданными дозорным. Петарды с треском взлетят и озарят ночное небо, укажут резервам место. Их специально расцветили в соответствии с уровнем угрозы и наличием раненых.
Но Рожер его удивил:
– Нет, я поеду. Плясун уже возил нас двоих.
Аманвах тронула его за плечо:
– Муж мой…
– Дживах должна молчать!
Рожер стоял к ней спиной, но чуть повернул голову и обратился не глядя, как принято у красийских мужчин, когда нужно напомнить женщинам об их месте. Арлен моргнул, потрясенный тем, как быстро жонглер усвоил чужие обычаи, а тот продолжил:
– Вы подождете здесь с остальными, а я присоединюсь к дозору.
Женщины были вышколены, однако не сумели скрыть в запахе негодования за то, что с ними заговорили, как с обычными даль’тинг. Запах Рожера обозначил понимание: жонглер поплатится за свои слова, но он всего-навсего читал заученный текст.
Аманвах повернулась к Энкидо и молниеносно задвигала пальцами. Арлен со времен Лабиринта немного знал красийский язык жестов, но этот было гораздо сложнее. Там, где шарум обошелся бы парой быстрых команд, Аманвах развернула целую беседу. Могучий евнух время от времени показывал знак «най», пытался отказаться, но Аманвах не уступала. В конце концов евнух поклонился и подошел к Рожеру. Опустился на колени, уперся лбом в землю и затем встал – это была клятва воина защищать своего кай’шарума, не щадя живота.
Но Рожер мотнул головой:
– Дамаджах приказала тебе, Энкидо, охранять ее родственниц. Ты останешься с моими женами.
– Тогда пойдет Каваль, – процедила Аманвах.
Рожер рассмеялся, но тоже нарочито.
– После того, как он хотел меня убить? Ни в коем случае. Я сам о себе позабочусь. К тому же, – поднял он скрипку, – ты всяко узнаешь, если я попаду в беду.
Арлен давно заметил связь инструмента с серьгой Аманвах, похожую на искрящуюся нить. После заката Аманвах услышит все, что будет сказано возле Рожера, и он об этом знал. Любопытно.
Арлен вскочил на Сумеречного Плясуна, подал Рожеру руку и без труда усадил жонглера позади себя.
Аманвах шагнула вперед, держа в руках маску, изготовленную из цветного шелка в тон пестрому сценическому наряду. В шелк были вшиты мозговые метки, а также те, что обеспечивали меточное зрение.
– Это подарок на Ущерб, который сохранит нашего достопочтенного мужа, – пояснила Аманвах. – Не снимай его.
Ее запах свидетельствовал об искренности. Какими бы мотивами ни руководились красийки – а Арлен знал, что мотивов много, – они, несомненно, любили Рожера.
Когда Рожер повязал шелковую маску, другая – жонглерская пала.
– Должен ли я преподнести что-нибудь в ответ?
Аманвах покачала головой.
– Подарки на Ущерб дарят жены. Подарок мужа – вернуться живым, с честью и сохранить копье.
Арлен учуял страх Рожера, но маска жонглера уже вернулась. Рожер со смехом сгреб в горсть свое мужское достоинство.
– Я уж поберегусь!
Аманвах не улыбнулась. Шмыгнула носом, резко повернулась и быстро пошла прочь, сопровождаемая Сиквах и Энкидо. Рожер проводил их взглядом. Арлен, круто развернул Сумеречного Плясуна и не дал ему досмотреть, повел свой отряд по дороге.
– Извинишься по возвращении, – произнес он тихо, чтобы не слышали остальные. – Тебе ничто не грозит, если рядом и Тюки, и Гаред Лесоруб.
Рожер покосился на Гареда, и между ними пробежала тень. От Гареда пахнуло гневом, а от Рожера – стыдом.
«Замечательно», – подумал Арлен, пустил Сумеречного Скакуна галопом и увлек отряд к границе.

– Почему сюда? – спросила Ренна, когда они въехали в округ Новобитель.
Меньше месяца назад они с Арленом наткнулись на лесорубов, что очищали этот край от демонов. Теперь в новейшем районе графства Лощина жило сотен двенадцать поселенцев, большинство из них – райзонцы, что поначалу бежали от красийцев мимо Лощины на север, надеясь укрыться в Энджирсе. Там их не приютили – город уже задыхался от наплыва беженцев.
Когда принц Тамос отправился на юг, дабы возглавить Лощину, ведя за собой сотни солдат, подводы с продовольствием и скот, все эти люди собрали пожитки и потянулись следом. Некоторые даже покинули переполненный город и хутора в надежде на лучшую долю в Лощине.
– Если бы я захотел атаковать Лощину, ударил бы здесь, – объяснил Арлен.
Тут имелось несколько недостроенных домов, но жители Новобители сосредоточились на прокладке улиц и возведении стен и заборов для формирования великой метки – последней в сети вокруг графства Лощина. Каждая великая метка – самостоятельный заслон, но, связанная с другими, могла в случае прямого нападения Втянуть энергию из тех, что не попадут под удар. В частности – из могучей метки Лесорубовой Лощины, которую для надежности сделали центром сети.
Великая метка ожила только прошлой ночью. Новобительцы возликовали, когда ее опробовали первые демоны. Врага отбросило, и народ пустился в пляс на освещенных улицах.
Арлен знал, что это хрупкое сооружение. Великая метка Лесорубовой Лощины образована булыжными мостовыми, бетунными дорогами, густыми купами древних деревьев, высокими зданиями и отведенным ручьем, который породил небольшое озеро. А великая метка Новобители – грунтовыми дорогами, густым кустарником, деревянными изгородями и свежими сельскохозяйственными посадками. Метку усиливают частично возведенные дома, груды камней, земляные валы и кое-где – старые деревья, но это не поможет, если демоны подожгут лес и забросают камнями ключевые структуры. И под началом мозгового демона даже маленький отряд подземников сумеет проникнуть за великую метку и хлынуть на улицы Новобители.
– Может, им это известно, – предположила Ренна. – Может, они рассчитывают, что ты пожалуешь сюда, а они ударят с противоположной стороны графства.
Арлен пожал плечами:
– Не стану врать и говорить, что не подумал так же, но какой у нас выход? Мы расставили дозоры с фейерверками по всей территории. Достаточно дать сигнал – и я приду раньше, чем догорит петарда. До тех же пор…
– Мы будем охранять слабый участок, – докончил Гаред.
Арлен посмотрел на местных жителей, многие были слишком молоды или стары для жаркой схватки, но стояли с копьями и наспех помеченными щитами, готовые защитить новую родину. Другие выстроились с ведрами в цепочки, чтобы тушить пожары, а самые сильные продолжали гнуть спины даже после заката и каждым взмахом заступа наращивали земляные валы, укрепляли великую метку.
У всех вырвался вздох, когда солнце наконец нырнуло за горизонт и землю накрыло покровом тьмы. Улицы Новобители озарились тусклым светом: великая метка Притягивала силу, что вытекала из Недр. Видимость в поселке сохранилась, но мрак дополз до самой окраины.
– Проклятый подземник поднимется точнехонько перед нами, а мы и не заметим, – сказал Гамон.
– Не, – покачал головой Гаред. – Лиша специально пометила мой шлем, чтобы я видел в темноте. Зад от переда не очень-то отличишь, но демоны сияют, как факелы. Я бы увидел, будь они здесь.
Рожер кивнул, его новая маска сообщала о том же.
– К меткам надо привыкнуть, но ты прав, – отозвалась Ренна, – демонов поблизости нет.
– Может, они в этом месяце и не заявятся, – встрял Эвин, но тут утробно зарычал Тень, и Арлен увидел, как ауры спутников окрашиваются страхом.
У всех, кроме Ренны; ее аура отразила нетерпение – голод.
– Они там, – облизнулась она, – но до них далеко. Я их чую.
– Они слабее всего, пока восстают, – заметил капитан Гамон. – Вот и стараются подняться вне досягаемости наших луков.
Арлен кивнул, хотя эти слова его ничуть не утешили. Он глубоко вздохнул и Втянул немного магии оттуда, куда не проникал его взор. Попробовал на вкус. Вдали и правда собирались демоны. Больше, чем он когда-либо чувствовал зараз, но меньше, чем ожидалось.
Через минуту все различили треск разламывающихся деревьев и шорох разрываемой почвы. «Идут!» – крикнул кто-то. Новобительцы в ужасе схватились за оружие, тщетно всмотрелись во тьму. Некоторые напрочь лишились мужества и бросились по домам, запирая за собой двери… пусть это и не поможет.
– Предатели, дезертиры! – зарычал Гамон. – Я буду вынужден…
– Ты будешь вынужден закрыть рот и смотреть вперед, – перебил его Арлен. – Воевать – твое ремесло, а это лишь перепуганное население. Ты никому не поможешь, если набросишься на своих, когда демоны подступили к меткам.
Капитан сумел сохранить выдержку, но аура выдала ярость – ему устроил выволочку простолюдин, которого он и большинство ближайших советников графа считали угрозой для царствования его господина. Арлен не хотел разжигать пожар, но ему пришлось поставить на место и Гамона, и его подчиненных. Аура капитана сообщила о готовности исполнить долг и подчиниться. Достаточно до поры.
– Сигналим? – спросил капитан.
– Пока нет. Это может оказаться уловкой.
Гвалт нарос, превратился в устойчивый фоновый рев и сильно смахивал на пьяный гул в кабаке. Но демоны так и не приблизились. Рожер, Гаред и Ренна подались вперед, напрягли меточное зрение, но даже Арлен не различил ни проблеска.
«Не маскируются ли они магией?»
– Хоть бы напали, и делу конец! – Звук настолько усилился, что Рожеру пришлось кричать.
– Пугают просто, – ответил Гаред.
– У них получается, – отозвался Рожер.
– Тихо! – Арлен нарисовал метку, чтобы всем было слышно без перехода на крик.
Остальные немного расслабились. Хорошо бы ему с той же легкостью унять собственные терзания.
Его ноздри раздулись, вобрали едкий запах. Через несколько секунд из леса повалил дым, он удушал и ослеплял защитников, которые узрели оранжевый свет, все ярче разгоравшийся за деревьями. Затуманилось даже меточное зрение Арлена.
– Никак собрались нас выкурить? – Гаред закашлялся.
– Скорее, прикрывают наступление, – возразил Гамой.
Не говоря ни слова, Арлен Затянулся снова, почувствовал сквозь дым приближение небольшой группы огненных демонов, те радостно поджигали все на своем пути.
Обычно лесные демоны держали огненных в узде и убивали каждого, кто совался в лес. Однако под воздействием мозгового лесные трутни мгновенно уступят территорию, а огненные – устроят пекло, которое умертвит половину Лощины, тогда как демоны и когтем не шевельнут.
Огнеплюям не проникнуть за великую метку, а вдоль границы устроены противопожарные разрывы против обычного огня, который демоны разжигают в лесном массиве, но никакие метки не спасут население от удушья и гибели в дыму.
– Гаред прав. – Арлен всмотрелся в небо, оно оставалось бездымным. – Они делают это благодаря подходящему ветру. Луки на изготовку! – крикнул Арлен.
Новобительцы быстро подчинились. Давно кормясь от земли, большинство жителей Лощины умело стрелять, а многие считались опытными охотниками. По сути, столь многие, что не хватило меченых стрел. Кузнецы взялись за трафареты, но успели заготовить лишь стрелы как таковые. В итоге каждому лучнику выдали всего по три меченых наконечника. Кто-то скопировал символы на остальные, но прочие оказались никудышными метчиками. Арлен предполагал, что сработает всего половина стрел, да и то вполсилы.
Каждый выстрел на счету.
Ион, Эвин и «деревянные солдаты» спешились и тоже приготовили луки. У них были полные колчаны меченых стрел, а запасные приторочены к седлам. Все они искусные стрелки, но даже их мастерство сделалось бесполезным в дыму и мраке.
Арлен начертил звуковые метки, благодаря которым его голос разнесся по всей границе:
– Я прошу народ довериться мне! Придется перебить огненных демонов, пока мы не задохнулись!
Он выдержал паузу.
– Это означает выход за великую метку в самый дым! Проверьте ваши мозговые метки и зарубки на лучших стрелах!
– Ни хрена! – крикнул один.
Большинство новобительцев поддержало его. Их общая аура пылала страхом.
Странно, но вмешался именно Гаред.
– В битве за Лесорубову Лощину у нас не было великих меток! – загремел великан-лесоруб. – Если мы спрячемся за ними сейчас, Лощина погибла! Хотите драться за ваши дома – выходите в открытую ночь! А если нет – хоронитесь по койкам и ждите от лиха добра!
Арлен улыбнулся, когда страх в ауре толпы начал претворяться в решимость. Он посмотрел на Гареда, исполненного фанатичной веры в Арлена.
– Благодарю, генерал. Лучше и не скажешь.
Аура Гареда… покраснела.
– Нужно, Гар, чтобы ты их вывел. У меня в рукаве припасен козырь, но по иронии мне придется остаться на великой метке, чтобы его разыграть.
– Чего-чего, по-е-вонии? – не понял Гаред. Потом встряхнул головой, и его аура очистилась от недоумения. – Не важно. Если прикажешь отправиться в Недра, я двинусь туда быстрым маршем!
Арлен хлопнул Гареда по плечу:
– Огненные демоны еще далеко в лесу Надо подойти ближе и застать их врасплох. У нас нет ни лишнего времени, ни лишних стрел.
Гаред закашлялся.
– В таком дыму от луков мало толка. Как мы увидим, куда стрелять?
Арлен соскользнул с седла, ощутил босыми пятками гул великой метки.
– Когда доберешься до места, я покажу тебе мишени. Пусть никто не стреляет, пока я не скажу.
Гаред кивнул и увлек во мрак оставшихся разведчиков и лучших лучников Новобители. Один за другим они исчезли в дыму.
Арлен сделал глубокий вдох и Втянул энергии больше, чем когда-либо дерзал, присосался ко всей сети меток Лощины. Нутро обожгло, и он понял, что не сумеет удержать ее надолго.
– Ухватитесь за что-нибудь! – велел он жителям Лощины, и голос его достиг каждого уха.
Затем он воздел два пальца и начертил две метки – воздушную и тепловую, придал форму высвобождаемой энергии. Чудовищный порыв ветра смел дым и задул пламя, как свечки на юбилейном торте.
Арлена повело, когда магия пронеслась и вышла из его тела, но медлить нельзя. Он снова Втянул от великой метки, на сей раз озарил окрестности ослепительным белым светом, и ночь превратилась в день. В отдалении обозначились огненные демоны с горящими глазами и пастями – они застыли, устрашенные внезапным сиянием.
Когда магия вышла вторично, Арлен пошатнулся. Ренна поддержала его под руку. Через миг Рожер вцепился в другую.
Арлен позволил себя поддержать и Втянул еще немного энергии, чтобы докричаться до лучников.
– Залп!

Глава 23
Западня

Осень 333 П. В. 
Первая ночь новолуния 

Рожер услышал дружное пение стрел и вопли огненных демонов.
Он еще не привык к подаренному маской меточному зрению, но за секунду до этого увидел Арлена, который сверкнул ярко, как солнце. Теперь Меченый потускнел. Стал даже мутнее, чем обычные люди.
– Назад, к великой метке! – скомандовал Арлен. – Живо! Свет, им вызванный, начал меркнуть, сам Арлен вдруг обмяк, всем весом навалился на Ренну и Рожера. Рожер чуть не упал, но Ренна без всяких усилий, как малых детей, поставила обоих прямо. Быстро, подобно кошке, Рожер обрел под ногами почву.
Поднял глаза и увидел первых возвращающихся новобительцев. Вид у них был торжествующий.
– Соберись, – процедил он. – Не знаю, что ты с собой сотворил, но тебя должны видеть на ногах.
– Не учи его… – начала Ренна, но Арлен ее перебил:
– Он прав. Мне нужна лишь минута…
Светящийся туман у его ног втягивался в тело, восстанавливал сияние. Арлен высвободился и стал твердо:
– Вот так.
Новобительцы снова заняли позиции на границе, а Гаред и остальные разведчики вернулись к Арлену, Ренне и Рожеру. Никто так и не узнал о его кратковременной слабости. Вдали не стихали треск падающих деревьев и грохот раздираемых камней, от которого дрожала земля.
– Во имя Недр – что они делают? – прогремел Гаред, перекрывая шум.
– Это западня, – ответил Рожер. – Пытаются заманить нас глубже.
Арлен покачал головой:
– Зачем так шуметь, если это западня? Они что-то затевают. Ядрами клянусь.
– Что мы будем делать? – спросил Гаред.
– Мы —  ничего. А я  пойду посмотрю.
– Мы  пойдем посмотрим, – возразила Ренна.
Арлен взглянул на нее, и она выстрелила ответным свирепым взглядом:
– Арлен Тюк! Даже секунды не думай, что я отпущу тебя одного.
– Будь я проклят, если предложу кому-то еще, – рявкнул Арлен. – Трутни ничего мне не сделают, Рен. Я буду в полном порядке.
– Тебя тронул демон-хамелеон, – напомнила Ренна. – А мозговой сделал еще хуже.
– Да, но теперь я умею дать сдачи.
– Ты дал одному , и то после того, как я подкралась в твоем меченом плаще и пырнула его в спину! Откуда ты знаешь, сколько их там сегодня?
– Возможно, это ловушка не для нас, – подал голос Рожер. – Сдается мне, она для тебя.
Арлен тупо уставился на него.
– Он прав, – согласилась Ренна. – Едва ты шагнешь за великую метку, тебя мгновенно станет видно, словно фонарь в ночи. Тут-то они и набросятся.
Рожер закусил губу. «Молчи, молчи, молчи!»
– Я пойду, – произнес он и обругал себя.
Все посмотрели на него изумленно, и Рожер не мог их винить. Он не прослыл храбрецом, но другого выхода не было. Он гордился силой, которую вернул миру «Песнью о Лунном Ущербе», но после того, что минуту назад сделал Арлен, вопрос о том, кто из них работает на износ, отпадал.
Арлен помотал головой:
– Неизвестно, подействует ли твое могущество на мозгового демона. Кошка может весь день гоняться за солнечным зайчиком, и трутни ненамного умнее, но с людьми этот номер не пройдет.
Рожер передернул плечами:
– Если светить в глаза, можно ослепить и людей. И разве Ренна не сказала, что он повелся на плащ Лиши? – Он схватился за подол своего пестрого меченого плаща и раскружился.
– Рожер, я запрещаю тебе… – начал Арлен.
– Нет, это я запрещаю тебе! – перебил его Рожер. – Я, возможно, и не могу поджечь лес движением руки, но с этим справлюсь.
– Справимся, – вмешался Гаред и стал рядом. – Я тоже пойду. Дарси сшила мне не такой красивый плащ, как у тебя, но он меня ни разу не подвел.
– Это потому, что ты редко его надеваешь, – покачал головой Рожер. – Твое место в войсках, генерал.
Гаред сплюнул под ноги.
– Ты бываешь мелким гаденышем, Рожер, но провалиться мне в Недра, если я отпущу тебя одного.
У Рожера сжалось горло, но он проглотил комок и сохранил жонглерскую маску. Ему хотелось продолжить спор, однако в действительности он чувствовал себя рядом с Гаредом надежнее, чем был готов признать.
– Я с вами. – Ренна вынула из перекинутого через упряжь Заруки плащ-невидимку и набросила на плечи.
– Рен, – умоляюще произнес Арлен и схватил ее за руку.
Она повернулась и уставилась ему в глаза:
– Ты сам сказал. Тебе некогда разбираться с мелочью. Будешь охотиться на мозговых демонов, а мне придется защищать людей там, где не сможешь ты.
Он неотрывно смотрел на нее, и она ласково положила ему на щеку ладонь.
– Я буду осторожна и приведу их назад целыми и невредимыми.
Наконец он кивнул, стиснул ее в объятиях и крепко поцеловал.
– Эй, молодожены! – окликнул их Гаред. – Избавьте нас от этих нежностей!

Лиша рассматривала Аманвах, которая вместе с Сиквах удобно устроилась на шелковой тахте в шатре Тамоса. Рядом бдительно возвышался их безмолвный страж.
Граф разбил шатер на краю Кладбища Подземников, чтобы получать донесения и руководить войсками. Как всегда, он обставил палатку в полном согласии с царственным статусом и богатством. Стены увешаны роскошными гобеленами, а ковры мягки и пушисты, как котята. Мебель из добротной полированной древесины украшена резьбой и золотыми вставками. Установил он, конечно, и трон.
Но все эти атрибуты власти обязывали соблюдать этикет. Пусть Аманвах и Сиквах – враги, однако они принцессы, родня красийского вождя. Их положение требовало подобающего обращения, включая доступ в палатку Тамоса и всем проистекающим от него любезностям. Мальчик, назначенный им в слуги, был благородного рода; он в ужасе метался взад и вперед, покуда Сиквах осыпала его приказами и бранила за медлительность. Аманвах молча стояла рядом с ней на коленях, склонив набок голову.
Слушала Рожера.
Лиша захлебнулась от желчной злости. Аманвах пыталась убить ее, а Рожер все равно доверял ей и сообщал обо всех событиях, тогда как Лиша и Тамос пребывали в потемках. Жены они ему или нет, а Лиша не расставалась с ним почти два года. Почему он верил им больше, чем ей?
«Надо было так же пометить шлем Гареда и не сказать ему, – подумала она, и ей стало совестно. Какое у нее право бесцеремонно вторгаться в личную жизнь пусть даже и Гареда? – Нет, – встряхнула она головой. – Пусть этим занимаются дама’тинг. Я скорее уподоблюсь Элоне, чем применю их методы».
Создатель, но как же хотелось подслушать!
Аманвах вдруг зашипела и затараторила по-красийски, многие слова были бранными. Она лопотала чересчур быстро для Лиши, но тоном отчетливо гневным, без фальши, присущей дама’тинг. Сиквах потрясенно уставилась на Аманвах, когда та вскочила и заметалась по шатру, сыпля цветистыми эпитетами.
Лиша не выдержала:
– В чем дело? Что стряслось?
Аманвах смерила ее взглядом, обдумывая ответ.
– Мой достопочтенный муж отважен, но глуп.
– Мы все временами этим грешим, – сказала Лиша.
Аманвах кивнула и ровно выдохнула, восстановила хладнокровие дама’тинг.
– Такова инэвера.
– С ним ничего не случилось?
– Нет, но это до поры, – махнула рукой Аманвах. – Он вызвался выйти в ночь.
– Зачем? – спросила Лиша.
Это не похоже на того Рожера, которого она знала.
– Очевидно, они решили, что если за великую метку выйдет Пар’чин, то демоны познают его силу, – пояснила Аманвах. – Поэтому Пар’чин послал на разведку в ночь моего достопочтенного мужа, олуха Гареда и собственную дживах ка.
Она выгнула бровь, но покрывало не позволило Лише понять смысл гримасы.
– Само его имя означает отвагу, но он отправляет за метку других, боится выйти сам. Он попросту трус.
– А кто тогда я, засевший в тылу? – вознегодовал Тамос.
Все взгляды обратились на графа, его лицо напряглось. Лиша вспомнила, как он лежал на постели в ту ночь, и рассказы Дарси о его боязни демонов, и о геройских безумствах, вызванных надобностью побороть страх. Он отчаянно боялся прослыть трусом и потерять уважение.
– Вождь должен быть свободен, чтобы командовать войсками!
Аманвах фыркнула и пренебрежительно покосилась.
– Мой святой отец не сидит на троне после захода солнца, а он величайший вождь всех времен и народов. Ты чин, а потому заведомо трус, но о Пар’чине говорили другое.
Тамос рассвирепел, и остатки его терпения стремительно улетучивались. Сейчас сорвется на крик, и всем станет плохо.
Лиша встала между ними и посмотрела Аманвах в глаза.
– При всем уважении, Аманвах, я видела, как твой достопочтенный отец тоже отправлял людей на разведку, даже родных сыновей. Я понимаю, ты переживаешь за мужа, но Рожер сотни раз выходил в ночь. С ним ничего не случится.
– Откуда ты знаешь то, что неизвестно даже костям? – осведомилась Аманвах.
– Я не знаю, – развела руками Лиша. – Но верю.
Аманвах моргнула, потом кивнула:
– Такова инэвера.
Она выровняла дыхание, вернулась в угол, где снова опустилась на колени и погрузилась в медитацию, вслушиваясь.
Рожер взял скрипку и смычок в здоровую левую руку, а их группа, закутанная в плащи, шагнула в открытую ночь. Правая – осталась свободной. Ему вполне хватало трех пальцев, чтобы за считаные секунды выхватить меченый нож и метнуть его в цель.
– Я пойду первой, – объявила Ренна. – У меня глаза привычные к темноте.
Ни Рожер, ни Гаред спорить не стали. Рожер все еще приспосабливался к маске, подаренной Аманвах. Видно было достаточно хорошо, чтобы не налететь на что-нибудь и не прозевать демона, но ко всему подряд липли цветные завитки магии, отвлекали, сбивали с толку и порождали чувство неуверенности, будто он угодил в густой утренний туман.
Ренна ушла вперед и очутилась на границе их меточного видения. Рожер обратился к Гареду:
– Ты был прав, я и в самом деле принимал тебя как должное. Прости, если можешь. Я иногда слишком увлекаюсь ролью и забываю, что не один на сцене.
– Дерево срублено, – буркнул Гаред. – На него уже не залезть.
Рожер повернулся к нему:
– Я понимаю, мне просто…
– Рожер, мы в открытой ночи, – перебил Гаред, – и я чувствую себя запертым в треклятом радужном облаке! Я на тебя больше не злюсь. Смотри перед собой.
Рожер кивнул и отвел взор, но его сразу отпустило. «Еще одной заботой меньше. Осталось проследить, чтобы демоны не сожрали».
Двигались мучительно медленно. Яншины плащи-невидимки ни разу не подвели, но в них приходилось кутаться, а это снижало скорость. Рожер и Ренна, более опытные, подстраивались под Гареда.
Сразу за деревьями они различили разрушительные последствия игрищ огненных демонов: обугленные стволы и выжженную землю, когда-то бывшую плодоносным травяным ложем. Их обувь и капюшоны почернели от пепла.
А впереди продолжалось бесчинство, Рожер еще не слышал подобных звуков. Инстинкт взывал к нему, требовал развернуться и задать стрекача, но он набрался мужества и не менял курса, осторожно нащупывал ногами путь среди деревьев.
Далеко идти не пришлось. Лес кончился резко, как обрубили, и сменился картиной полного опустошения. Никакие Яншины шутихи не нанесли бы и толики подобного ущерба. Черная, раскуроченная земля изобиловала горами почвы по соседству с огромными ямами на месте выдранных деревьев и вывороченных камней.
Здесь было нечто отталкивающее. Неправильность, которую Рожер ощутил всем телом. Им здесь не место.
Повсюду рыскали гладкие и приземистые полевые демоны, взбирались на земляные кучи и нюхали воздух. В небе кружили воздушные.
Вернулась Ренна.
– Там слишком много укромных уголков для демонов. Дальше держимся вместе.
Рожер и Гаред кивнули, и все втроем углубились в хаос. Груды камней достигали двадцати футов в высоту, как и сваленные древесные стволы. Рожер взглянул на одну, затем обернулся на пройденный путь:
– Как по-вашему, далеко ли метнет такую каменюгу скальный демон?
Гаред прикинул и тоже оглянулся:
– Большую? Дальше, чем мне хочется.
– Они запасаются, – проговорил Рожер. – Нам нужно вернуться и…
– Не сейчас, – вмешалась Ренна. – Если они заняты только этим, где скальные и лесные демоны?
Рожер осознал ее правоту и сглотнул комок. Они продолжили путь, огибая бревна и камни, которые могли вскорости обрушиться на Новобитель. Наконец выглянули из-за огромного кургана и увидели демонов за работой.
Место расчистили; лесные и скальные демоны сажали гигантские стволы; им помогали и другие особи, незнакомые Рожеру. Деревья были по двадцать футов в обхвате и уходили в почву на десять, но демоны легко расшвыривали землю клешнями, как палую листву Наткнувшись на здоровый камень, они выдирали его и относили в многочисленные кучи.
– Что они делают? – Гаред удивленно взирал на беспорядочные посадки. – Строят защитный периметр? Необычно для демонов.
– Это умные демоны, – напомнила Ренна. – Где-то рядом засел мозговой, который ими управляет. А может, и не один.
– Все равно бессмысленно. Демоны смоются, едва взойдет солнце. Зачем им захватывать и удерживать территорию?
Рожер присмотрелся, перевел взгляд с купы на купу и похолодел – подобрал наконец название отвратному чувству, которое неуклонно росло в нем, пока они приближались.
– Твари строят великую метку.
Гаред и Ренна резко повернулись к нему, и у Рожера закололо в паху. «Создатель, сейчас обмочусь!»
Ни слова не говоря, он бросился за курган, распахнул на бегу плащ и развязал пестрые штаны. Едва успел выпростать член, как ударил фонтан.
– Уффф, – выдохнул он.
Но облегчение оказалось кратковременным. В нескольких шагах послышался утробный рык, и Рожер увидел топчущегося перед прыжком полевого демона.
Тот набросился, и Рожер с криком опрокинулся навзничь, запутался в спущенных штанах. Попытался выхватить нож, но не сумел развернуть руку.
Но Гаред оказался тут как тут. Он с ревом обрушил тяжелый топор, держа его обеими руками. Рожер мгновенно вскочил и завязал штаны; вскинул скрипку и смычок в ту самую секунду, когда нарисовался выводок полевых демонов и начал брать друзей в кольцо. Ренна схватилась за длинный острый нож и сама зарычала, как демон. Она рвалась в бой, хотя у них было мало шансов против такой оравы.
«Еще полоумнее, чем Арлен, – подумал Рожер, – и это кое о чем говорит».
– Не двигаться, – приказал он и положил на струны смычок.
Взял несколько резких нот, чтобы удивить и отогнать демонов, после чего перешел к гипнотической мелодии, что предваряла отвлекающий маневр, который позволит всей троице скрыться.
Но демоны не поддались чарам. Сперва отшатнулись, но ненадолго. Один метнулся к Ренне, однако отпрянул, когда она быстро полоснула ножом. Тогда они принялись хищно кружить, рычали и рыли землю в поисках бреши.
«Вот те раз!» – подумал Рожер.
– Нам нельзя здесь оставаться, – сказала Ренна. – Если ими управляет мозговой, через минуту сюда явится половина Недр.
Рожер взглянул на порванный плащ Гареда и свой собственный, заляпанный ихором. Бежать некуда, а драться – безумие. Он стиснул зубы и усложнил мелодию, накладывал слой за слоем. Веки демонов изобличающе прикрылись, но кружение не прервалось.
– Мне нужно отвлечь их, – произнес Рожер. – Ренна, твой плащ не пострадал. Можешь занять их на минутку?
– Могу, – отозвалась Ренна, – но за мной побегут не все.
– Я заставлю.
– Тьфу на ваш план, – подал голос Гаред. – Я не побегу и не дам вам…
Но, прежде чем он договорил, Ренна бросилась на движущееся кольцо, схватила полевого демона, покатилась с ним по земле и снова и снова пыряла ножом. Затем, живая и невредимая, вскочила на ноги, оставив его задыхаться. Раны выползня уже затягивались.
– Беги! – крикнул ей Рожер, и она помчалась к груде камней, на которую и вскарабкалась, проворно перескакивая босыми ногами с булыжника на булыжник.
Рожер подстроил музыку. «Она убегает, скорее за нею! – призвала мелодия. – Остальными займутся другие, их много!»
Все демоны устремились за Ренной и заскребли когтями о камни, взбираясь следом. Несколько задержались и оглянулись с видом, который выходил за рамки их обычных инстинктов, но отвлекающий маневр сработал, благо Рожер перевел Гареда в другое место и усилил оторопь новыми слоями нот. Он извлекал из колдовской скрипки все новые звуки, повышал громкость до тех пор, пока воздух не задрожал от музыки, и выследить их с Гаредом стало невозможно.
Ренна прождала их на каменной круче, сколько могла, угощала демонов мечеными пинками, от которых те разлетались вспышками магии. Они тяжело приземлялись, но быстро вскакивали на ноги, отряхивались и пытались вернуться в чувство.
Увидев, что Гаред и Рожер в безопасности, Ренна присела и прыгнула. Поразительным образом преодолела тридцать футов и опустилась на огромную земляную кучу, что осталась после трудов скальных демонов. Она слегка провалилась в рыхлую почву, но ни капли не пострадала.
Однако не успела она надеть плащ, как на нее с пронзительным криком спикировал воздушный демон. Ренна напряглась и повернулась к нему лицом, готовая встретить, но демон отмочил номер, которого Рожер ни разу не видел. Раскинул крылья, резко затормозил и изрыгнул молнию.
Ночь осветилась слепящей вспышкой. Рожер зажмурился, но недостаточно быстро – голова закружилась. Он сделал над собой усилие и продолжил играть, покуда под веками роились яркие цветные пятна. Когда снова открыл глаза, Ренна лежала на земле, упав с высоты более дюжины футов. От нее шел дым, пахло горелой плотью и озоном. Невероятно, но она силилась встать и обретала все большую устойчивость. Ее свечение осталось слишком ярким для Рожера, – похоже, она исцелялась точно как демоны.
«Надо освоить этот фокус».
Два полевых демона прыгнули на Ренну и не дали ей очухаться до конца. Гаред с ревом рванулся на помощь. Когда он отбежал от Рожера и скрипки на несколько шагов, демоны заметили его, но слишком поздно, чтобы увернуться от первых смертоносных ударов. Держа в одной руке топор, а в другой – мачете, он отшвырнул тварей от женщины, оставил в их чешуйчатой плоти глубокие зияющие раны. В следующий миг встал над Ренной, зачищая пространство, чтобы она беспрепятственно поднялась.
Сраженные Гаредом демоны уже поднялись и выздоравливали не менее резво, чем Ренна. Набежали новые, но удержались вне досягаемости оружия Рейны и Гареда. Полевые демоны все прибывали, окружали обоих. Вскоре ими кишел весь участок – единая масса подвижной чешуйчатой плоти, что полыхает магией.
Но даже с таким перевесом демоны не напали. Они постоянно перемещались, вынуждали Гареда и Ренну стоять спиной к спине с оружием наготове – в ожидании атаки, которой все нет и нет.
Пойманными в капкан.
Но зачем? Рожер огляделся. Крылатые демоны кружили, но пикировать не собирались. Скальные и лесные демоны продолжали рыть и не обращали внимания на происходящее.
«Надвигается что-то похуже». Рожер не представлял что.
Он поразмыслил. Даже вооруженный магией хора, которая усиливает музыку, он сомневался, что сумеет отогнать такую прорву демонов. Но если и справится, несмотря на их нынешнюю повышенную устойчивость, новые подземники успеют расправиться с его друзьями.
Он глубоко вздохнул, успокоился и похвалил себя за то, что не позволил женам отправиться с ним.
– Аманвах, – произнес он в скрипичный подбородник. – Я знаю, муж тебе достался не лучший, но я ни разу не пожалел, что взял вас с Сиквах в жены. Вы почитали меня, как подобает супругам, и показали, чего я стою. Если не вернусь – вспоминайте меня, когда будете петь.
Она не могла ответить, и это, наверно, и к лучшему. Рожер оборвал мелодию невидимости и начал новую, довел колдовской мотив до слуха каждого подземника.
«Я здесь! – сказала им музыка. – Слабый и беззащитный. А вас, изголодавшихся, очень много!»
Секунду ничего не происходило; затем к нему повернулись все подземники до единого. В него впились сотни черных глаз. Какую бы власть не имел над трутнями мозговой демон, их натура взяла свое. Они заверещали и бросились на него, оскалив зубы и рассекая воздух длинными когтями.
Рожер побежал с небывалой для себя скоростью. На бегу он играл, увлекал демонов за собой.

Арлен стоял неподвижно, как в землю врос, и наблюдал за лесом. Он пробовал напитаться, но внешняя магия стала слаба и утекала от него, влекомая некой незримой силой. Его Познавание оказалось тщетным.
С тех пор как они ушли, миновала, казалось, вечность, но он понимал, что речь идет о минутах. Острый слух уловил далекий рев демонов, и Арлен напрягся, но тот быстро сменился музыкой Рожера.
«Пока звучит, они в безопасности. Но если оборвется…»
В безоблачном небе сверкнула чудовищная вспышка. Арлен узнал почерк молниевого демона. Даже там, где водились подобные, люди считали этих редких подземников маревниковой байкой, а в Энджирсе Арлен не видел ни одного. Местные метчики даже не потрудились вставить в охранные круги соответствующие метки.
Мозговые могут призвать кого угодно. А их шансы на выживание стали еще призрачнее. Как лесорубам справиться с округленными, бодливыми башками глиняных демонов или холодовыми плевками снежных, способными раскрошить сталь? С едким дерьмом болотных? Те, кому Арлен и Лиша лично пометили щиты и доспехи, окажутся сравнительно защищенными, но он слишком хорошо знал, насколько слаба обычная меченая амуниция против когтей и слюны редких особей.
Но у Гареда и Ренны метки в порядке, а Рожер все играет…
Вдобавок музыка зазвучала громче, стремительно приближалась и сопровождалась ревом подземников, которых, похоже, было не меньше тысячи. Из леса выскочил Рожер, он мчался во весь опор. Его аура отображала чистейший ужас, обузданный ритмом игры. В следующий миг Арлен увидел нескончаемую лавину полевых демонов, что устремилась из леса за жонглером.
На открытой местности они поднажали, но Рожер резко остановился и сменил мотив на пронзительные, мерзкие трели, отлично знакомые Арлену. Звук, усиленный магией скрипки, ударил по стае физически, отбросил демонов по дуге.
Арлен дематериализовался и за долю секунды, пока пребывал в промежуточном состоянии, ощутил мощь мозговых демонов, от которой гудел и подрагивал воздух. Он понял, что Ренна права. В таком виде он может справиться с волей одного, но два или больше отлично выявят его несостоятельность.
Но князья подземников не успели напасть, в следующий миг он соткался подле Рожера, и мозговые метки, пущенные вокруг его бритого черепа, снова активизировались. Подхватив жонглера, как малого ребенка, Арлен в два огромных прыжка преодолел расстояние до великой метки.
– Где остальные? – спросил требовательно.
Но не успел Рожер ответить, как раздался крик, и Арлен увидел Ренну, которая, сплошь покрытая ихором и сверкающая магией, прорывалась сквозь сонм полевых демонов. Гаред Лесоруб кулем свисал у нее с плеча.
Полыхнув магией, Ренна приземлилась на спину полевого демона, и, когда спрыгнула, тот уже не встал. Арлен выскочил снова, начертил полевые метки и расчистил им путь. Через секунду они пересекли черту, и Арлен встал за Ренной, прикрывая бегство. Он поймал ближайшего демона за задние лапы и превратил его в дубину для сокрушения других. Распростертые клешни кромсали их чешую лучше любого оружия.
Остро пахло ихором, и Арлену пришлось подавить приступ такого голода, какого он не испытывал годами. Захотелось впиться зубами в демона, что извивался в его меченых руках, прогрызть броню и отведать нежного мяса.
Он с силой встряхнул головой и придержал основной инстинкт – усилия хватило, чтобы швырнуть демона в гущу сородичей и бегом вернуться за великую метку, где Ренна бережно укладывала на землю Гареда. Аура великана-лесоруба поблекла. Он был жив, но без сознания.
– Что случилось? – спросил Арлен.
– Просто заработал по голове. – Ренна сняла с Гареда шлем. – Он спас мне жизнь.
– Или оттянул смерть, – подал голос Рожер.
Арлен повернулся и увидел, что маска жонглера спала, а отраженный в ауре ужас виден и на лице.
– Демоны возводят свою великую метку.
Так вот куда утекает внешняя магия!
– Какой же я недоумок, забери меня Недра! – воскликнул Арлен.
Он дал своим атомам разойтись, воспарил и завис у верхнего края великой метки, обозрел окрестности. Как и сказал Рожер, в миле от них светилась другая, не похожая ни на один известный Арлену символ. Она гораздо меньше любой в Лощине, но уже действовала.
Краем глаза Арлен заметил кое-что еще и с растущим ужасом повернул голову. От демоновой великой метки потянулись мерцающие нити, связали ее со второй – на юго-востоке, близ Нового Райзона. Он описал полный круг и обнаружил, что демоны вкапывают и третью – на юго-западе, у нового округа Лакдейл. Эта метка еще не достроена, но уже Тянула. Через считаные минуты она соединится с другими.
Даже с новыми способностями Арлен не смог разорвать пелену демонских меток – магия поглощалась, но обратно не вытекала. И тем не менее он ощутил присутствие трех князей, которые засели в центре паутины, как пауки. А скальные и лесные демоны продолжали копать, укрепляли метки и делали их все более устойчивыми.
Арлен пошел на спуск и мягко приземлился рядом с Ренной и Рожером.
– Там не одна. Проклятущих штуковин три, и в центре каждой сидит мозговой.
– Создатель!.. – пролепетал Рожер.
– Надо сообщить графу, – сказал Арлен.
– Я возьму лошадей, – кивнула Ренна.
– Получится слишком медленно, – возразил он.
Ренна встревоженно взглянула на него:
– Мало тебе полетов и врачевания? Ты…
– Ничего не поделать, Рен. Остальные пусть мчатся галопом на кладбище. Может, за это время мы успеем составить подобие плана.
И Арлен исчез.
И сразу почувствовал притяжение. Главная метка Лесорубовой Лощины перекачивала силу, как сердце – кровь. Вместо того чтобы впитать мощь, он отдался ее течению и материализовался посреди Кладбища Подземников.
Это произошло в мгновение ока и могло пройти незамеченным, но там собралась масса людей, и многие все же увидели. По толпе покатились удивленные возгласы.

Тамос метался по палатке, как угодивший в клетку ночной волк. Время от времени он бросал взгляд на трон и мрачнел еще пуще, будто желая перевернуть его пинком. Не будь поблизости Аманвах с ее свитой, так бы, наверно, и сделал. Резкие слова дама’тинг глубоко уязвили графа. Она вернулась на тахту и больше ничего не сказала, но дело было сделано.
Лиша тронула графа за руку и ощутила его напряжение даже через доспехи. Тамос повернулся, и она провела пальцем по свежей эмали там, где чинили нагрудную пластину.
– Никто в Лощине не считает вас трусом, – шепнула она. – По зарубкам на ваших доспехах видно, как вы стояли со всеми в открытой ночи. Мне нравится ждать здесь не больше, чем вам, но скоро нам обоим хватит дел.
– Все эти женщины, – кивнул Тамос. – Они…
– Невыносимы, я знаю, – поддакнула Лиша. – Но в одном они правы.
– Например?
– Трон слишком велик для переноски. Из этого следует, что вы ставите себя выше народа, но ему такой правитель не нужен.
– Вот почему так любят твоего Меченого? – осведомился Тамос с горестной ноткой.
Лиша улыбнулась:
– Да, именно поэтому, и еще за то, что он пинком пробивает скального демона насквозь.
– Надо и мне научиться! – рассмеялся Тамос.
На миг у них потеплело на душе, но потом Аманвах заговорила опять, и Лиша похолодела.
– Алагай строят собственную великую метку.
– Ночь, ты уверена? – спросила Лиша.
Тамос бросился к столу, застеленному огромной картой Лощины.
– Какую метку? – громыхнул он. – Насколько большую? Где?
Аманвах пожала плечами, продолжила вслушиваться.
– Я знаю только то, что услышала. – Она помедлила. – Сомневаюсь, что мой достопочтенный муж и его спутники могут увидеть больше со своих позиций.
Инквизитор Хейс начертил в воздухе метку и одними губами сотворил молитвы. Лише захотелось присоединиться, но она давно поняла, что Создатель не вмешивается в дела своих чад. Если спасаться, то самим.
Аманвах сдавленно вскрикнула. Все напряглись в ожидании новых известий, но дама’тинг не сказала ни слова. В ее глазах поселился неподдельный страх, и Лиша вновь вспомнила, что она почти девчонка, несмотря на всю подготовку. Сиквах, которая обычно меньше сдерживала чувства, была странно спокойна. Она положила руку сестре-жене на плечо и оказывала молчаливую поддержку.
Через несколько секунд Аманвах выдохнула:
– На него напали, но сейчас он играет. – В ее голосе прозвучала нескрываемая гордость. – Когда мой достопочтенный муж играет, алагай не выдерживают даже в Ущерб.
– С ним говорит Эверам, – кивнула Сиквах.
Но вскоре Аманвах упала на колени.
– Нет, – прошептала она. – Нет, нет, нет! Пожалуйста, муж мой, не надо…
Она не договорила. Сиквах упала на колени рядом, обняла ее за плечи. Лицо Аманвах осталось бесстрастным, но Лиша могла представить, что творится у нее в душе.
Она подобрала юбки и опустилась перед Аманвах. Взяла ее мягкие руки в свои, сжала их и попыталась по примеру Сиквах поделиться силой.
– Аманвах, – произнесла она, не скрывая отчаяния, – прошу тебя, скажи, что случилось. Рожер?..
– Еще нет, – ответила Аманвах. – Он играет, но уже не отгоняет алагай. Он вызывает их на себя, чтобы выжили его спутники.
Капнуло, и на белоснежном шелке расплылось пятно. Порывшись в одеждах, Сиквах достала крохотный флакон и принялась ловить слезы Аманвах.
– Его доблесть не знает границ, и Эверам усадит его в Своем зале на шестой столп Небес, – утешила она.
Аманвах кивнула и зарыдала горше.
Так продолжалось несколько минут, но вот глаза Аманвах зажглись, и она выпрямилась:
– Он снова сражается! Его преследуют все силы Най, а он стоит к ним лицом!
Сиквах быстро закупорила наполненный пузырек и на всякий случай подставила новый.
– Неужели он может…
– Конечно может! – Аманвах восстановила силы. – Он Рожер, сын Джессума, ученик Аррика Сладкоголосого и зять шар’дама ка! – Она помолчала, сжала кулак. – Но когда я увижусь с ним, алагай станут его мельчайшей заботой.
– Честное слово, – согласилась Лиша.
– Теперь с ним Пар’чин, – доложила Аманвах через секунду. – Он… – Она сдвинула брови. – Там алагай, они…
Раздался крик, и все глаза обратились к Арлену, который вдруг нарисовался посреди кладбища. Ахнула даже Лиша, имевшая некоторое представление о его способностях. Мгновением раньше он находился за мили отсюда, в Новобители!
Но теперь, несомненно, был здесь, и голос его уподобился грому.
– По коням, живо! Через несколько минут едем в ночь!
Арлен целеустремленно зашагал к палатке графа; толпа расступалась – кто-то благоговейно шептался, кто-то кричал.
– Он взял и возник, как демон! – воскликнула женщина.
Инквизитор Хейс заступил Арлену дорогу.
– Как подобное возможно? – осведомился он. – Канон гласит, что мы не вправе перенимать методы подземников…
Арлен, не сбавляя скорости, смел инквизитора с дороги, словно малое дитя.
– Сейчас не время спорить о Писании, рачитель.
Хейс взбесился, и Малыш Франк метнулся Арлену наперерез, но Тамос ударил по столу бронированным кулаком:
– Всем праведникам выйти вон! Позаботьтесь, чтобы Создатель благословил наших бойцов!
Инквизитор и свита уставились на него, но граф ответил свирепым взглядом, и они быстро выкатились наружу.
– Что случилось? – спросил Тамос, когда Арлен дошел до стола.
Тот ответил не сразу, какое-то время изучал карту, после чего взял кисть, обмакнул в чернила и привычным движением нарисовал жирные метки в местах, где когда-то стояли девственные леса.
– Мозговые демоны построили великие метки здесь, здесь и здесь, – сообщил Арлен и показал на Новый Райзон, Новобитель и Лакдейл. – Они уже активируются.
Он ослабил нажим и начертил более тонкие связующие линии. Когда закончил, великая сеть меток графства Лощина оказалась внутри треугольника демонских.
– Скальные демоны продолжают рыть, и сеть крепнет, вытягивает силу из нашей.
Метки выглядели изящно, и Лиша с первого взгляда осознала их мощь. Они немного напоминали те, посредством которых Инэвера заперла ее во дворце Джардира.
– Это метки против людей, – сообразила она. – Мы не сумеем за них зайти, как и они – за наши.
Тамос покачал головой:
– Это тупик. Они наверняка задумали нечто большее.
Арлен кивнул:
– Они складируют все булыжники и древесные стволы. Скальные демоны скоро начнут их метать и нанесут достаточный ущерб, чтобы разорвать цепь и закоротить нашу сеть.
– Цепь? – не понял Тамос.
– Связь между нашими великими метками, – подсказала Лиша. – Для работы в полную силу она должна быть замкнута.
– Да, – вторил ей Арлен, – и как только это случится, демоны хлынут на улицы пограничных округов, а скальные смогут подобраться поближе и обстрелять камнями все графство Лощина.
– Создатель!.. – проговорил Тамос. – Но если метки демонов отталкивают нас так же, как наши – их, как с ними справиться?
– Никак, – ответил Арлен. – Не нынешней ночью и даже не при свете дня, если доживем.
– Можно поджечь леса. – Лицо Тамоса помрачнело.
Он знал, чего это будет стоить, но сделает, если понадобится.
«Вот почему мы храним секреты огня подальше от мужчин, – говорила Вруна. – Они погубят мир в уверенности, что спасают его».
– Не поможет, – покачал головой Арлен. – Метки, ваша светлость, – это не только сооружения из бревен. Нас остановят рвы, которые выкопаны скальными демонами. По двадцать футов в ширину и десять в глубину. Такие нелегко засыпать даже трудами тысячи силачей и с неиссякающим запасом фейерверков, а у нас к утру не останется ни того ни другого.
– Нам незачем уничтожать метки, – вмешалась Аманвах. – Достаточно вывести их из строя.
Лиша уставилась на нее, затем кивнула:
– Клыки.
– Точно, – сказал Арлен.
– Что за клыки? – осведомился Тамос.
Лиша слышала его отчаяние. Ему хотелось взять командование на себя, как в любом другом случае, но он себя исчерпал. Она взяла клочок бумаги и кисточку Арлена, быстро нарисовала метку и указала на два маленьких каплевидных завитка возле главного символа:
– Это – клыки. Они спрятаны почти во всех метках. Это место, где метка Втягивает магию, без них она быстро выгорит. – Лиша посмотрела на Арлена. – Ты берешь с собой одежду.
– Что? – не понял Арлен, и Тамос тоже с интересом повернулся к Лише.
– Когда превращаешься в туман и передвигаешься, как подземники, одежда остается на тебе. Можешь взять что-нибудь еще?
– Могу, но никаких тяжестей и ничего живого. Сломать легко, а сложить труднее.
– Ящик шутих возьмешь?
Арлен прикинул:
– Для короткого прыжка – возможно, если у меня будет время изучить их структуру. – С отсутствующим видом он улыбнулся. – Дело трудное, но легче, чем затащить на ледяную гору.
– О чем ты? – спросила Лиша.
Арлен отогнал воспоминание.
– Длинная история.
Лиша сделала мысленную зарубку: «Спросить потом» – и продолжила:
– А можешь материализоваться за великой меткой?
– Могу, но там легко заблудиться, – пожал плечами Арлен. – Скользить по метке просто, я знаю каждый изгиб. А за ее пределами мне придется углубиться в Ала, а потом найти магическую тропку, что ведет обратно на поверхность поближе к нужному месту. Поскольку мы имеем дело с треугольником, придется прыгнуть один или три раза, но я хорошо знаю лес.
– Как это возможно? – поразилась Аманвах. – Даже мой отец не обладает таким могуществом!
Арлен не обратил на нее внимания.
– Если я выбью клыки из центральной метки, их сеть рухнет, но у меня будет всего мгновение до того, как меня почуют. Нужен отвлекающий маневр.
Тамос расправил плечи:
– Ты его получишь. – Он указал на великую метку которую мозговые демоны возводили у Нового Райзона.
Это второй округ Лощины по старшинству и он же – гуще всех населенный.
– Новый Райзон расположен на самом открытом участке, там наши кони и лучники нанесут наибольший ущерб. Если атаковать оттуда…

– Ты действуешь сгоряча, – сказала Ренна, когда Арлен направился к палатке, что стояла вдалеке от войск и коней и хранила Яншины ящики с шутихами.
Лошадей седлали, пехота уже двинулась на восток.
Позади жёны бранили Рожера за беспечность, то и дело переходили с тесийского, на котором говорили с сильным акцентом, на красийскую трескотню. Арлен улыбнулся. Наверное, оно и к лучшему, что Рожер большей частью ничего не понимает. Жонглер не крутого нрава, но, если его доконать, он, как любой другой, озлится и заартачится.
– Сгоряча или нет, а это наш единственный план, Рен, – отозвался Арлен. – Если мы этого не сделаем, Лощине конец. – Он глубоко вздохнул. – А может, даже если и сделаем. Но я не тот человек, чтобы лечь и ждать смерти.
– Я тоже, – мотнула головой Ренна. – По крайней мере, с некоторых пор. Но разве ты должен идти один?
– Придется спешить, – кивнул Арлен. – Если все пойдет как задумано, я обернусь мигом. Как только услышишь взрыв, знай: я уже надеюсь на великую метку и на то, что ты прикроешь отступление.
– Надеешься, – с сомнением подчеркнула Ренна.
Аура выдала сварливую разобиженность, но и решимость.
– Мне тоже не нравится, что ты будешь драться без меня, – заметил Арлен. – Но ты уже видела, каков граф в бою. Он безрассуден. И он нужен Лощине – поручаю тебе вернуть его живым.
– Верну, – кивнула Ренна. – Клянусь солнцем.
Арлен увидел, как магия отозвалась на ее природную силу, втекла и сделала ярче ауру. Его жена еще никогда не была так прекрасна. Он обнял ее и крепко поцеловал:
– Я люблю тебя, Ренна Тюк.
Улыбка Ренны затмила даже ту красоту, что сияла мгновением раньше.
– Я люблю тебя, Арлен Тюк.
Она повернулась и пошла к остальным. Через секунду пропел рожок – и конница сорвалась с места. Арлен же сосредоточился, протянул магию через ящик и Познал его содержимое до мельчайших частиц. Состав оказался на удивление прост, и он не усомнился, что в должное время соберет шутихи заново.
Он вернулся на кладбище, уже почти опустевшее. Лиша отправила травниц ставить временный лазарет невдалеке от поля сражения, а жёны Рожера ушли с мужем, чтобы приложить свои силы к атаке.
«Все погибнут, ты неправильно выбрал время, – произнес в голове отцовский голос. – Надо было оставить их за метками».
Арлен скрипнул зубами. Настанет ли этому конец? Даже теперь, когда отец пригвоздил демона у него на глазах, голос Джефа Тюка продолжает навязывать трусость как мудрость!
Но голос прав – время имеет значение. Арлен чувствовал, как войска готовятся к нападению, и знал, что ему нужно выждать достаточно долго, чтобы они отвлекли мозговых демонов, но не завладели их вниманием полностью. Если мозговики сочтут потери среди трутней чрезмерными, они нанесут из сети своих меток сокрушительный контрудар.
«Пора объявиться», – подумал он, провалился в великую метку и материализовался за шеренгами лесорубов и «деревянных солдат». После взмыл в воздух и поднимался, не чувствуя земного притяжения, пока не достиг желаемой высоты, на которой остановился и окинул взором и жителей Лощины, и демонов. Затем излил в ночное небо яркий свет, ошеломил врага и дал сигнал к бою.
Тамос настоял на том, чтобы возглавить атаку. Судя по ауре, это было как-то связано с женами Рожера, но причина не имела значения. Графа не вразумили бы никакие слова, и Арлен не стал их тратить.
С одной стороны от графа погонял скакуна капитан Гамон, с другой – Гаред Лесоруб. Гаред не лучший наездник, но кое-чему научился у красийцев и ухитрялся держаться в седле, даже когда Облом топтал подземников и сходил с ума от мощи по мере того, как насыщались магией копыта. Гаред размахивал топором и тоже купался в магии. Одним ударом он срубил голову полевому демону который иначе лишил бы графа коня.
Чуть поодаль непринужденно мчалась на Заруке Ренна. Седла так и не было, но Ренна приучила кобылу к меченой упряжи, дабы удержаться верхом и защитить метки, выведенные на ее пятнистой шкуре.
Конница пронзила и затоптала десятки полевых демонов, убила немногих, но ошарашила всех, а также не дала им подготовиться к явлению пехоты, которая хлынула следом под командованием Дата и Меррем Мясников. Чета подтвердила свое прозвище, разрубала подземников надвое с той же легкостью, с какой разделывала свиней.
Но тут слетели молниевые демоны, с единой меткостью поливая поле боя огнем, и Арлен понял, что командование принял ближайший мозговой.
В следующий миг он вернулся на кладбище, где вторично Познал ящик, дабы запечатлеть его в памяти, и вторгся с ним в великую метку, а после и глубже, в кору Ала.
Ему открылись бесчисленные пути. Многие вели на поверхность, другие соблазняли углубиться в Недра, откуда течет вся магия мира.
Арлен проигнорировал их и сосредоточился на тех, что выходили наружу. Ни один не был прям, но некоторые достигали поверхности быстро, тогда как другие тянулись многие мили, прежде чем выйти на воздух. Он прощупал их, выясняя, куда ведут. В промежуточном состоянии это легко – оставаясь на месте, продлиться в виде щупиков, но впереди тысячи перекрестков, лабиринт, на изучение которого не хватит жизни.
Несмотря на путаницу, ему хватило нескольких секунд, чтобы сосредоточиться и найти демоновы метки. Главная высасывала энергию, как воронка, и брала начало от клыков. Он отдался течению и удивился его мощи. На миг испугался, что сейчас засосет с головой и все его существо поглотится силой демонской метки. Он собрал свою волю и вынырнул в последний момент, отыскал ближайший выход наружу и сгустился. Когда оказался на поверхности, тотчас ощутил мозгового демона, но его защитные метки быстро перестроились, и сознание отсеклось. Арлен понадеялся, что демон не успел его заметить. Маскируясь, он загнал свою магию как можно глубже внутрь себя и начертил в воздухе несколько меток замешательства.
Затем приблизился к великой метке и почувствовал силу ее отторжения. Наполовину демоническая сущность позволила ему подобраться ближе, чем смог бы обычный человек, но до границы все равно осталось целых двадцать ярдов. Он видел внутри скальных и лесных демонов, те неутомимо углубляли и укрепляли сооружения. Другие подземники патрулировали участок.
Арлен установил ящик как можно ближе к клыкам, уперся ногой и расчетливо толкнул, чтобы сократить расстояние, но избежать детонации. Швырнул бы, но его силы неуклонно росли, и он не доверял себе. Если случится перелет или ящик упадет в ров и не сдетонирует при ударе, вся затея пойдет прахом.
Ящик затормозил футах в десяти от границы. «Достаточно». Арлен поднял руку и собрался нарисовать тепловую метку.
Но тут раздался рев, и на него ринулись десятки полевых демонов. Арлен нахмурился. Вопреки всем стараниям, в такой близи от средоточия демоновой силы он не сумел избежать разоблачения полностью. Возможно, местный главарь и не заметил его, но что-то почувствовал и счел разумным выслать стаю, чтобы прочесать территорию. Увидели они его или нет, спрятаться на открытом участке негде.
Как только приблизились первые когтистые клешни, Арлен дематериализовался и приготовился пропустить их сквозь себя, собраться вновь и поджечь, пока не поздно, петарды.
Но стоило ему войти в промежуточное состояние, как мозговой демон настиг его.
Арлен ощутил натиск вражьей воли, однако борьба за власть была ему знакома. Собрав в ответ свою, он дал сдачи, но лишь натолкнулся на непрошибаемую стену.
На великую метку.
Арлен слишком поздно понял ошибку. Метка – не просто вещественное укрепление и источник силы. Она еще и защищала от нежелательного вторжения в сознание князя подземников, как мозговые метки Арлена охраняли его.
Он бросался на барьер и впервые в жизни понял, что чувствовали Однорукий и прочие демоны, которые годами пытались прорваться через переносные круги вестника. Злость. Досаду. Отчаяние.
Уязвимость.
И в миг, когда он ощутил первое отчаяние, демон нанес удар, не выходя за метку и не обнаруживая себя, – как поступала Уонда Лесоруб, когда стояла на границе и побивала подземников стрелами.
Князь подземников легко снес его защиту, завладел сознанием Арлена и показал, насколько зазнался тот, вообразив себя ровней такому созданию.
Права его супруга. В прошлой схватке ему повезло, и демон победил бы, не вмешайся Ренна. Потому как, несмотря на все, что Арлен узнал, он оставался новичком в бою, которому мозговые демоны учились всю жизнь.
Арлен собрал воедино силу и волю и отчаянно пытался сгуститься. Если получится – оживут мозговые метки и между ним и спасительной сетью Лощины останется лишь несколько сотен подземников.
Всего-навсего.
Но мозговой демон удержал его атомы в рассредоточенном состоянии. Арлен нащупал путь в Недра и попробовал ускользнуть, но тоже тщетно. Демон быстро схватил его и силой выдавил излишек магии. Арлен обнаружил, что, даже будучи туманом, чувствует боль, и, будь у него голос, взвыл бы, когда из него высосали силу.
Он решил, что демон его убьет, но тот ослабил хватку, не дал энергии иссякнуть полностью и оставил его слабым, беспомощным, как от большой кровопотери. Тогда голос демона зазвучал в его голове.
«Вот глупец, покинул свое средоточие силы и сунулся к нам», – помыслил подземник, обратившись к себе подобным.
«Должно быть, решил, что его трутни отвлекут нас бесполезной атакой», – ответил другой.
«Глупец», – согласился третий. Арлен почувствовал, как их сознания подтянулись ближе, усилили уже нестерпимый нажим его первого противника.
«Я должен выбраться. – Он забарахтался снова. – Другим не выстоять без меня».
«Он боится за трутней! – Его мысль развеселила тройку чуждых умов. – Как же такому удалось сразить нашего соплеменника?»
«Скоро Познаем». Эта идея сопроводилась лютым голодом, который превзошел все известное Арлену. Твари питались знанием и опытом, и все они, вскрыв его разум, спешили попировать и пройтись по его мыслям, как сам Арлен перелистывал бы исторический труд.
Они вторглись в воспоминания, заставляли его повторно переживать яркие впечатления и насыщались его эмоциями в минуты сильнейшей боли, слабости и упадка – смаковали его, как славный энджирский бренди.
Внезапно он снова стал десятилетним, валялся на земле и прикрывал руками голову, пока Коби Рыбак вышибал из него дух. Коби, Гарт и Уиллум Рыбаки поочередно пинали его за разговоры с двенадцатилетней сестрой Уиллума Эли. Арлен тайно симпатизировал ей, считал добрее мальчишек Рыбаков, своих постоянных мучителей.
Но Эли в тот день предала его, хохотала вместе с остальными над тем, как Арлен схватил обмоченный комбинезон и в слезах убежал.
Мозговой демон задержался на этом эпизоде, распространил в воздухе сладкую дрожь.
«Нет ничего вкуснее унижения», – подумал один.
«А я люблю ярость, – откликнулся второй, когда они ознакомились с жестокой местью, осуществленной Арленом несколько недель спустя. – Она настолько… примитивна».
Арлен ощутил насмешку, изошедшую от демона, который его держал.
«Разъярить человека так же легко, как поджечь огненного трутня. Это заложено в их природе. Страдание изысканнее на вкус».
Арлену исполнилось одиннадцать, и он снова смотрел, как отец замер за метками на пороге, а мать и Мариа рвут на куски. Он попытался крикнуть, но в промежуточном состоянии не имел ни легких, ни рта.
Он чувствовал, как демоны кормятся его болью, но был не в силах пресечь их вторжение в воспоминания. Они же, подобно детям с медовыми орешками на представлении жонглеров, заставили его пережить ту ночь, когда с ним порвала Мери, и прокатились на его плечах по улицам Форта Милн, где он бродил в ночи, а капли дождя на щеках сливались со слезами.
Демоны мучили его не пинками, а всеми постыдными тайнами, всеми промахами, ошибками и срывами. Некоторые воспоминания преследовали его всю жизнь, иные забылись, однако подземники оживили их одно за другим и рассматривали, как базарные безделушки.
Он вновь очутился в гостевом шатре Аббана и заполошно натягивал штаны, когда незамужняя дочь хозяина «случайно» вошла и застала его за дрочкой. Она жеманно предложила помочь, и Арлен не знал, что ужаснуло его больше: дать повод красийскому другу – который, скорее всего, сам и подстроил встречу – обвинить его в оскорблении и принудить к браку или мысль о ее насмешках над его неопытностью. Стояк мгновенно прошел, но это в известном смысле только ухудшило дело.
«Он получил возможность совокупиться и не сумел», – помыслил демон, и стыд Арлена удвоился, исправно насыщая демонов.
Они продолжили препарировать его сознание и дошли до дня, когда Арлен и Аббан похитили из Шарик Хора карту затерянного города Анох-Сан. Мозговые демоны вволю напились его угрызениями совести по случаю кражи, силе которых удивился сам Арлен. Тогда, давно, он рационализировал преступление, но осадок остался – тем более что оно повлекло за собой обнаружение Копья Каджи, после чего Арлен повел мир путем, к которому тот мог оказаться не готовым.
Внезапно князья убийственно посерьезнели и нырнули глубже, просеяли каждую картину, звук и запах, по мере того как Арлен изучал карту и пересекал пустыню. Когда он открыл саркофаг Каджи и нашел Копье, твари зашипели.
«Нам нужно осмотреть эти руины, – помыслил местный демон. – Там могут скрываться другие тайны».
«Согласны», – откликнулись остальные.
Чем дольше они болтали между собой, не замечая – или не заботясь – того, что Арлен их слышат, тем больше разделялись в его сознании. Тот, что сидел в центре сети и держал его распластанным, был сильнее и старше и заслужил свое место на главной метке. Остальные не то чтобы ему подчинялись – скорее, уступали, как юноши старцу.
«Демонские обычаи», – подумал Арлен, забыв на секунду о боли.
Местный князь заметил, что он отвлекся, и усилил нажим, выдернул Арлена из прекраснодушия и вверг обратно в невыносимые мучения: демоны вгрызлись глубже, вкушали предательство Джардира в Лабиринте.
«Если воспоминания сего подлинны, то объединитель с юга еще, возможно, не вполне понимает могущество артефактов», – помыслил местный демон.
С этим согласились:
«Если объединитель умрет, остальное стадо удастся обуздать. Мы уйдем с проклятой поверхности и с победой вернемся к мозговому двору».
«Лишь ради того, чтобы консорт присвоил победу», – подумал старший.
«Мы убьем сего, как только Познаем, – отважился вклиниться младший, – и не дадим консорту вкусить его памяти». Арлен уловил измену, и на мгновение все смолкли.
«У королевы скоро кладка, и мы должны лишить консорта преимущества», – согласился старший.
Они возобновили раскопки, вырывали воспоминания, как листы из книги. Арлен повторно пережил ночь, в которую покрыл себя татуировками, этот поступок встретили с пониманием, которое сменилось шоком и недоверием к тому, что через несколько недель он начал поедать плоть демонов.
«Он не похож на других объединителей. Он крадет нашу силу».
«Это случайность, – помыслил старший. – Его тайна умрет вместе с ним».
Они продолжили рыться и вторично развеселились при виде Арлена и Лиши в грязи:
«Он снова не сумел спариться!»
Веселья поубавилось, когда они понаблюдали за битвой при Лесорубовой Лощине, но не возникло и сильного беспокойства. Князья подземников оценивали людей и находили их неполноценными.
Но они зашипели, когда Арлен и Ренна убили мозгового демона, что явился за ними в прошлое новолуние. Арлен ощутил их ярость и – всего на мгновение – страх при виде того, как он швырнул останки твари в Недра.
Однако это чувство длилось недолго. Демоны возобновили невозмутимый поиск и изучили события последних недель.
«Самке известен секрет силы, – помыслил местный князь. – Надо убить и ее».
Арлен, который считал, что его воля сломлена, заново ощутил в себе способность сопротивляться. Он воспрепятствовал чудовищному давлению, которое вроде и не изменилось, но попытки хватило, чтобы привлечь внимание мозговых демонов.
«Он волнуется за нее». – В мысли прозвучало веселое удивление.
«Он будет неимоверно страдать после ее смерти».
«Соразмерное наказание за мятеж, на который он поднял скот».
Они прозондировали глубже.
«Его мысли сообщают, что она и сейчас в ночи…»
Нажим на секунду уменьшился, поскольку их мысли обратились к чувствам трутней в поисках женщины с меченой кожей, ярко светящейся от краденой магии.
Ренна!

Арлен собрал все свои силы – не с целью высвободиться, а лишь для сгущения хотя бы кончика пальца. Державший его мозговой демон не позволял воспользоваться метками, но он исхитрился и нарисовал одну в воздухе. Он смог пожертвовать только искоркой силы, но ее хватило для подрыва ящика с шутихами.
Ночное небо озарилось жаркой вспышкой. Воздух наполнился ревом, а земля задрожала от древесных стволов, те падали на демонов, которые их же и сажали. Ударная волна расколола деревья и разметала полевых демонов, как клочья бумаги.
Захваченный волей тюремщиков, Арлен оказался в эпицентре взрыва, хотя тот не мог повредить эфирному телу. Стараясь не отвлекаться, он выждал, казалось, вечность, но мигом позже связь между демонами разорвалась по всей сети меток.
Арлен воспользовался общим потрясением, освободился от мозгового демона и нырнул в ближайший проход. Почувствовал притяжение сети Лощины, очутился там в мгновение ока и Втянул магию, как хапает воздух вынырнувший утопающий. Сила омыла его, прогнала боль и отчаяние, но Арлен не стал терять времени на восторги. Взмыл в небо и выискал своего недавнего поработителя.
Мозговой демон, который так и не оправился от потрясения после потери великой метки, тотчас изобличил себя собственной силой, напоминая маяк в ночи. Его собратья не покинули своих меток и остались в безопасности. Арлен знал: несмотря на их почтение к старшему, при благоприятном раскладе демоны не рискнут собой, чтобы помочь. Бескорыстие им чуждо, как и любовь.
Хамелеон старшего мозгового демона принял облик огромного полевого и с невероятной скоростью мчался к хозяину, но еще не поспел. Арлен досыта Втянул энергии из меточной сети Лощины и понудил тепловые и ударные метки направить в князя подземников чудовищный разряд магии. Не столь изящно, как атака самого демона на Арлена, но в красоте и не возникло нужды.
Демон узрел опасность и со скоростью мысли дематериализовался, но магия летела быстрее, чем мысль, и подземник остался большей частью плотным, когда удар достиг цели и уничтожил и хамелеона, и его господина.
Как в прошлый раз, смертный вопль мозгового демона разошелся психическими волнами, которые оказались мощнее любого ящика с шутихами. Все трутни в радиусе мили попадали замертво, и даже Арлен схватился за голову и отчаянно массировал заболевшие виски.
Не могли не почувствовать этого и остальные мозговики; демоны, что сражались с войском Лощины, пришли в смятение, хотя не полегли. Арлен взглянул на людей и осознал цену своей самоуверенности. За те минуты, что он торчал в плену, организованные трутни собрали кровавую жатву.
По поле боя валялись булыжники и бревна вперемешку с десятками трупов людей и коней. Капитана Гамона не видать, а Тамос в испачканных ихором доспехах лишился коня и сражался со скальным демоном – отбивался щитом и копьем. Рядом билась Ренна, а Зарука носилась одна, вминала в грунт полевых демонов.
Гаред усидел в седле, но через хребтину Облома был перекинут еще и бесчувственный Даг Мясник. Жители Лощины не остались в долгу, но Недра могут изрыгнуть нескончаемый поток демонов, тогда как каждая человеческая жизнь драгоценна и незаменима для победы.
От вида раненых и убитых Арлен вскипел и Втянул еще, не обращая внимания на кожное жжение, послал силовой разряд в скопление полевых демонов и расчистил проход.
– Отходим! – крикнул он зычно. – Берегите головы, но поскорее возвращайтесь к великой метке! На сегодня дело сделано!
Он еще дважды начертил тепловые и ударные метки, испепелил стаи демонов и заново расчистил пути к отступлению. Метки были те же, какими пользовалась Лиша для извлечения атмосферной влаги, когда хотела полить сад, – с их помощью он утопил свору огненных демонов, что сорвались в погоню. Они попадали на землю, корчились, дымились и захлебывались, а сверкающие глаза потемнели.
Когда люди оказались в укрытии, Арлен повернулся к горам камней и бревен, что собрали подземники, сызнова зарядился силой и принялся их громить.
Он Втянул столько, что замигала и потускнела вся сеть. Горло и нос Арлена ожгло огнем, будто он съел пригоршню жгучего красийского перца. Мышцы заломило, ногти раскалились. Он моргнул, и пересохшие глаза отозвались острой болью.
Однако заготовки еще остались, и Арлен вобрал больше энергии, но тут все почернело, и он почувствовал, что падает.
«Забыл про дыхание», – подумал он перед тем, как грянуться оземь.

Глава 24
На последнем дыхании

Осень 333 П. В. 
Вторая ночь новолуния 

Лиша работала во временном лазарете Нового Райзона, когда засверкали вспышки. Она отчаянно старалась залатать грудь раненого, но дважды приходилось прервать работу и склониться над ним, чтобы прикрыть телом рану, пока здание дрожало от взрывов, а с балок сыпалась труха. Снаружи равно ликовали и вопили от страха.
– Что там творится, во имя Недр? – осведомилась она.
– Я выясню, госпожа. – Уонда схватила лук, радуясь возможности что-то сделать.
Она вернулась через несколько минут.
– Госпожа, скорее бегите туда!
Лиша даже не взглянула на нее, она отчаянно пыталась пережать кровоточащую артерию скользкими пальцами.
– Я немного занята, Уонда. Что случилось?
– Вы нужны срочно! – не унималась Уонда.
Ее настойчивость вынудила Лишу поднять наконец глаза. Лицо Уонды побелело от страха.
– Избавителю плохо!
При этих словах встрепенулись все.
– Не может быть! – вскричала какая-то женщина; другие подняли вой.
Лиша посмотрела на разверстую рану – хлопот с ней оставалось невпроворот.
– Я не могу… – начала она, но Аманвах накрыла ее руку своей.
– Иди, – сказала дама’тинг. – Я разберусь.
Лиша уставилась на нее:
– Разве ты…
– Я лечила раненых шарумов с семилетнего возраста, госпожа, – оборвала ее Аманвах. – Ступай.
Лиша кивнула, вытерла тряпкой руки, подобрала юбки и поспешила за Уондой.
– Рассказывай, что знаешь, – велела на ходу.
– Говорят, он объявился в небе, – сказала Уонда. – Метал огонь и молнии, как сам Создатель, и прикрывал отступление. Но потом великая метка потускнела, и он упал.
Она подавилась последним словом и утерлась рукавом. Лиша ни разу не видела великаншу плачущей, и это зрелище лучше, чем что-либо, передало серьезность ситуации. Травница ускорила шаг и добралась до толпы, уже запыхавшись.
– В стороны, дорогу госпоже Лише! – заорала Уонда, но ждать не стала, принялась расшвыривать людей и освобождать путь.
В центре круга оказалась Ренна, она стояла на коленях подле Арлена, который неподвижно лежал на булыжниках. Его голова покоилась в луже крови. Гаред и еще несколько лесорубов, что сдерживали натиск зевак, быстро расступились и пропустили Лишу.
– Ты раньше на мне помрешь, Арлен Тюк! – кричала Ренна и сжимала его руку, но Арлен не отвечал.
– Он жив, – сообщила Лиша, отыскав слабый и неровный пульс.
Череп раскололся в месте удара о камни, и она нащупала паутину разбежавшихся трещин. Из кожи торчали отломки костей. Он сломал плечо и ключицу, раздробил ребра, таз…
Но кровотечение прекратилось.
– Ночь, – выдохнула Лиша. – Он уже поправляется!
– Плохо, что ли? – взглянула на нее Ренна.
– Плохо, если все заживет в перекореженном виде. Его нужно на операционный стол. Гаред! Можешь его поднять? Осторожно!
Гаред шагнул, но Ренна отпихнула его, как пушинку, и подняла Арлена нежно, словно грудного младенца.
– Все будет замечательно, – пообещала она сквозь слезы.
Следующий час Лиша, Дарси и Ренна вправляли кости. Дарси дважды пришлось ломать неправильно сросшиеся. Арлен оставался без сознания, и это было бы к лучшему, если бы не травма головы.
Гаред сунулся к ним, когда небо наконец осветилось солнцем.
– Жить будет?
Лиша вытерла со лба пот и пожала плечами:
– Мы сделали, что могли. Он жив и быстро поправляется – осталось ждать, когда сам очнется.
«Но кем?» – подумала она. Череп треснул, как яйцо, и, хотя переломы срослись у нее на глазах, невозможно судить о тяжести травмы. Если слишком тяжелая, не поможет и магия…
«Травница должна не только уметь сообщить о беде, – наставляла Вруна, – но и знать, когда это сделать». Если люди – даже Ренна – узнают, что Арлену грозит необратимое поражение мозга, Лощину охватит недопустимая паника.
Гаред кивнул и вышел. Вскоре пожаловал Тамос. Он был забрызган ихором, его волосы слиплись от пота, а эмаль кое-где раскололась, но граф держался молодцом. Лиша испытала слабое облегчение и ухватилась за добрую новость, но спросила о плохом:
– Сколько убитых?
Тамос покачал головой:
– Подтвержденных уже сотни, но без вести пропало больше тысячи. Мы только начали собирать останки, покинутые в ночи, и пересчитывать тех, кто в лазарете. Я думал, что капитан Гамой погиб, пока не увидел его в гипсе.
– Его вышибли из седла, – кивнула Лиша, – но доспехи зацепились за луку, и конь доволок его до великой метки. У него перелом тазобедренного сустава и сотрясение мозга.
– Ходить будет? – спросил Тамос.
Лиша пожала плечами:
– Насколько я могу судить – да, но нам было некогда заостряться на мелочах, ваша светлость. Главное – сохранить людям жизнь.
Она не сказала о демоновых костях, которые израсходовала на спасение Гамона. Граф ей далеко не безразличен, и она верила в его искреннюю заботу о народе, но еще не была готова признаться в умении исцелять при помощи магии. Из всех, кто работал в импровизированной лечебнице, таким мастерством владели только она и Аманвах. Хора не хватит на всех, да и не каждому понравится идея лечиться магией подземников.
Тамос подступил к ней и сжал ее плечи могучими руками. Она на миг прильнула к нему и осознала, насколько устала.
– Вам надо отдохнуть, – откликнулся Тамос.
Лиша встряхнулась и высвободилась из соблазнительных объятий.
– Я многим нужна, ваша светлость. Если думаете, что я стану сидеть и растирать ноги, пока люди ждут, вы меня вовсе не знаете. Уйдите, пожалуйста, и дайте заняться делом.
Но граф не отстал:
– Наши люди ищут демонские метки и наносят на карту арсеналы, но нам понадобятся фейерверки, чтобы разрушить их, пока не зашло солнце и все не началось заново.
– Обратитесь к Дарси Лесоруб, она отдаст распоряжения, но только спросите у метчиков, куда заложить заряды. Запас ограничен, и ни одной шутихи нельзя истратить впустую.
Граф кивнул. Лиша собралась вернуться к пациентам, но он поймал ее за руку. Когда Лиша взглянула на него, он привлек ее к себе и крепко поцеловал.
– Там, в ночи, я боялся, что этому уже не бывать, – шепнул он.
– Тогда повторите еще раз, – улыбнулась Лиша.

Ренна не покидала Арлена в ночном бою, осталась у его ложа и днем в ожидании, когда очнется. Раны затянулись, но он так и не пришел в сознание.
«Не покидай меня, Арлен Тюк, – подумала она. – Мне не справиться без тебя».
После восхода солнца она урвала несколько часов сна, свернувшись под боком у Арлена. Ее разбудил отзвук далекого взрыва. Она вскочила, готовая драться, но сквозь полог шатра выздоравливающих все еще проникал солнечный свет. Она покосилась на Арлена, муж лежал в прежней позе.
– Люди графа крушат великие метки и уничтожают арсеналы, – объяснила Лиша.
Она на миг перехватила взгляд Ренны и продолжила обход, задерживалась возле самых тяжелых пациентов и давала указания травницам.
От нее пахло изнурением, а с виду не скажешь. Ренна, еще с ночного боя заряженная энергией, оставалась сильна и бодра. У Лиши не было такого преимущества, однако она работала. В дальнем конце палатки Аманвах и Сиквах столь же неутомимо трудились над раненым шарумом.
«А я что делала? Спала». Ренна погладила Арлена по щеке:
– Отдыхай, любимый. – Она поцеловала мужа. – Я позабочусь, чтобы тебе было где и ради чего проснуться.
Едва она вышла из шатра, к ней поспешили люди с расспросами об Арлене. Ренна ответила, что с ним все в порядке, он спит и набирается сил, после чего отправилась смотреть, кому и в чем пособить. Вдали громыхнули новые разрывы, но там ее помощь не нужна.
Она предпочла заняться слабейшими участками великой новобительской метки и провела остаток дня за пахотой, рытьем и переноской огромных камней. Демоны пойдут на прорыв. Она знала это изначально, но каждая секунда, потраченная на преграду, отвлечет их от истребления местных жителей.

Лиша наблюдала за Тамосом, который расхаживал у застеленного картой стола. Граф, как и травница, не сомкнул за день глаз, и те запали на его красивом лице, окруженные темными кругами. Рядом стоял Артер и являл контраст своей неподвижностью.
Они вернулись в графский шатер на Кладбище Подземников, едва закончили руководить доставкой раненых из Новобители в лазарет Лесорубовой Лощины. Когда это здание построили, гордости Лиши не было предела, но сейчас оно, переполненное ранеными, казалось совершенно негодным. Если Лощина выживет – придется расшириться.
Поскольку капитан Гамон ранен, Тамос вновь принял прямое командование над «деревянными солдатами». С приближением сумерек он назначил последнее совещание, дабы согласовать планы на предстоящую ночь. Явились Гаред, Уонда и Мясники, а также Ренна, Рожер, Аманвах, Сиквах и Энкидо. Допустили даже наставника Каваля, хотя охрана Тамоса разоружила его и зорко за ним присматривала. Инквизитор Хейс и Малыш Франк вцепились в Каноны и беззвучно молились.
Лиша взглянула на графа и на миг пожалела, что это не Ахман. Она не впервые задумалась о положении на юге, в Даре Эверама. Подвергся ли он тем же испытаниям? Скорее всего – да, но Лиша беспокоилась за красийцев меньше, чем за Лощину.
Это было несправедливо по отношению к Тамосу, но она невольно сравнила его со своим красийским любовником. Какие бы зверства не совершил Джардир во имя священной войны с демонами, он излучал уверенность и вдохновлял других. Тамос был хорошим и сильным человеком, но излучал, напротив, почти осязаемые сомнения.
Вопрос, который мучил всех, задала Аманвах:
– Где Пар’чин?
– Спит, – ответила Лиша.
Аманвах бросила на нее холодный оценивающий взгляд:
– Солнце садится. Не пора ли его разбудить?
– Он очень крепко ударился головой, – возразила Лиша. – Пока не проснется сам, трясти и кричать бесполезно, да и вредно, даже если подействует.
Тамос остановился:
– Он выкупил нам этот день, и мы использовали его с толком. Нам и удерживать Лощину, пока он не очнется, если вообще придет в себя.
– Придет, – вмешалась Ренна. – Силы вернутся к нему после захода солнца.
– Чистый демон, – брякнул Малыш Франк.
Ренна, с искаженным лицом метнулась к нему. Франк попятился, натолкнулся на стул и опрокинулся навзничь.
– Ну-ка повтори! – потребовала она.
Франк проворно вскочил на ноги. Он был выше Ренны, но она, надвигаясь и тесня, выглядела крупнее. Лиша набрала в грудь воздуха и почувствовала, что пульсирующая головная боль возобновляется. Раздор пойдет на пользу только подземникам, но ей тоже захотелось врезать праведнику, а сил развести спорщиков не хватило.
Странно, но конец грызне положил инквизитор, он схватил Франка за плечо:
– Малыш будет помалкивать.
Франк посмотрел на хозяина и не поверил ушам, но рачитель взирал сурово.
– Его светлость прав. Господин Тюк спас нас ночью, и не важно, как он это сделал. Если нарушил заповеди Создателя, пусть Тот и судит его в посмертном существовании. Нам же следует быть благодарными и постараться дожить до рассвета.
Ренна взглянула на него и кивнула:
– Мне далеко до мужа, но я сделаю все, чтобы дожили.
– А можете… это самое? – Тамос взмахнул рукой и неуклюже начертил в воздухе метку.
– Вряд ли, но я могу оторвать демону лапу и затолкать ему в глотку.
– Как же, видали! – хохотнул Гаред.
А Лиша, на которую навалился очередной приступ боли, усомнилась, что этого будет достаточно.

Пала ночь, и Ренна заняла место в рядах новобительцев. Она знала, что своим присутствием придает им сил, и радовалась этому, но хорошо бы и ее кто-нибудь поддержал. Арлен так и не пришел в сознание, а Тамос расколол свои войска для охраны слабейших участков сети Лощины, поскольку возможности сосредоточить их на каком-то одном не имелось. Лиша настояла на сохранении лазарета в центре Лощины, где безопаснее всего. Отряды травниц-подмастерьев и добровольцев стояли наготове с подводами, чтобы вывозить раненых.
Генерал Гаред и лесорубы охраняли Новый Райзон, где выстроил метку восточный мозговой демон, а Тамос с отрядом «деревянных солдат» встал на границе между Лакдейлом и западной меткой. Остальные округа выставили собственное ополчение, вооруженное луками и копьями, но точного направления удара демонов никто не знал.
Ренне поручили командовать новобительцами, дали в подкрепление Рожера и красийцев, поскольку прошлой ночью тамошние войска понесли тяжелые потери. Остальных жонглеров распределили между округами – помогать, чем сумеют.
Ренна переминалась с ноги на ногу и не знала, в нужном ли очутилась месте. Она почувствовала гибель мозгового демона из центральной метки, а кучи пепла подтвердили, что его смерть погубила и местных подземников, но мозговики неспроста атаковали именно здесь. Новобительская сеть оставалась слабейшей из всех, изобиловала деревянными постройками, и скальный демон мог запросто их разрушить, даже не будучи особенно метким. Неспособных сражаться эвакуировали, но тем, кто остался, предстояло держаться, сколько получится. Если падет Новобитель, демоны дотянутся до Лесорубовой Лощины.
– Все обойдется, – произнес Рожер, словно прочитал ее мысли.
Ренна посмотрела на него и его жен. Красийки нарядились в яркие одежды, словно жонглерская труппа; покрывала подрезали, чтобы открылись пухлые губы и беспрепятственно разнеслись голоса. Обнажение частей тела, которые тесийские женщины никогда и не прикрывали, предстало настоящим скандалом. Странно, но факт. Особенно возбудились красийцы. Шарумы то и дело косились на женщин. Каваль поймал одного, треснул древком копья и заорал по-красийски.
– Как же, по-твоему? – спросила Ренна.
Рожер умело скрывал чувства, но она чуяла страх.
Рыжеволосый жонглер пожал плечами и улыбнулся:
– Либо мы победим и покажем миру, что демонам нас не сразить, сколько бы ни трудились, либо умрем, и кто-нибудь сложит песню о том, как мы держались до конца, чтобы и через сотню лет люди помнили и вдохновлялись нашей отвагой.
– Лучше нам выжить, – отозвалась Ренна под крики демонов, что зазвучали в ночи.
Под ногами оживала великая метка – скопление не до конца понятной Ренне силы. Сумеет ли она присосаться к ней по примеру Арлена? Если да – хватит ли мощи? Она опять подумала о муже, который лежал в лазарете неподвижно, как смерть.
Из тонкой шеренги деревьев, что тянулась через вырубку, донесся шорох, и Ренна, приняв свои страх и тревогу, расправила плечи. В тот же миг она ощутила резкий прилив силы. Энергия устремилась в нее, рот наполнился слюной. Если они погибнут, пусть это случится в бою.
– Луки на изготовку! – скомандовала она, и новобительцы вскинули оружие.
Красийцы были не из числа стрелков, но каждый держал по три копья: два для метания и одно для ближнего боя.
– Наш выход, – произнес Рожер, шагнул вперед, пристроил скрипку и заиграл.
Аманвах и Сиквах подхватили, усилили голоса прикосновением к колье с костями демонов. Музыка, подхваченная током магии, разнеслась далеко, звучала все громче и мудренее, сплетала в воздухе чары, которые сдерживали демонов не хуже, чем меточная сеть. Ренна знала, что твари рядом – светятся за деревьями, но не способны подступить, пока выступает трио. Через несколько минут ее сердце слегка успокоилось.
И над деревьями взмыл булыжник.
– Берегись! – крикнула Ренна.
Энкидо уже вытаскивал из-под удара Аманвах, а Ренна сгребла Рожера и Сиквах, как малых детей, и отскочила в сторону. Огромный камень обрушился в тот же миг, сбил ее с ног и осыпал крошкой. Целые и невредимые, они закашлялись, но вред твари уже нанесли.
Едва смолкла музыка, леса взорвались полчищами демонов. Полевые хлынули скопом в сопровождении огненных; за ними следовали другие и сверкали белой чешуей. Ренна ни разу таких не видела, но узнала снежных демонов по рассказам Арлена.
Кто-то заорал, и новобительцы выпустили тучу драгоценных стрел. Они прицелились кое-как, а мишени стремительно двигались, но уже по количеству демонов стало ясно, что поразили многих. Некоторые попадали, но большинство продолжило бег.
– Не стреляйте, глупцы! – вскричала Ренна. – Все равно великая метка активна!
Действительно, напоровшись на метку, подземники ярко полыхнули магией и отлетели. Ренна не понимала смысла атаки, пока на голову лучника не упал камень и не убил его на месте. Она глянула вверх и увидела отстрелявшегося воздушного демона, который понесся прочь, а ему на смену уже мчались новые с огромными камнями в задних лапах.
– Сбивайте ветряков! – закричала она.
Новобительцы вскинули луки, но их страх был силен, и руки, которым надлежало сохранять твердость, тряслись. Несмотря на огни великой метки, в ночных небесах царила тьма, а свечения демонов они, в отличие от Ренны, не различали. Единичные твари упали, врезались в сеть и сползли, как налетевшие на стекло птицы, но большая часть стрел впустую канула во мрак.
– Скальные и лесные! – гаркнул Каваль.
Ренна выругалась и повернулась. Возле деревьев топтались огромные демоны с обломками древесных стволов и тяжеленными камнями в когтистых клешнях.
Ренна растерянно застыла, но Каваль плавно принял командование.
– Лучники! – воззвал он. – Целиться в скальных демонов! Других не трогать! Мы разберемся с лесными!
Новобительцы глянули на Ренну и она сжала зубы. Ей бы разгадать отвлекающий маневр, а она сдуру израсходовала много боеприпасов. Тяжело признавать, но она не владеет ситуацией. Каваль, хладнокровный и готовый возглавить войско, учился этому всю жизнь.
– Делайте, как он говорит!
Новобительцы дали новый залп, и по таким мишеням не промахнулся бы и новичок. Как только они выстрелили, шарумы выбежали вперед, резко остановились на краю сети и воспользовались инерцией для усиления броска. Легкие копья унеслись вдаль, пронзили сердца лесных демонов и сбили выползней с ног. Демоны заверещали, схватились за древки, но защитные метки не позволяли выдернуть наконечники, а наступательные – продолжали высасывать из подземников магию, превращали ее в убийственную энергию, которую перекачивали обратно в раны.
Новобительцы оказались не столь удачливы. Их лучшие стрелы закончились, а дрянные торчали из скальных демонов, как иголки из подушек. Демоны голосили, но больше от возмущения, чем от боли. Они запрокинули руки и приготовились метнуть увесистые снаряды.
Все бросились врассыпную, но демоны целились не в людей. Один камень врезался в деревянную ограду – часть великой метки – и разнес ее в щепки. Второй – проделал дыру в насыпи. На некоторые камни огненные демоны изрыгнули огонь, и те раскалились, хоть пламя и погасло при перелете через сеть. Один проломил дверь амбара, и вскоре оттуда повалил дым.
А демоны все прибывали. Каменные и лесные тащили боеприпасы для скальных, больших, сила и дальность броска у которых не шли ни в какое сравнение с возможностями подносящих. И даже когда несколько скальных демонов рухнуло от стрел, что засели в броне, их быстро сменили другие.
Рожер снова взялся за скрипку, но не успел сформировать мотив, как лесной демон швырнул в него и его жен бревно величиной с пивную бочку Рожер успел увернуться, а Аманвах и Сиквах пали на землю, запачкали прекрасные цветные шелка, но спаслись. Затем все трое бросились в укрытие под градом других снарядов.
«Они знают, – сообразила Ренна. – Мозговики видят глазами трутней».
Ренна разозлилась, и на ее гнев тут же отозвалась великая метка. Ренна приложилась к этой силе и ощутила, как растет ее мощь, но та сплелась с болью, и кожу будто обдало кипятком. Не в состоянии терпеть, Ренна нарисовала перед противником тепловую метку и с удовлетворением увидела, как три лесных демона взорвались пламенем и обратились в пепел.
Но тут у Ренны подкосились ноги, и она еле успела упасть на руки и не удариться лицом. Резко втянула воздух, и горло ошпарило, сухие глаза жгло огнем. Сила, что наводняла ее секундой раньше, улетучилась, оставила мышцы вялыми и дряблыми.
«Вот что чувствует Арлен? Как он это выносит?»
Она заставила себя встать и снова присосалась к великой метке, но та не отреагировала. Под ногами Ренны пульсировала энергия – мощно, как всегда, но связь, нащупанная в приступе гнева, оборвалась.
И все же окружающий хаос побуждал к действиям. У красийцев закончились метательные копья, а новобительцы обстреливали скальных демонов обычными стрелами, которые ломались о жесткие панцири столь же часто, сколь и застревали в них. Пожар в амбаре потушили – залили ведрами воды, но огненные демоны разогревали новые камни, и скоро пожаров вспыхнет без счета. Воздушные демоны сыпали камни поменьше, остальные сбивались в стаю и дожидались, когда выйдут из строя метки.
Ренна потянулась к поясу, взялась за надежную рукоятку отцовского ножа. «Поле вспахать всегда нелегко, – говаривал Харл. – Придется попотеть и сделать дело, а иначе никак».
Магия отреагировала на ее решимость, наполнила силой вторично, она испустила вопль и выбежала в ночь. Услышала, как крикнул сзади Каваль и громыхнули щиты шарумов, устремившихся следом.
А дальше – мельтешение зубов и когтей и твердой стали ножа, она кружилась, неутомимо кромсала и пинала тех демонов, что поменьше. Ихор ударил кривым фонтаном, когда Ренна отрубила лапу полевому демону а огненного ударила в горло, едва тот изготовился плюнуть, и враг захлебнулся собственным пламенем. Она услышала, как скребут по щитам когтистые клешни, высекают магические искры, а затем – хлюпающие звуки, с которыми копья пронзали чешую подземников, и крики людей, разрываемых челюстями демонов.
И наконец она добралась до первого скального демона, попутно затоптала огненного, который грел камень. Превратила огнеплюеву спину в трамплин, взмыла вверх и всадила нож в зазор между шейными бронированными пластинами.
Чтобы перерезать горло скальному демону, не хватило даже длинного отцовского лезвия, но Ренна использовала точку опоры, переметнулась чудищу за спину, набросила ему на шею бусы из речных камешков и затянула удавку всем своим весом. Меченые камни вспыхнули, вдавились внутрь и обратили против подземника его собственную силу. Через несколько секунд голова отскочила, полыхнула магией и веером разбрызгала ихор. Ренна приземлилась на полусогнутые ноги и огляделась в поисках новой жертвы.
Но обнаружила лишь то, что жертвы ищут ее саму. Взгляды всех демонов приковались к ней, будто тысяча кошек уставилась на одинокую мышь.

Зачарованный Рожер смотрел, как Ренна начертила метку и демоны, что порывались его убить, взорвались и с воем попадали, они дымились и обугливались. А Ренна, судя по выражению лица, удивилась не меньше.
В нем проснулась надежда – он вспомнил мощь, которую набрал накануне Арлен. Но молодая женщина упала, а в голове зазвучал голос Арлена: «Нет никакого Избавителя, Рожер. Если люди хотят спастись, им придется научиться спасаться самостоятельно».
Похоже, поняла это и Ренна, потому отказалась от магии и бросилась в ночь прорубаться сквозь хаос, как Арлен в битве за Лесорубову Лощину; она свалила скального демона, а Рожер все еще глазел из-за насыпи, за которой укрылся с женами.
За Ренной двинул воинов Каваль, и Рожер в кои веки поблагодарил судьбу за присутствие свирепого наставника и его шарумов. Там, где большинство новобительцев дрожало от страха и неуверенности, красийцы сливались в единый кулак, смыкали щиты и защищали собратьев. Они дружно ударили копьями, скосили полевых демонов, как косой.
Казалось, в битве произойдет перелом, если они одолеют и скальных, но вдруг случилось ужасное. Все демоны переключились на Ренну, забыли о других мишенях. Даже скальные выронили снаряды, выставили гигантские клешни и ринулись к ней.
Ренна промедлила лишь пару секунд, после чего с грацией танцовщицы помчалась по спинам полевых демонов. В нее плюнул снежный, но она увернулась, и ледяная слюна попала на ногу скального. След от плевка покрылся инеем, и Ренна прицельно врезала по нему ногой, раздробила демону конечность. Тот грохнулся в гущу других и усугубил неразбериху.
Но затем лесной демон швырнул в нее обломком ствола, и силы удара хватило, чтобы она пролетела несколько ярдов, прежде чем грянуться оземь. Ренна попыталась оттолкнуться руками и встать, но демоны только и ждали момента раскрытия. Вспыхнули воронцовые метки, зубы и когти натолкнулись на препятствие, но демоны снова и снова находили бреши, куда и вторгались. Хлынула кровь, и стало ясно, что скоро она зальет метки, сделает их бесполезными.
Каваль издал клич, и шарумы доблестно рванули на помощь, но перед ними вырос демон, его тело вытянулось высокой башней и выбросило длинный рогатый щупалец, который ударил поверх щитов. У воинов под тюрбанами скрывались шлемы из прочной меченой стали, но демон прорубил их, как спелые плоды, и мгновенно убил несколько шарумов.
Каваль пронзительно свистнул, и шарумы перестроились в новый боевой порядок, окружили демона, который, конечно же, оказался тем самым хамелеоном из рассказов Арлена и Лиши. Рожер уже наблюдал подобную тактику. Воины дождутся атаки, и те, что спереди, прикроются щитами, а задние – ударят.
Но они никогда не сталкивались с демоном-хамелеоном. При попытке зайти сзади, тварь немыслимым образом изогнулась, а когда этого не хватило – вырастила глаза по всей окружности головы и новые щупальца, в итоге оказалась лицом к лицу со всеми воинами сразу. Щупальца обвились вокруг ног упавших шарумов и раскрутили тела, как дубинки, чтобы сбить прочих. Даже когда шарумам везло и они наносили удар, их копья проходили сквозь демона и лишь исторгали дымок, а подземник оставался невредим. Стрелы так и сыпались на тварь, но тоже падали на землю, не причиняя никакого вреда.
От ответных ударов шарумы валились один за другим, но продолжали бесстрашно атаковать. Красийцы молились о такой смерти, хотя Рожер этого не понимал. Каваль прыгнул вперед, и демон выбил у него щит. Наставник ничуть не смутился, заработал копьем так быстро, что Рожер не мог уследить, отражал удары щупальцев и выигрывал воинам время для контратаки.
Но демон раздул зоб в разы больше себя самого и перекусил наставника Каваля пополам, проглотил его голову и торс раньше, чем повалились живот и ноги.
Это зрелище вывело Рожера из ступора, и он увидел, что Ренна все еще борется, вырывается из хватки нескольких лесных демонов, которые силятся ее утащить.
«Она нужна им живой», – дошло до него.
Он заиграл, еще не успев этого осознать, покинул укрытие и направился к ним. Смутно отметил, что к краю сети за ним двинулись Аманвах, Сиквах и Энкидо, но проигнорировал все, кроме музыки, и вышел в открытую ночь. Он не скрывал своего присутствия. Напротив – привлек внимание всех демонов, что находились в пределе слышимости, и сосредоточил их на себе вместо Ренны.
«Застыть! – приказал он. – Добыча на подходе. Приготовьтесь к прыжку».
Они послушались, взрыхлили когтями почву и уперлись в нее могучими конечностями, готовые прыгнуть. Замерли даже те, что хотели ускользнуть с Ренной, – как и задумывалось.
Не подчинился только хамелеон: он выскочил из кольца шарумов и пошел на Рожера, словно оживший ночной кошмар.
Рожер позволил себе улыбку и наполнил ночь болью; сладостный соблазн, что таился в музыке, сменился резким неблагозвучием, от которого демоны взвыли и принялись когтить свои головы. Его ощутил даже хамелеон, он издал леденящий крик и застыл как вкопанный.
Аманвах и Сиквах добавили свои голоса, и их тройка достигла новых вершин единения в дисгармонии, а магия хора распространила скрежет на многие мили. Мелкие демоны бросились наутек, но Рожер с женами кружили вокруг хамелеона, усиливали его мучения. Рожер экспериментировал, выяснял, какие звуки причиняют этому созданию наибольшие страдания.
Тварь корчилась, сжимала щупальцами голову. Она таяла и менялась, превращалась то в ревущего скального демона, то в воющего лесного, в истошно клекочущего воздушного подземника и даже в кричащего человека. Она претерпевала все новые метаморфозы, но Рожер и жены исправно перенастраивали звук, не давали ей продыху.
«Попалось, отродье Недр!» Рожер мрачно улыбнулся и поднажал, чтобы нанести смертельный удар.
Но стоило ему это сделать, как демон немного пришел в себя. Он посмотрел на Рожера с подобием улыбки, и уши хамелеона растаяли полностью, остался голый череп с гладкими пластинами чешуи.
Он выбросил щупальце, и Рожер не успел бы увернуться, но между ними с криком вырос Энкидо и принял удар на себя. Сиквах завизжала, глядя, как евнуху выпустили кишки, но тот ухитрился метнуть копье. Оно застряло в демоне и ярко полыхнуло магией, однако Рожер знал, что этим выползня не убьешь, а музыка на него больше не действует.
Хамелеон снова встал на дыбы, и смычок соскользнул со струн, а Рожер присел и едва успел выкатиться из-под удара щупальцем. Демон замахнулся опять, и Рожер содрогнулся, зная, что больше не успеет отскочить.
Тварь стеганула отростком, но Рожера ударили не острые рога, тянувшиеся по всей длине щупальца, а мощная струя ихора, которая хлынула из культи. Он оглянулся и увидел Ренну, что стояла с перепачканным ножом. Она отшвырнула щупальце в грязь, где то растаяло, превратилось в слизь, и перешла в нападение, выставив лезвие.
Демон повернулся к ней и собрался отразить атаку, но тут вперед шагнула Аманвах с мешочком с хора. Она вынула черный кусок кости и наставила его на хамелеона, провела пальцами по вырезанным на поверхности меткам.
Магия вырвалась молнией, ударила в хамелеона и оторвала его от земли. Подскочила Ренна, стала колоть и резать. Аманвах отряхнула с рук пыль, в которую рассыпалась кость, и снова полезла в мешочек, извлекла горсть демоновых когтей. Метнула их, и они, как арбалетные стрелы, глубоко впились в тело хамелеона. Тот начал сокращаться, он визжал и расплывался, а Ренна свалила его на землю и принялась пилить шею. Уцелевшие шарумы, которыми теперь командовал Колив, присоединились к схватке, пронзали хамелеона копьями, кричали и блокировали щитами извивающиеся щупальца, не давая выползню прийти в чувство.
Краем меченого глаза Рожер засек яркое свечение демонов – твари потянулись обратно, больше не сдерживаемые музыкой. Он схватился за скрипку, чтобы отогнать их, но полевой демон заметил Сиквах, рыдавшую на коленях над трупом Энкидо. Подземник бросился на нее быстрее любой живой твари, и Рожер понял, что не успеет.
Однако Сиквах увидела. Сорвала промокшее от слез покрывало и прикоснулась к колье. Вопль, который она издала, был так пронзителен, что уши зажали все – и люди, и демоны. Подземник споткнулся, перекувырнулся через голову и замертво рухнул к ее ногам.
Тем временем к шарумам и Ренне присоединились новобительцы. Они гуртом навалились на хамелеона и не давали растаять, пока Ренна наконец не отделила его голову от туловища. Она выставила ее на всеобщее обозрение, чем вызвала нестройный гул ликования.
– Довольно! – крикнул Рожер. – Бегите за сеть! Я не могу держать их вечно!
Двоим шарумам пришлось оттащить Сиквах от тела Энкидо. Они побежали в укрытие, Рожер вздохнул с облегчением и продолжил играть.
Он тешил себя надеждой на лучшее, пока не увидел в ночном небе алые росчерки петард – сигнал о том, что демоны прорвались за метки и хлынули на улицы Нового Райзона.

Глава 25
Утраченный круг

Осень 333 П. В. 
Третья ночь новолуния 

– Ут! Наступают! – возгласил Колив.
Сам будучи акробатом, Рожер кое-что знал о балансировании, но даже он поразился ловкости, с которой дозорный-кревах установил на открытом участке двенадцатифутовую лестницу и взлетел по ней без помощи рук, после чего надолго застыл неподвижно на ее вершине, обозревая горизонт.
Они были одни на главной площади Нового Райзона среди руин, которые еще накануне считались цветущим городом. Теперь это гниющий труп, ибо почти все постройки либо были разрушены камнями, либо обуглились от пожара. Стояла жуткая тишина.
Весь день они собирали обломки для починки великой метки, но никто не надеялся, что та продержится дольше нескольких минут. Они не позволили демонам восстать непосредственно в городе, но подземники, едва сгустились, разгромили защитные сооружения, и новобительцы не сумели им помешать.
И вот они ждали, жонглер и дозорный, в убогом переносном кругу, которым Рожер пользовался всю жизнь. План не понравился никому, и в первую очередь Рожеру, хотя идея была его. Аманвах, когда поняла, что муж не отступится, навязала ему в помощь Колива, хотя Рожер подумал, что это повлечет за собой две смерти вместо одной. И все же не отрицал, что с воином спокойнее.
«Он хотел убить Арлена», – напомнил себе Рожер, но злость пропала. Колив принял командование над немногочисленными выжившими шарумами и всюду сопровождал Рожера и его жен. Он сбился со счета, сколько раз дозорный спас его прошлой ночью.
Заслышав приближение демонов, Рожер вскинул скрипку. Для удара по Лесорубовой Лощине им придется пройти сквозь Новый Райзон, а поскольку город разрушен, самый легкий путь проляжет через главную площадь.
Использовать сей факт для усиления зова проще простого.
«Сюда! – призвала подземников музыка. – Так быстрее! Легче! Здесь есть чем поживиться!»
Ага. Есть чем. Рожером.
Демоны отреагировали. Сперва их были десятки, и его метки засверкали от ударов. Неприятельская орда быстро разбухла до сотен, потом до тысяч. Они заполнили площадь, а он все звал, привлекал новых. Вскоре они с Коливом затерялись в море чешуи и зубов и не видели ничего другого.
Подземники лезли друг на друга и дрались за право атаковать метки. Но изношенный переносной круг был изготовлен на славу и обращал нападки тварей против них же, а поле только набиралось мощи, кормилось их магией.
Но дальше произошло неизбежное. Бурлящая масса подземников разошлась, пропустила лесных демонов с огромными дубинами из древесных стволов. Такие запросто расплющат Рожера и Колива, а круг – разнесут.
Однако Колив оказался наготове. Он поднес к губам кривой, выдолбленный и начищенный бараний рог и извлек протяжную ноту.
И вмиг вокруг площади распахнулись ставни; на крышах и в окнах разрушенных зданий возникли лучники. Они, не колеблясь, послали в ораву подземников тучу стрел. Демоны сбились так плотно, что промахнуться было невозможно, однако самые меткие стрелки постарались уложить и лесных, угрожавших Рожеру. За секунду до того, как один рухнул, Рожер узнал древко Уонды, которое не спутаешь ни с чем, – оно поразило демона в глаз.
Демоны бросились к дверям, но с верхних этажей их окатили из бочек, а следом швырнули факелы, воспламенили жидкий подземный огонь.
И вновь прозвучал рог.
– Пора, – произнес неизменно немногословный Колив.
Он приставил лестницу, быстро поднялся и вбросил в окно третьего этажа веревку с грузом.
Рожер перестал играть, сунул скрипку в болтавшийся на плече мешок с чудесами. Взбежал по лестнице почти так же ловко, как Колив, вцепился в дозорного, и тот прыгнул. Люди в окне натянули веревку, и оба полетели, подобрав ноги и ощутив дуновение воздуха от хищных клешней, те промахнулись самую малость.
Они врезались в обугленную стену, проломили трухлявое дерево, но Колив уже поднимался к окну и тащил прикипевшего к его плечам Рожера.
Сбежали вовремя: граф Тамос и Гаред двинули в гущу подземников тяжелую конницу. Рожер печально взглянул на покинутый участок, затоптанный сталью сотен копыт.
– Мне был дорог этот круг, – сказал он.

Ренна металась взад и вперед и ненавидела свое вынужденное ожидание во время боя. Однако демоны познакомились не только с Арленом, но и с нею; когда она выходила за метки, они забывали обо всем, кроме нее.
Защитники Лощины прибыли разгромленными и улепетывали под натиском подземников. С площади не вернулась добрая треть лучников. Кавалерии Тамоса пришлось еще хуже, многие лошади несли по два человека, но сгинули все равно сотни. Ренна прикрывала пехоту, но потом побежали и всадники, в большинстве своем они лишились копий и яростно орудовали мечеными топорами и молотами. Колив мчался, перебросив через плечо Рожера.
Они обтекли Ренну, которая одиноко стояла на границе и дышала глубоко, а под ногами разливалась магия. Когда никого не осталось, она Втянула ее.
Мелкими демонами Ренна пренебрегла, сосредоточилась на скальных. Она чертила тепловые и ударные метки, целилась в зазоры между каменными панцирными пластинами. Поражала колени и плечи, при этом стремилась не столько убить, сколько искалечить демонов, помешать им швырять убийственные снаряды.
Сегодня она продержалась дольше, но все равно быстро иссякла, а головокружение усиливалось по мере того, как магия выжигала нутро.
А демоны прибывали. Ренна упала на колено, уперлась ладонью в булыжники и Втянула еще.

Отзвуки битвы приближались к лечебнице Лесорубовой Лощины, и напряжение Лиши росло. Раненых слишком много, перевезти не удастся, да и куда перевозить, если падет Кладбище Подземников?
Великая метка пока оставалась надежной. Она образована широкими мощеными улицами, толстыми низкими стенами и огромными участками земли; демонам придется бомбардировать ее часами, чтобы прорваться, но даже в этом случае им придется столкнуться с метками лечебницы и других безопасных зон. Вряд ли выползням удастся разрушить все за одну ночь.
«Но это и незачем, – напомнила она себе. – Им нужно причинить ущерб, который не восполнишь за месяц. А в следующее новолуние закончат начатое».
Снаружи гремели разрывы последних фейерверков, камни сыпались дождем. Каждый удар отзывался колющей болью в глазу. Головная боль отомстила Лише в новолуние, и оставалось только терпеть. Ей нельзя принимать сильнодействующие средства, а они с Тамосом не в том состоянии, чтобы опробовать альтернативный способ.
Лиша не привыкла к такой беспомощности. Отчаянно хотелось выйти наружу и помочь, но чем? Как травница она давно при деле, а лесорубы почти опустошили запасы ее фейерверков, прижигающих снадобий и сонного зелья. Можно рискнуть и помочь раненым на поле боя, но смысл? Они непрерывно поступают в лечебницу в количестве большем, чем могут справиться все травницы и подмастерья.
Лиша окинула взглядом главный зал, где раненые заняли не только койки, но и пол, – отовсюду звучали стоны, везде белые бинты и алые пятна. Самых легких отправили в Праведный дом под опеку рачителя Хейса, но лечебница все равно работала на пределе возможностей.
Лиша встретилась глазами с Аманвах, и юная дама’тинг кивнула. Лиша понимала, что ей тоже не улыбается сидеть взаперти, но Аманвах израсходовала боевые хора на демона-хамелеона, и они с Сиквах нужнее здесь. Красийки лечили не так, как учили Лишу но она не могла не признать их мастерства в исцелении боевых травм.
Раздался крик, дверь распахнулась, вбежал Колив. По пестрому шелку Лиша поняла, что он принес Рожера. Морковные волосы жонглера слиплись от крови.
Лиша бросилась к нему, но Аманвах успела первой и подхватила за голову, чтобы оценить травму, а Колив опустил его на пол. Сиквах метнулась наперерез.
– Сиквах, мне некогда заниматься этим дерьмом. – Лиша попыталась ее отодвинуть.
Но Сиквах оказалась проворнее, схватила за руку и крутанула. Лишу развернуло волчком и отбросило, она засеменила и еле удержалась на ногах.
– Хлопочи о других, – отрезала Сиквах по-тесийски с сильным акцентом. – Мы сами позаботимся о нашем муже.
Лиша набрала в грудь воздуха, чтобы возразить, но тут в лечебницу хлынул новый поток раненых, и ей с помощницами осталось только найти им место и рассортировать.
Сражение подступило так близко, что стало трудно работать. Демоны дошли до границы, а это означало, что Ренна Таннер превратилась в последний рубеж обороны. Лиша знала: жена Арлена сделает все, что сможет, но еще не было и полуночи. Как ей сдержать до рассвета все полчища Недр?
За порогом упало что-то большое, и лечебницу тряхнуло.
Ясно, что никак.
– Создатель, – прошептала Лиша неслышно для окружающих, – я знаю, ты помогаешь тем, кто помогает себе сам, но чудо нам очень бы пригодилось.
Она не ждала ответа, но оный явился через секунду – здание покачнулось от чудовищного удара. Грохот оглушил, а потолочные балки рухнули на пол в облаке пыли и трухи.
– Арлен! – вскричала Лиша.
Его палата на втором этаже. Она бросилась к лестнице, прикрыла тряпицей рот, но все равно задыхалась.
Второй этаж частично обрушился. Валун, очевидно, прошел насквозь, пробил крышу и снес несколько стен. Лиша постаралась не думать о пациентах из этих палат и пробралась через завалы к отдельной, маленькой, где без сознания лежал Арлен.
Она вошла в дыру, что образовалась на месте двери, и ее худшие опасения подтвердились. Кусок потолка исчез, и в бреши чернело ночное небо. Там, где стояла койка, теперь громоздилась куча обломков рухнувшей стены.
Лиша отпрянула и пятилась, пока не уперлась в уцелевшую стену. Затем съехала на пол и задрожала всем телом.
– Вот и конец, – прошептала она. – Мы погибнем.
Но тут обломки зашевелились и посыпались. Из груды мусора и камней поднялись балки, они раздвинулись, упали и всколыхнули новое облако пыли. Посередине возник Арлен Тюк, и его метки вспыхнули, когда он приподнял давившие на плечи брусья, чтобы выбраться на свободу.
Лиша уставилась на него, как на серафима Создателя. Обычно она первая отказывалась признавать в нем посланца Небес, но сейчас, глядя на сияющую протянутую руку, уверовала.
– Избавитель, – прошептала Лиша, взяла его за кисть и позволила поднять себя на ноги.
Она споткнулась, он удержал ее, и они замерли на секунду, стоя вплотную друг к другу.
Арлен осторожно дотронулся до ее лица:
– Лиша, это всего-навсего я, Арлен Тюк.
Лиша в свою очередь коснулась его щеки:
– Иногда и не поймешь.
– Что случилось? – спросил Арлен. – Последнее, что помню, – как громил арсеналы демонов…
– Это было два дня назад. Новый Райзон пал. Демоны дошли до Кладбища Подземников. Их сдерживает Ренна.
Арлен отшатнулся:
– Ренна стоит там одна?
И обратился в дым, а Лиша осталась обнимать пустоту.

Спустя секунду Арлен материализовался на Кладбище Подземников и сразу увидел Ренну на карачках. Уцелевшие «деревянные солдаты» окружили ее полукругом, сомкнули непробиваемые щиты и укрыли от вражеских глаз и снарядов; она же пыталась выпрямиться.
Но Арлен понял, что ей не подняться. Ее аура мерцала. Через считаные секунды Ренна лишится чувств.
Он мигом очутился рядом и взял любимую за плечо, не потрудившись начертить метки. Проник через нее в великую метку, ощутил мощь. Связь, которая превращала сеть графства Лощина в единое целое, исчезла, но главная, центральная метка Лесорубовой Лощины намного сильнее. Энергии в ней заключалось достаточно, чтобы использовать и остаться при этом в живых.
Он Втягивал и ровным потоком увлекал магию через Ренну, пока не восстановилась ее аура и не зажглись воронцовые метки.
– Арлен, – выдохнула она и встала; затем простерла руки, обняла и крепко поцеловала.
Арлен задержал ее лицо в ладонях, посмотрел в глаза:
– Я пообещал, Рен, что скорее умру, чем отдам демонам Лощину. То же сказала и ты. Не передумала?
– Ни на секунду.
Арлен поцеловал ее еще раз, отстранился и крепко взял за руку:
– Тогда Втяни со мною.
Они повлеклись к великой метке и наполнились силой.
– Разомкнуть щиты! – крикнул Арлен.
И «деревянные солдаты» расступились, дали им узреть неприятеля. Оба, как один, вскинули руки и начали рисовать метки.

На рассвете стихли и грохот падающих камней, и треск фейерверков, и страдальческие вопли, а Лиша расплакалась. Последние ноты «Песни о Лунном Ущербе», которой жонглеры Рожера без устали сдерживали врага, умолкли – окровавленные, сведенные судорогой пальцы наконец оторвались от инструментов. Короткая тишина сменилась победными возгласами, что зазвучали по всей Лощине.
Они выжили.
«Не все», – уточнила Лиша и поглядела на укрытые саванами тела, которые усеяли Кладбище Подземников. Когда силы Арлена и Рейны истощились, битва не закончилась. Уже стало ясно, что демоны всеми силами рвутся в сердце Лощины, но тут подошло подкрепление из других округов. К тому времени Арлен и Ренна уничтожили большинство крупных демонов, а прочих оставили без снарядов. Завязался рукопашный бой – клыки и когти против меченой стали, и Гаред с Тамосом атаковали снова и снова.
Раненых оказалось столько, что Лише пришлось размещать их на площади, а потом и на улицах. Всюду царила смерть, но у нее не находилось ни времени, ни подмоги, чтобы уносить тела, и они оставались, где лежали. Тысячи мертвых вперемешку с ранеными. Полумертвыми выглядели даже ходячие. Никто уже несколько дней не смыкал глаз.
Она скорбно взглянула на Праведный дом, их последнее пристанище во время битвы за Лесорубову Лощину, – теперь его крыша зияла, пробитая валунами. Наверное, и хорошо, что инквизитор Хейс возводит вместо него собор. Новый Райзон почти сровняли с землей – как и Надежные Стены (горькая ирония!), – но в остальных округах защитные сооружения устояли.
Трубные звуки рога и фейерверки повели Тамоса и его конницу через ночь вдоль границы на битву с демонами, что искали слабые участки великой метки. Жонглеры Рожера отбросили и смутили демонов, лесорубы нанесли удар, а Колив и уцелевшие шарумы всегда оказывались там, где шел самый жаркий бой.
Лиша отправилась в больничный кабинет проведать Рожера. Он лежал на ее столе с забинтованной головой, а Сиквах и Аманвах поочередно заговаривали с ним и задавали вопросы, старались удерживать в сознании. Аманвах израсходовала последнюю хора, чтобы закрыть рану, но удар оказался силен, и если Рожер впадет в беспамятство, может и не очнуться.
– Как у него дела? – спросила Лиша.
– Поправится, – ответила Аманвах. – Кости сказали, что он еще нужен Эвераму.
– Нам всем, – кивнула Лиша.
– Мой народ считает чинов слабыми, но отец рассказал о силе племени Лощины. Он, как всегда, прав, и в этот Ущерб ваши люди почтили Создателя. Вы возродитесь крепкими как никогда.
– Это неприемлемые потери, – покачала головой Лиша. – Нам придется углубить и усилить великие метки, а с наступлением Ущерба убрать людей с улиц. Выкопать подвалы, туннели, стоки…
– Вам надо построить Подземный город, – посоветовала Аманвах.
– Для начала неплохо, но этого мало, – послышалось сзади.
Лиша повернулась и выпучила глаза.
– Арлен! – вскричала она и, не думая, бросилась ему на шею. Он обнял ее, и перед нею впервые за все это время забрезжил лучик надежды. – Хвала Создателю, ты цел! Без тебя нам не пережить следующего новолуния.
Арлен печально взглянул на нее:
– Может, придется. Я знаю, почему к нам пожаловали мозговые демоны. Это я виноват.
– Нет, не ты… – начала Лиша.
– Демоны побывали в моей голове, Лиша, – перебил Арлен. – Я узнал их намерения, но они выведали мои. Им известны все мои действия, в том числе планы насчет Джардира и нападения на них самих. Все мои замыслы обесценились в мгновение ока.
Он поднял взгляд и посмотрел в глаза Аманвах:
– Я должен сделать нечто неожиданное.

Глава 26
Шарум’тинг

Лето 333 П. В. 
14 зорь до Ущерба 

– Как смеешь ты плести свои лживые речи при дворе Избавителя? – вспылил Дамаджи Кезан из племени Джама.
– Лживые речи?! – вскричал Дамаджи Ичах из племени Ханджин и побагровел лицом. – Это твое жало сочится лжесвидетельствами! Ты знаешь это отлично…
Ичах и Кезан и раньше не отличались стройностью, а за последние месяцы еще раздобрели. После захвата плодородных северных земель тучность постигла многих красийцев, но мало кого в такой степени.
Ахман асу Хошкамин ам’Джардир ам’Каджи, шар’дама ка и самый могущественный человек на свете, взглянул на лающихся духовных лиц и с трудом подавил желание обагрить Копье кровью обоих. Племена Джама и Ханджин всегда готовы вцепиться друг другу в горло.
Джардир ощущал себя необычайно сильным, его мускулы лопались от энергии, но сейчас, когда наблюдал за ссорой старых толстяков, навалилась ужасная усталость. Грызутся из-за политического вздора и даже не вспоминают о шеренгах бойцов, готовых к Шарак Ка.
Пререкались не только джама и ханджины. Племена уже годы как объединились и небывало расцвели и все же находили причины для взаимных обид, похищали колодцы и женщин лишь для того, чтобы выжечь соперников. Дамаджи могли бы покончить с этим, но круговорот мести на их совете ничем не лучше того, что бурлил между ожесточенными соплеменниками. Эти люди были завенами, и противостояние – единственное дело, которое представляло для них подлинную важность.
Дамаджи молча уставились на него, и Джардир осознал, что отвлекся. Они ждали указа, а он понятия не имел о чем. Что-то о клочке спорной земли…
Джардир перевел взгляд на Джайана, который стоял у подножия тронного возвышения.
– Джайан, сын мой, что думаешь о великом кризисе у Джама и Ханджин? – Он не скрывал неудовольствия.
Джайан низко поклонился:
– Джама правомерно жалуются на убытки, отец. – Джардир увидел, как надулся от важности Дамаджи Кезан. – Но и ханджины тоже. – Ичах расправил плечи.
Джардир кивнул:
– И как бы ты на моем месте разрешил тяжбу?
Оба Дамаджи удивленно повернулись к юному шарум ка. По традиции, шарум ка подчинялся совету, и никак иначе, а Джайану всего девятнадцать. За исключением Ашана, в совете не было человека младше шестидесяти лет.
Джайан поклонился снова:
– Оба племени показали, что недостойны земли. Я бы конфисковал ее на военные нужды.
«Еще бы!» – подумал Джардир. Джайану оказалось мало полученных трех миллионов драки, Джардир просмотрел его неуклюжий отчет о расходовании военных податей и прочел между строк: «Это единственный мой сын, у кого есть дворец, и тот, вероятно, роскошнее любого другого».
Он посмотрел на Асома, что стоял рядом с Дамаджи Ашаном и дама Асукаджи.
– А ты, Асом? Согласен с братом?
Асом поклонился:
– Земля бесполезна, отец, и не решит настоящую проблему.
– Какую же, сын мой? – уточнил Джардир.
– Приближается Шарак Ка, однако Дамаджи продолжают тратить время Избавителя на мелкие дрязги, разобраться в которых способны даже малые дети.
Дамаджи дружно зашумели. Джардир ударил древком Копья в мраморный пол:
– Молчать!
Воцарилась тишина. Джардир не сводил глаз с Асома.
– И каково твое решение?
– Предоставить Дамаджи разбираться самим. – Асом повернулся, смерил взглядом обоих Дамаджи, и его голос заледенел: – И назначить Дамаджи Кезану и Ичаху по три удара хвостом алагай, чтобы не мешкали.
Он уронил руку, готовый взять шипастый хлыст, который носил на поясе. Такие имелись у каждого дама: символы новой власти, дарованной белыми одеждами, но их ношение уже века как вышло из моды – с тем чтобы возродиться стараниями Асома. Теперь все больше дама постоянно держали оружие при себе.
Повисло молчание, но затем негодованием взорвался весь двор.
– Как ты смеешь, мальчишка?! – крикнул Кезан.
– Возмутительно! – прорычал Ичах.
Асом улыбнулся:
– Видите, Дамаджи? Уже кое в чем и сошлись! – Лица Кезана и Ичаха налились такой краснотой, что Джардир подумал, как бы не лопнули.
«Осторожнее, сын мой. Ты наживаешь могущественных врагов».
Остальные духовные лица подлили масла в огонь. Дамаджи не пороли веками и уж всяко не по приказу юного дама, которому нет и восемнадцати. С годами они настолько уверовали в свою власть, что сочли себя выше законов, по которым живут другие. Даже Ашан, обласканный Избавителем дядя Асома, смотрел на юношу сердито.
Дамаджи’тинг лишь наблюдали, не вмешивались.
– Мой брат в очередной раз показал, почему он ничего не наследует, – ухмыльнулся Джайан.
Но Асом не шелохнулся, и взгляд его остался холодным. Он не казался обделенным наследником.
«Он выглядит как андрах, – подумал Джардир. – Будто его назначение предрешено».
Он поразмыслил. Асом мастерски загнал его в угол. Если он послушает Джайана, второй сын потеряет лицо, а настоящая проблема, действительно, сохранится. Но если даст согласие…
Невозмутимым остался только Дамаджи Альэверак, когда-то злейший враг Джардира, а ныне – доверенный советник. Альэверак причинил ему известные хлопоты, но был человеком чести и отваги, истинным вождем своего племени, а не деспотом, в отличие от многих собратьев по совету Он никогда бы не повел себя столь глупо, как эти жалобщики, а если бы и сподобился – сорвал бы с себя одежды и согнулся под плетью, не потеряв ни грана достоинства. Но порку на открытом совете не предложит даже Альэверак. От прямоты Асома повеяло свежим ветром перемен.
Джардир глянул на Альэверака, и старый клирик еле заметно кивнул. В общем хаосе его ответ затерялся. Советник тоже имел при себе хвост алагай.
– Дамаджах! – объявил с порога Хасик.
Все мужчины вскинули глаза, мгновенно позабыли о распре и уставились на Инэверу.
«Да, от нее захватывает дух», – подумал Джардир и всмотрелся в свою первую жену, перед которой склонился совет.
Инэвера кивком приняла почести, но к трону не подошла. Перехватила взгляд Джардира, дотронулась до мешочка с хора и чуть повела головой в сторону опочивальни. Смысл очевиден.
Она наконец изготовила новые алагай хора.
Чувства, что вскипели в душе Джардира, вскружили ему голову. Он двадцать пять лет был рабом алагай хора, и вся его жизнь определялась их раскладом. Последние две недели он наслаждался небывалой свободой, не будучи обременен их ярмом.
Но со свободой пришла неуверенность. Кости держали его в узде, но в то же время наделяли силой. В раскладах являлись истины, без которых не выиграть ни Дневную войну, ни Шарак Ка. Беда в том, что истины просеивались через Инэверу, а у нее имелся свой совет, с которым она решала, чем поделиться, а что утаить.
Он оглянулся на Дамаджи, что в потрясенном молчании ждали его реакции на их жалкие препирательства.
– Будет по слову обоих моих сыновей. Спорные земли отойдут к Джайану, а Дамаджи Ичах и Кезан изведают поцелуй хвоста алагай.
Все духовенство, кроме Ашана и Альэверака, открыло рты и приготовилось протестовать, но Джардир поднял Копье Каджи, и возражения замерли на языках.
– Дамаджи Альэверак осуществит наказание здесь и сейчас.
Он глухо ударил Копьем в пол, и несколько клириков вздрогнули.
– Надвигается Шарак Ка, Дамаджи. Нам некогда ссориться. Отныне решайте подобные дела на закрытых советах. Еще раз отнимете ради этого мое время, и следующие порки состоятся на городской площади.
Джардир сошел с семи ступеней возвышения и последовал за Инэверой, не глядя на бледные лица.

По пути в опочивальню Джардир смотрел на качающиеся бедра Инэверы, как всегда зачарованный ее красотой. Подобно воинам, которые еженощно впитывали магию демонов на алагай’шарак, его первая жена, что годами имела дело с алагай хора, казалась неувядающей. Она двигалась с матриархальной уверенностью, однако ее формы остались округлыми, как у тридцатилетней, невзирая на то что ей уже сорок два и она родила ему нескольких сыновей.
Но только глупец мог счесть красоту ее главным достоинством. Кем бы он был сегодня без Инэверы? Захватил бы власть, когда предоставилась возможность? Да и возникла бы возможность, или он стал бы очередным невежественным даль’шарумом, а то и хуже – выбеленным черепом в Шарик Хора?
«И я ее по-прежнему люблю», – подумал Джардир и проклял себя за слабость. Иногда он осмеливался грезить, что это взаимно, но в глубине души не доверял ей. После истории с андрахом – ни в коем случае.
Перед умственным взором мелькнула картина: вот они двое, сплелись; Инэвера, неизменно прекрасная и соблазнительная, оседлала тучного старика и манипулирует им в своих целях так же, как помыкала Джардиром. Что ему со сладостных стонов на супружеском ложе после того, как он увидел, сколь ловко жена их подделывает?
С последнего визита Ахмана – тогда он прокрался в опочивальню Дамаджах с Лишей Свиток – покои полностью перестроили. Им с Лишей доставило особое удовольствие отметиться на личной территории Инэверы, и страсть их разожглась до предела. Он хотел задеть первую жену и, похоже, преуспел. Его дживах ка ни разу не заговорила о случившемся, но на другой день в покоях произошел пожар и спалил дотла все, кроме каменных стен. По официальной версии, на подушку опрокинулась масляная лампа, но во дворце шептали, что Инэвера выскочила из горящего помещения с черепом огненного демона в руке. Теперь здесь не осталось и намека на визит Лиши Свиток.
За это Джардир почему-то полюбил жену еще больше.
«Она Дамаджах. Ее ревность подобна буре, и она не потерпит превосходства другой женщины. Разве не над тем же размышлял Каджи в личных дневниках, когда говорил о своей дживах ка? Священные вирши гласят, что она попеременно испытывала и утешала его, ибо первая жена Избавителя была его завеном».
Снаружи донесся щелчок, следом – вскрик. Похоже, Дамаджи Кезан забыл об уроках принятия боли. Пусть освежит память, это полезно. Альэверак выбранил его за слабость, и следующий удар сопроводился только прерывистым вдохом. Третий – тишиной.
Инэвера не зажигала лампы и вдобавок задернула на огромных окнах плотные шторы. В темноте чувства Джардира обострились.
Корона Каджи всегда оживляла меточное зрение – во многом так же, как монеты на лбу Инэверы, но после битвы с мозговым демоном, когда мощь Короны проявилась полностью, он начал видеть больше, а именно людские ауры, которые выдавали чувства и выявляли мотивы. Бесконечная мудрость Каджи становилась понятной. Читая в сердцах людей благодаря Короне, Джардир многократно умножит свое величие вождя.
Более того, он обнаружил, что может по собственной воле напитываться силой Короны и Копья. Способен днем извлекать из древних артефактов энергию и через нее исцеляться, не ведать усталости и обретать сверхчеловеческие силу и скорость. Мощь колоссальная, но не безгранична.
В темноте многие ограничения исчезали. Он обретал могущество, о котором раньше и не мечтал, но с приближением Ущерба втайне боялся, что все-таки недостаточное.
Инэвера направилась к любимой подушке, с которой метала кости, и Джардир привычно устроился на другой, напротив. Снаружи принялись за Дамаджи Ичаха, и клирик опозорил себя плачем. Но Джардир забыл о нем, едва Инэвера взялась за кривой клинок, которым вскрывала его бессчетное количество раз.
– О чем спросить в первую очередь? – осведомилась она.
Ее аура дрогнула на словах «в первую», и Джардир понял, что она уже воспользовалась костями в собственных целях. Не совсем ложь, но говорит о многом. Инэвера всегда скрывала собственные планы, однако настаивала, чтобы он посвящал ее в свои.
Джардир закатал рукав и вытянул руку. Инэвера проколола вену и подставила маленькую плошку. Когда та наполнилась, зажала пальцем сосуд и взялась за мешочек с травами.
– Не надо, – остановил ее Джардир и напитался из лежащего рядом Копья.
Затем высвободил руку и показал, что кровотечение прекратилось, а рана затянулась. Инэвера удивленно всмотрелась, но он не дал ей времени на расспросы.
– Начнем с плана Аббана атаковать Доктаун с первым снегом. Если мы хотим воспользоваться неожиданностью удара, то скоро этот план придется вводить в действие.
При упоминании Аббана по ауре Инэверы пробежала волна ненависти. Джардир знал, что она винит в их отчуждении хаффита и не доверяет ему. Ей не терпелось доказать свою ценность, указать на ошибки в его плане и предложить нечто лучшее.
Но это поверхностные чувства. В своем центре она оставалась спокойной, капала его кровью на кости, шептала молитвы и выполняла бросок. Джардиру, как обычно, стало не по себе при виде зловещего света, что замерцал меж ее пальцами.
Инэвера метнула кости и несколько секунд рассматривала их, изучала узор. Джардир, в свою очередь, изучал ее, выискивал в ауре зерна истины, которые скроются за словами. Она осталась недовольна результатом. Хоть это ясно.
– Тебе нельзя идти на попятную. – Инэвера не сводила глаз с костей. – И ты не можешь позволить себе стоять на месте. Только вперед. План хаффита, – последнее слово она процедила, – сбережет много жизней.
– Тем больше людей отправится на Шарак Ка, – отозвался Джардир.
– Или позднее выступит против тебя, – заметила Инэвера.
Дельное соображение, но аура показала, что высказано оно больше с горечью – из-за правоты Аббана.
– Это неизбежный риск, – произнес Джардир. – Что еще говорят кости? Выкладывай сразу и избавь меня от недомолвок!
Аура Инэверы полыхнула, и он понял, что надо действовать осторожно. Ей хочется произвести на него впечатление, но гордыня – заоблачная. Нельзя третировать ее, как Дамаджи.
– Войска Избавителя обречены, если пойдут на север и оставят в тылу непобежденных врагов. – Она склонила голову, рассмотрела кости под новым углом. – Тебе нельзя вести отряды в Лощину, не покорив Лактон; нельзя и на Энджирс без союза с Лощиной.
– Хотя бы об этом я не волнуюсь, – ответил Джардир. – Племя Лощины последует за мной по первому зову.
Над Инэверой возник призрак госпожи Лиши, соединенный с нею гневом, ревностью и ненавистью. Знакомое зрелище, но под ним таилось искреннее сомнение. Инэвера верила в надежность Лощины меньше, чем он. И считала его глупцом за такую доверчивость.
– Ты не дождешься от Лощины лояльности, пока не убьешь Меченого. Того, кого там зовут Избавителем.
По ауре стало ясно, что это мнение личное, не исходящее от костей, но совет здравый. Он не сомневался в любви Лиши, и она обречена выйти за него замуж и привести за собой свое племя, но не бывать тому без схватки с лже-Избавителем и его ниспровержения.
Он кивнул:
– Что-нибудь еще?
Аура Инэверы зарябила от раздражения, которое не отразилось ни на лице, ни в действиях. Ее взгляд скользил по десяткам символов, что горели с разной силой, и следовал по тропинкам смысла. Кое-какие Джардир узнал, но их значение всегда оставалось для него тайной. Иногда он подумывал приказать дама’тинг научить его читать по костям, но знал, что невесты Эверама заартачатся, а Инэвера изыщет способ ему помешать. Даже в Эведжахе говорилось, что это женское искусство.
Наконец Инэвера заговорила:
– Ты должен возглавить войска ради победы в Дневной войне, но тебе не следует слишком надолго оставлять пустым Трон черепов. У тебя пятьдесят два сына, и все они обратят к нему голодные взоры.
Джардир нахмурился. Он знал, что Джайан и Асом домогаются трона. Возможно, лучше и правда сделать мальчика андрахом.
– Есть ли у меня сыновья, достойные занять трон в мое отсутствие и готовые покинуть его, когда я вернусь?
Инэвера полоснула себя по руке, добавила на кости свою кровь и бросила их вторично. На расклад едва взглянула и подняла глаза:
– Нет.
– Нет? – переспросил Джардир. – Просто «нет», и все?
Инэвера пожала плечами:
– Муж мой, мне тоже не по душе подобный ответ, но кости говорят четко. Я бросала их для тысяч мужчин и не нашла ни одного с твоими возможностями.
Вот оно – обозначилось в ауре и засияло, как маяк, сквозь беспечную маску дама’тинг.
Она лгала. Существовал другой.
Его затопил гнев. Кто он, этот мужчина или мальчишка? Почему Инэвера его защищает? Не хочет ли заменить им Джардира, если муж станет неуправляемым?
Он принял это чувство, едва оно родилось, и вида не подал. Он не такой манипулятор, как Инэвера или Аббан, чтобы играть полуправдой, недомолвками и корыстными подсказками, но учится скрывать свои мысли, не застревать на них – во многом так же, как в шарусаке не позволяет противнику обернуть против себя собственную энергию. Он отложил тревогу на потом. Сейчас необходимо разобраться с вопросами более неотложными.
– Как мне отбросить врагов, когда наступит Ущерб?
Инэвера снова смочила кости его кровью и швырнула на пол.
Узрела нечто – аура выдала глубокую сосредоточенность – и принялась переползать на коленях, чтобы взглянуть на расклад со всех сторон. Ее невесомые, полупрозрачные одежды натянулись, и она предстала соблазнительной, как во время любовных утех, но страх, что нарастал в ауре, изгнал похабные мысли из головы Джардира. Ему захотелось заорать на нее, потребовать ответа, но он заставил себя сохранить хладнокровие.
Наконец она взглянула на него:
– Избавитель должен выступить в ночь один и атаковать центр паутины, а если нет, мы все погибнем, когда придут Алагай Ка и его князьки. Но даже если ты выживешь, нам придется дорого заплатить.
Он уставился на нее, видя, как страх, потянувшийся из ее ауры, липнет к нему Она не хотела, чтобы он рисковал собой. Что это – любовь? Или просто не готова замена? Неизвестно. Тошно учитывать второе, но она уже не раз его обманула.
– Князьки? – спросил он. – Сколько их? Что за паутина?
– Восстанут семеро, по одному на уровень бездны Най, – ответила Инэвера. – Но удар по Дару Эверама нанесут только трое.
– «Только», говоришь? – покачал головой Джардир. – Борода Эверама! Один и то едва не доказал нашу неполноценность!
– Тогда ты не был готов.
– Он проник во дворец, Инэвера! Проскользнул мимо работы наших лучших метчиков как ни в чем не бывало!
– С тех пор мы приняли меры. Теперь князьям алагай труднее миновать наши метки, а я брошу кости и спрошу, какие участки сети самые слабые, – и укреплю их.
Джардир кивнул.
– А паутина?
– О ней мне нечего сказать, – пожала плечами Инэвера.
– И ты меня не отговариваешь?
Его дживах ка печально покачала головой:
– Такова инэвера. Победа в Шарак Ка – твоя задача, муж мой.
«Или поражение». Инэвера этого не сказала, но за нее постаралась аура. Его успех не гарантирован.
– Где же демоны нанесут основной удар? – задал Джардир главный вопрос. – Куда мне поставить войска?
Инэвера снова бросила кости и долго взирала на результат. Затем вздохнула:
– Я не знаю. Слишком много посторонних влияний. В ближайшие дни я попытаюсь еще.
– Ежедневно, – уточнил Джардир. – Если понадобится – сто раз. Важнее нет ничего.
Инэвера слегка поклонилась и в последний раз подняла кости:
– Сейчас погадаем на день грядущий.
Джардир кивнул. Этому правилу они уже двадцать лет следовали каждую ночь. Иногда кости не сообщали ничего – по крайней мере, Инэвера ничем не делилась, – но время от времени предупреждали о потайных клинках и ядах, а также о выгоде, которую не стоит упускать.
Инэвера вылила на кости остаток его крови и встряхнула их со словами, которые Джардир слышал неоднократно:
– Эверам, Дарующий Свет и Жизнь, молю тебя, подари сей недостойной слуге знание того, что грядет. Скажи мне об Ахмане, сыне Хошкамина, последнем из рода Джардира, седьмого сына Каджи.
Она бросила, и кости широко раскатились, а символы образовали пульсирующий узор, который он не надеялся оценить.
– Сегодня ты принесешь дама’тинг могущественный дар, – сообщила Инэвера.
– Любезно с моей стороны, – обронил Джардир.
Он не заметил по жене обмана, но это не означало, что дар будет принесен добровольно и его не выманят хитростью.
Инэвера ничем не показала, что услышала.
– Сегодня ночью ты приобретешь воинов, но потеряешь других днем.
– Приобрету ночью? – переспросил Джардир. – Потеряю днем? Как это возможно?
– Не знаю, – ответила Инэвера.
Но по ауре Джардир увидел, что сказана лишь полуправда, и ему пришлось подавить гнев. Что у нее за тайны? Как ему привести свой народ к победе, если родная жена утаивает что-то о его воинах?
Как часто случалось в последние недели, его мысли переключились на Лишу Свиток. Эта женщина бывала в своем роде занозой, но он не верил, что хоть раз ему солгала. Была бы рядом она, а не эта… туннельная гадюка.
– Завтра, вскоре после восхода солнца, нежданный вестник принесет дурные новости, – продолжила Инэвера.
– Такое происходит ежедневно, – бросил Джардир и потерял интерес.
Инэвера покачала головой:
– Этот прошел через смерть, чтобы доставить послание.
На сей раз Джардир насторожился и посмотрел на нее; она же щурилась на кости.
– Его сообщение причинит тебе боль.
Он не увидел обмана, но ее аура колыхнулась. Выражение лица не изменилось, но Джардиру все было ясно как день.
Сострадание. Она не знала, в чем дело, но ее сердце воззвало к нему, когда стало понятно, что мужу сделают больно. Его боль – ее боль.
Гнев исчез, и он нежно прикоснулся к ее лицу. Она взглянула в ответ, и никогда ее аура не сияла так ярко.
Что бы она ни испытывала, когда бы ни предавала его, – она любит.
«О моя дживах ка, – скорбно подумал Джардир, – как я тебя обидел!»

– Избавителя нельзя беспокоить, хаффит!
До слуха Джардира донесся рык Хасика, тот проник сквозь завешенные стены и дверь опочивальни Инэверы. С Короной на голове Джардир мог услышать даже ветер, что колеблет крылья птиц высоко в небесах, а его аджин’пал – человек не из тихих.
Он сел и разбудил Инэверу.
Аббан.
С улыбкой посмотрев на Инэверу, Джардир попытался передать всю свою любовь к ней, но знал, что цели не достигает. Ее ответная улыбка была искренней, а аура отразила его любовь с не меньшим пылом.
Он снова поцеловал ее:
– Долг призывает меня, любимая.
Жена кивнула и помогла ему облачиться в одежды, после чего стала искать собственные. Одевшись, они покинули опочивальню и вернулись в тронный зал.
Тот опустел – что неудивительно после урока Асома. Джардир потянул носом, вобрал запах крови Дамаджи, которая запятнала ковер.
Указал на несколько капель:
– Ичах.
Принюхался снова, повернулся и показал на участок в нескольких шагах:
– Кезан.
Инэвера кивнула, вынула из мешочка специальные тряпицы и аккуратно собрала как можно больше крови для своих заклинаний. Если его Дамаджи устроят заговор после такого унижения, Джардир желает об этом знать. Его сыновья из Джама и Ханджин еще носят бидо най’дама, но он воспитает их сам, если того потребует объединение племен.
Он взошел по ступеням на Трон черепов, откинул меченый плащ и сел. Дождался Инэверы, которая устроилась ниже, и громко хлопнул в ладоши. В дверях возник Хасик и низко поклонился.
– Введи Аббана, – велел Джардир.
На лице Хасика написалось удивление, но он кивнул, и через секунду на пороге появился тучный хаффит и склонился низко, насколько позволил костыль.
– Аббан, друг мой! – Джардир поманил хаффита.
Инэвера подвинулась, и ему было незачем смотреть на ее ауру, чтобы понять чувства. Он видел ауру Аббана и знал, что и хаффит испытывает то же самое к его первой жене.
«Не важно, – подумал он. – Пусть учатся терпеть друг друга».
Аббан остановился у подножия трона, но Джардир махнул ему, чтобы подошел ближе.
– Можешь подняться на три ступени, – улыбнулся он, – по числу ног.
Аббан усмехнулся и постучал по ноге костылем:
– Мои жены скажут тебе, что в таком случае я могу взойти и на четвертую.
К удивлению Джардира, Инэвера рассмеялась, и Джардир кивнул:
– Я помню тебя еще в бидо и думаю, что жены льстят тебе, но мне приятен смех Дамаджах. Можешь подняться на четвертую.
Аббан поспешил повиноваться и не испытывать судьбу.
– Мы обсудили твой план и находим его здравым, – сказал Джардир. – Мы атакуем Доктаун на первый снег. Начинай подготовку, но никому ни слова.
Аббан поклонился.
– Чем дольше все останется в тайне, тем меньше вероятности, что лактонцам придется бежать. Будь моя воля, то даже твои полководцы не знали бы ничего до сигнала к атаке.
– Хороший совет, – согласилась Инэвера.
Джардир кивнул:
– Но ты пришел не поэтому, Аббан, а я тебя не звал. Что выманило тебя из паутины?
– Мои люди сделали… тонкое открытие, – произнес Аббан и быстро зыркнул на Инэверу.
Джардир вздохнул. Неужто никому нет веры при его дворе?
– Говори.
Аббан опять поклонился и сунул руку в карман красивого бурого жилета, который носил поверх цветастой шелковой рубахи. И вынул кусок серебристого металла.
Инэвера застыла, да и Джардир узнал его сразу. Он спрыгнул с трона и выхватил его у хаффита, но не продержал и секунды, потому что Инэвера, в свою очередь, отобрала металл у него, поднесла к свету и принялась рассматривать со всех сторон.
– Это тот самый металл, из которого изготовлены Копье и Корона Каджи, – произнесла она и выдала тоном все свои мысли.
Аббан кивнул:
– Наши металлурги давно пытались постичь секреты артефактов первого Избавителя. Для золота слишком бледные, но также не из платины и не из серебра. Нашей лучшей догадкой было белое золото – сплав чистого золота и никеля. Базарные ювелиры применяли его веками.
Хаффит улыбнулся:
– Оно дешевле золота, но продается почти вдвое дороже глупцам, которые считают его экзотическим. Вот это, – он показал на кусок, – электрум.
– Электрум? – переспросил Джардир.
– Естественный сплав серебра и золота, как мне сказали, – пояснил Аббан.
Глаза Джардира сузились.
– Кто сказал?
Аббан повернулся и звучно, как недавно Джардир, хлопнул в ладоши. В дверях мгновенно нарисовался Хасик.
– Введи нашего гостя, – велел Аббан.
Хасик свирепо уставился на него, но Джардир не отменил приказа, и он исчез, а затем ввел райзонца. Тот был стар и щурился на свет, лицо и кисти перепачканы. В руках держал шляпу.
– Ренник, мастер из золотого прииска шар’дама ка, – представил его Аббан.
Хасик грубо схватил старика, поверг на колени и упер лбом в пол.
– Довольно, – произнес Джардир. – Хасик! Оставь нас.
Воин поджал губы, но поклонился и вновь исчез.
– Эй, мастер Ренник, подойди к трону, – приказал Джардир. – Расскажи, что тебе известно об этом металле.
Теребя шляпу, как прачка, Ренник приблизился:
– Так я, ваш-светлость, сказал Аббану. Электрум это. Я видел его однажды еще мальчонкой, когда работал на другом руднике, на юге. В скальной породе. Прожилка серебра переходила в золото. Это редко случается, и его мало. Ваш прииск в безопасности.
«„В безопасности**, – подумал Джардир, – будто я пекусь о золоте!»
– Еще изготовить можешь? – спросил Джардир.
Рудокоп пожал плечами:
– Пожалуй, смогу – хотя, наверное, не такой чистый. Но зачем? Как новинка пойдет за приличные деньги, но стоит-то дешевле чистого золота.
Джардир кивнул и снова хлопнул в ладоши, подал знак Хасику удалить старика.
– Проследи, чтобы этот человек молчал, – велел он Аббану.
– Уже, – отозвался тот. – Он отправится прямиком в мои личные кузницы, и больше его не увидят. Семье сообщат, что он погиб под обвалом, и щедро заплатят родным.
– Я должна взять этот металл в мои покои и подтвердить ценность, – сказала Инэвера.
– Мы подождем, – кивнул Джардир.
Инэвера взглянула на Аббана, и Джардир знаком пресек ее речь.
– Я не глупец, жена моя. Я вижу, как вы с Аббаном смотрите друг на друга, кружите вокруг моего трона и метите его мочой. Но я предпочел доверять вам обоим, и в этом, по крайней мере, и вы должны верить друг другу.
Инэвера сдвинула брови, но с кивком скрылась в покоях, а через несколько минут вернулась.
– Что драгоценнее золота? – спросила она.
Джардир посмотрел на Аббана, и оба пожали плечами.
– Это древний вопрос дама’тинг, занятых поисками священного металла Дамаджах, – объяснила Инэвера. – Драгоценные металлы проводят магию лучше, чем простые, но даже золото не делает этого без потерь.
Она подняла кусок электрума:
– Наконец мы нашли ответ.
Джардир взял металл, изучил его. Попробовал на зуб, рассмотрел отпечаток:
– Но ведь Корона и Копье прочнее лучшей стали. Ни молот, ни горн не оставят на них даже царапины. А этот метал мягок. Он даже перед клинком не устоит!
– Сейчас – да, – ответила Инэвера, – но если его зарядить магией, он станет несокрушим.
У Джардира екнуло сердце. Мысль об изготовлении нового оружия – такого же могущественного, как Копье, – опьянила. Он подумал, что может и впрямь выиграть Шарак Ка.
– Представляю, какую мощь обретут мои воины…
Аббан кашлянул и прервал ход его мыслей.
– Тысяча извинений, Избавитель, – проговорил хаффит, когда Джардир взглянул на него, – но не ставь повозку впереди верблюда. Как сказал Ренник, этого материала есть только небольшая жила.
– Насколько небольшая? – осведомился Джардир и посмотрел на Аббана в упор. – Если ты лжешь мне, Аббан, я узнаю.
Аббан пожал плечами.
– Тридцать фунтов. Может, пятьдесят. Слишком мало, чтобы вооружить хотя бы Копья Избавителя. И я посмею добавить, что тебе лучше дважды подумать, чем оснастить любого воина столь мощным оружием, – оно способно вскружить голову. Такие случаи известны, – улыбнулся он.
Джардир нахмурился, но вмешалась Инэвера:
– Я согласна с хаффитом.
Джардир удивленно взглянул на нее:
– Дважды за день? Чудесам Эверама нет конца.
– Не слишком привыкай, – сухо бросила Инэвера. – Но в данном случае твои оружейники не лучшим образом подходят для использования нашего открытия.
Джардир долго смотрел на нее и вспоминал произнесенные ею в опочивальне слова:
«Ты принесешь дама’тинг могущественный дар».
– Быть посему – кивнул он.

Инэвера укрылась в Палате Теней и уставилась на кусок электрума, который держала в левой руке; в правой же неспешно перекатывала алагай хора. Она зачарованно наблюдала, как тонкие усики древней магии мгновенно втягиваются в электрум, подобно дыму под действием сквозняка. Металл, даже лишенный меток, Втягивал и тускло светился в меточном свете.
Дама’тинг часто изготовляли украшения с начинкой из демоновых костей, но заключать в оболочку гадальные кости запрещалось из-за несовершенства передачи при контакте с другими драгоценными металлами. Это могло повредить предсказательной способности. Инэвера с улыбкой взглянула на свои драгоценные кости, наконец восстановленные. Она готовилась вырезать про запас еще один набор, но отныне можно не бояться выставить их на солнце.
Она уже обдумывала другие пути применения. Хора разрушаются, израсходовав силу, но их можно перезарядить, если одеть в электрум, и использовать снова и снова, как Копье Каджи. Аббан не солгал, когда сказал, что это слишком большая сила, чтобы доверить ее обычным солдатам. Даже дама’тинг не остановятся ни перед чем, чтобы достать металл, узнай они о его природе. Инэвера может подарить одетые в электрум хора самым верным адепткам, но изготовить все придется самой. Она огляделась, прикинула, как бы получше соорудить на такой же глубине кузницу и не пожертвовать при этом надежностью ее личного Каземата.
Наконец Инэвера глубоко вздохнула, очистила сознание и отложила металл. Еще раз метнула кости в надежде подобрать последние ключи к событиям предстоящей ночи, после чего покинула Палату Теней.
Она сохранила свой центр, но ветер силен. Несмотря на все доступные ей меры предосторожности, тайной металла уже владел тот, кому она меньше всего доверяла.
Уловив, что дверь Каземата закрылась за ней, она чуть взмахнула рукой, и из теней выступили три дозорных-евнуха. Лучшие протеже Энкидо – люди, которых не существовало, обученные ходить незримыми даже в толпе, стоять неподвижно часами, взбираться на голые стены, а убивать – быстро и тихо. Безъязыкие, они не могли говорить, но хорошо умели слушать.
«Следите за хаффитом шар’дама ка, – приказала Инэвера быстрыми движениями ловких пальцев. – Примечайте каждый шаг и докладывайте мне обо всем: с кем говорит, куда ходит. Внедритесь в крепость, которую он строит, и сочтите ее тайники».
Мужчины с безукоризненной слаженностью шевельнули пальцами, словно зеркальные отражения друг друга:
«Мы понимаем и повинуемся».
Они поклонились и скрылись, а Инэвера начала долгое восхождение обратно во дворец.

Даже по прошествии месяцев Джардир поражался легкости боевых облачений. Инэвера помогала ему приготовиться к ночному алагай’шарак. Толстая материя, что скрывала металлические пластины, исчезла; отныне он носил тонкий шелк, который можно быстро сбросить и пустить в ход кожу, изрезанную боевыми и защитными метками. Теперь, обнаженный, он стал неуязвимее, чем в самой прочной броне.
– Сегодня в открытой ночи я буду с тобой, – сказала Инэвера, когда одевание закончилось.
Джардир взглянул на нее, но солнце еще не совсем зашло, и ее аура оказалась скрыта.
– Не думаю, что это разумно, любимая. Алагай’шарак не…
Инэвера шикнула и отмахнулась:
– С Лишей Свиток в ночь пойдешь, а со своей дживах ка – нет?
В душе Джардир знал, что гнев только маска. Он поставил бы Корону на то, что она заранее спланировала беседу, и наверняка с помощью костей. Но даже если так, он не мог отрицать действенности мрачного выражения ее лица.
Скорее всего, потому что она права.
Ее взгляд смягчился, и Инэвера приникла к нему так плотно, что он даже сквозь шелковое одеяние ощутил тепло и мягкость ее кожи.
– Я сразилась бок о бок с тобой против князя алагай и его телохранителя, – напомнила она. – Мне ли бояться обычных демонов, когда я рядом с шар’дама ка?
– И простые демоны достойны уважения, – возразил он, хотя знал, что она уже победила. – Забудешь об этом на миг – и даже Дамаджах может пасть.
Его рука скользнула под ее воздушные шелка, погладила гладкую кожу между грудями, почувствовала биение сердца.
– Избраны мы Эверамом или нет, но являемся лишь плотью и кровью.
Инэвера отозвалась на ласки и тоже запустила руки под его одежды.
– Я не забуду, любимый. – Она провела пальцами по меткам, которые врезала ему в грудь. – Но и ты помни: у тебя есть своя защита, а у меня – своя.
– Не сомневаюсь, – улыбнулся Джардир.
Они покинули дворец вдвоем: Инэвера – в паланкине на верблюде, а Джардир – на белом скакуне. Все провожали их потрясенными взглядами, но никто не посмел пикнуть и слова против.
Вопреки своим словам, Джардир не боялся за жену всерьез. Большинство демонов на его территории уже вычищено, а жалкий остаток предназначался для тренировки его людей.
Дар Эверама выстроен в виде головы подсолнуха: город – в центре, а от него расходятся огромные лепестки ферм и угодий. Центральный город был личной территорией Джардира, а в племенном отношении – ничьим конкретно. Он состоял из внутреннего, окруженного стенами района, вокруг которого раскинулся намного больший внешний город. Лепестки он отдал племенам в соответствии с их размерами. Каджи, Маджахи и Мехндинг владели огромными территориями индивидуально помеченных сельскохозяйственных земель и деревень. Меньшим племенам досталось земли столько, сколько удержат, и сверх. И все же на окраинах сохранились поселения чинов, еще не вполне угодивших под ярмо, – по той причине, что на них не хватило шарумов и дама.
По этим территориям рассеялось множество воинов Джардира – и плюс, и минус одновременно. Децентрализация войск в известном смысле ослабила их, но как алагай стало трудно выбирать себе цели, так и ему приходилось гадать, где будет нанесен самый сильный удар. У всех племен имелись свои крепости, и все они обязаны в Ущерб как можно зорче присматривать и за людьми, и за ресурсами. Но эти племена платили Джайану дань, направляли на оборону столицы лучших людей.
Когда они прибыли, Джайан стоял на тренировочной площадке: надзирал за построением отборных воинов. Его легко узнать издалека по белому тюрбану и в окружении кай’шарумов с белыми покрывалами. Асом был с ним и вел людей на молитву всемогущему Эвераму перед заходом солнца и открытием бездны Най.
Оба взглянули на приближение родителей, и Джардир, невзирая на их строптивость, не смог не испытать удовольствия при виде старших сыновей, что стояли рядом и возглавляли его войска. В детстве они мечтали стать шарум ка и андрахом – как и отец. Джайан уже получил свой титул, Асом готовился к своему.
Джайан низко поклонился, но его неодобрение при виде матери, которая покинула дворец после того, как дама пропели комендантский час, было очевидным. Асом, вероятно, разделил его мнение, но лицо младшего осталось пустым. В Шарик Хора Джайан хорошо усвоил стратегию и боевые навыки дама, однако дисциплина оказалась задачей потруднее. Джардир не впервые задумался, мудро ли поступил, отдав ему белый тюрбан в столь юном возрасте. Нелегко приучить к дисциплине того, кто уже сел на трон.
– Твои воины построены для смотра, отец, – доложил Джайан.
Неискушенный в сокрытии чувств, он был не настолько глуп, чтобы оскорбить мать и высказать свои мысли. Дело не в почтении к отцу – оба знали, что Джардир не колеблясь приструнит юнца, если тот возомнит себя стоящим выше Дамаджах. Инэвера сама внушила сыновьям бояться себя, и те даже сейчас холодели при ее выговорах за непослушание.
«Никто из твоих сыновей не достоин», – сказали кости, и в душе Джардир знал, что так и есть. Он укрепляется и сохраняет молодость благодаря магии Короны и Копья и может прожить столетия, как Каджи. Но не имел глупости пренебречь подготовкой к смерти. Если не найдет наследника на место шар’дама ка, то следует, наверно, оставить Джайану Копье, а Асому – Корону. Он вновь задался вопросом: что скрывает Инэвера? Кто тот другой, которого она увидела?
Инэвера пристально взглянула на строй, и Джардир разбух от гордости. За годы, что минули с тех пор, как он принял белый тюрбан шарум ка, он кровью и потом превратил разболтанный отряд, который набрал из усыхающих племенных ополчений, в отборное войско, неуклонно растущее по экспоненте и объединенное единой целью.
Даже набранные ха’шарумы и чи’шарумы маршировали на отлично. Он поразился успехами воинов-хаффитов, и, хотя землепашцы в большинстве своем остались мягкими и трусливыми, многие уже приобретали закалку. Другие задержат алагай достаточно надолго, чтобы их перебили настоящие воины, и отправятся к Эвераму очищенные духом.
Он посмотрел на Инэверу, но она только пожала плечами:
– Все, как я и ожидала. Давай поглядим, как ведется оборона.
Джардир, силясь не чувствовать себя уязвленным, обратился к Джайану и Асому:
– Сыновья мои, внутренний город нынче ваш. Мы пустимся в разъезд, так пожелала Дамаджах. Нас прикроют Копья Избавителя.
Инэвера тронула его за руку:
– Мне будет спокойнее, любимый, если наш доблестный отряд возглавят сыновья.
Джардир озадаченно взглянул на нее, мечтая о скорейшем заходе солнца, чтобы проникнуть за вуаль безмятежности на ее лице и выяснить подлинные намерения. В конце концов он пожал плечами.
Джайан отвернулся и отдал последние приказания кай’шарумам. Подразделения потянулись с тренировочной площадки на позиции.
Асом низко поклонился:
– Для нас честь сопровождать нашу божественную мать.
Он кликнул, чтобы подали его коня – белого скакуна, как у отца, но с черным алмазом на лбу. Джайан потребовал своего, черного с белыми щетками и мордой. Они поехали по бокам от Джардира и Инэверы, сопровождаемые Копьями Избавителей на здоровенных черных мустангах.
Во время объезда Джардир не впервые сокрушился из-за плачевного состояния, в каком оставались укрепления земледельческого города. Та самая слабость, которая позволила его воинам легко захватить Форт Райзон, в преддверии Ущерба наполнила его ужасом. Будь у него время – сделал бы Дар Эверама неприступнее, чем Копье Пустыни, но пока придется иметь дело с тем, что понастроили нерадивые северные варвары.
Самая защищенная зона – внутренний город. Но он же – и очевидная мишень, поскольку в нем хранилось силосное зернохранилище и трон Джардира. Туда же, по причине отсутствия приличного Подземного города, предполагалось направлять беженцев из внешних районов. Даже чинов. Дамаджи протестовали, но Джардир не обратил на них внимания. Мужской долг – защищать женщин и детей. Пусть они и чины.
Землепашцы заявили, что алагай уже сто лет не проникали во внутренний город, но Джардир подозревал, что его попросту никогда не испытывали на прочность по-настоящему. Меченая стена едва ли выше скальных демонов. Его каменщики и метчики укрепляли ее с того дня, как войска взяли город, но она все равно выглядела жалким подобием великой меченой стены Копья Пустыни. Джардир взглянул на скорпионы и камнеметные пращи, которые выстроились на новых зубчатых стенах, и понадеялся, что их хватит для отражения более свирепой атаки. Он готов к бою на улицах главного города, но если до этого дойдет, значит сражение проходит очень скверно.
Следующая линия обороны – внешний город, он в несколько раз больше внутреннего и защищен столь низкой меченой стеной, что перепрыгнет и человек. Она оснащена мечеными каменными колоннами, похожие на обелиски Анох-Сана, установленные через каждые двадцать шагов и укрепляющие защитное поле сверху.
Колонны внешнего города соединялись друг с дружкой, благодаря чему держалась сеть, которая прикрывала город еще и с высоты, защищала Новый базар, фруктовые сады и сельскохозяйственные земли, в которых нуждался для выживания город внутренний.
Территория слишком велика, чтобы чины пометили ее всю, и на ней сохранилось много больших карманов, где могли восстать демоны. Их еженощно прочесывали, но демоны все равно просочатся, если поднимутся в большом количестве. Джардир не мог уследить за всеми даже с тысячей рекрутов-чинов.
Однако, несмотря на изъяны, защита внешнего города оказалась удивительно хороша. Меченую колонну можно снести одним-единственным булыжником, но прореха закроется соседней, и каждая способна работать независимо. Так возник своего рода Лабиринт, а люди Джардира отлично умели воевать в Лабиринте, напичкивали его приманками, ямами и засадами. Те алагай, что попытаются добраться до внутреннего города, будут атакованы на каждом шагу.
Пока ездили, пала тьма, а с ней явилось долгожданное свечение Короны. Джардир ощутил, как ожили его силы, обострились чувства; слух выхватывал крики алагай и лязг щитов и копий: это шарумы нападали из засад. Джардиру было уютнее ночью, чем днем, это казалось грехом, но все происходит по воле Эверама. Шар’дама ка нужно чувствовать себя в ночи, словно в стенах родного дома.
Он бросил взгляд на сыновей и обнадежился, увидев, что и они обдумывают оборонительные действия. Время от времени они натыкались на отряды шарумов, которые вели бой, но в большинстве случаев все оставалось под строгим контролем, и закаленные воины использовали единичных демонов для наглядных уроков менее опытным. Один раз стали свидетелями схватки пожарче, но даже с нею шарумы разобрались без труда и надобности во вмешательстве.
– Увидела ли ты все, что хотела, жена моя? – осведомился Джардир, когда минул час.
Он внимательно следил за ее аурой, но та оставалась невозмутимой и ни о чем не говорила.
– Почти, муж мой. – Инэвера указала на пригорок невдалеке. – Но сначала посмотрим оттуда, – может, обзор будет лучше?
Джардир кивнул, и они тронулись с места. Когда до его ушей донесся шум сражения, он не удивился.
С вершины всхолмья они увидели в долине свору полевых демонов, что кружила вокруг двух стройных даль’шарумов, стоявших спиной к спине. Воины выглядели невредимыми, но, так как враг превосходил их числом больше чем втрое, вряд ли могли таковыми остаться. Пешим воинам не убежать. Полевого демона не обгонит даже красийский боевой конь.
Джардир напрягся, готовый ринуться на подмогу, но Инэвера подняла руку:
– Просто смотри, любимый. Мы не должны встревать.
Все трое взглянули на Инэверу, но она безмятежно восседала в паланкине, и аура ее была спокойна, хотя и оплетена удовольствием. Они отвернулись и стали наблюдать за разворачивающимся сражением.
– Кто они? – подивился Джайан. – Из какого отряда? Этот карман не подлежит осмотру еще час.
Самый здоровый демон разорвал кружащееся кольцо, чтобы прыгнуть на воина, который вроде как выронил клинок. Это оказалось ловушкой, и воин крутанулся, едва демон атаковал, вонзил копье ему в горло. В брешь устремился другой подземник, однако напарник воина уже подставлял щит. Он ударил в ответ, точнехонько в сустав передней лапы, и демон с коротким визгом отпрянул.
С другой стороны кольца нападали еще и еще, но первый воин выдернул испачканное ихором копье, и оба с безукоризненной точностью развернулись на четверть оборота, чтобы выставить щит.
Мастерство воинов произвело столь сильное впечатление на Джардира, что он не сразу осознал: при ударах копьем не полыхает магия! Он посмотрел на Инэверу:
– Их копья не помечены?
Инэвера мотнула головой:
– Они сражаются на старый манер, как делал мой достопочтенный муж.
– Борода Эверама! – выдавил Джайан.
Даже он никогда не выходил к алагай без меченого оружия. Асом промолчал, но начертил в воздухе метки и благословил воинов.
Без боевой магии шарумам приходилось бить точно, поскольку брешей в броне демонов было мало и раны быстро заживали. Полевые демоны бросались как молнии, вскидывали лапы и щелкали зубами; одни стелились понизу, другие вставали на задние ноги и норовили ударить сверху. Когда пал первый, его сородичи стали осторожнее – проворными и смышлеными бестиями, которые мгновенно уворачиваются от ответных ударов.
Но воины бились так, как Джардир в жизни не видывал, и действовали в безупречном единстве, словно один боец с двумя головами и четырьмя руками. Демонов отбрасывали снова и снова, пока под одним, пораженным вроде бы скользящим ударом, не подломилась лапа. Пара начала поворачиваться, и второй воин погрузил острие копья ему в глазницу и дальше, в мозг, и убил подземника.
Теперь воины могли занять более оборонительную позицию, но, вместо этого, взорвались движением и раскрутились так, что новый напрыгнувший демон очутился промеж них. Они резко сошлись; защитные метки на щитах вспыхнули и уничтожили зажатую тварь.
Сейчас противник превосходил их числом только вдвое, и воины осмелели: разошлись и позволили себя окружить.
«Глупцы! – подумал Джардир. – Зачем отказались от преимущества?»
Но воины ни от чего не отказались. Демоны налетели со всех сторон, но они, применяя для пущего эффекта щиты и контролируя каждый шаг, заработали копьями. Один развел щит и копье, демон метнулся к нему в прыжке на высоте головы, однако воин пригнулся и нанес удар в морду выброшенной назад и вверх ногой, как жалит через голову скорпион. Демона отбросило. Не успел он опомнится, как воин поразил в горло его товарища.
Другой воин тоже прикончил демона, и теперь, в сражении один на один, они бросили щиты, полностью отвергли защиту. Демоны заглотили наживку и защелкали зубами, выставили хищные челюсти. Но воины, будто зеркальные отражения друг друга, подставили древка копий и повернули их до того, как треснуло дерево, и тем самым обратили силу демонов против них самих. Затем взмахнули копьями, сшибли бьющихся демонов и остались довольны глубокими бороздами, которые пропахали когти тварей в телах друг дружки. Снова взяли копья на изготовку, ударили в раны и продвинули острия в беззащитную плоть.
Запыхавшиеся, застыли и оценили разбросанные вокруг тела алагай. Один дернулся, но ближайший воин быстро добил его. Инэвера тронула верблюда и погнала его с пригорка в их сторону.
Ошеломленный Джардир с остальными последовал за ней. Едва они приблизились, воины низко поклонились: сперва Инэвере, потом Джардиру. Когда выпрямились, глаза Джардира едва не вылезли из орбит. Многое было скрыто под боевым облачением, но их ауры не сгладили телесных изгибов.
Женщины.
– Шар’дама ка, – дружно произнесли мелодичные голоса, – мы предстаем перед тобой в ответ на твой зов. Мы молимся, чтобы алагай оказались достойной жертвой для твоих первых шарум’тинг.
– Шарум. Дтинг? – повторил Джардир, не веря ушам.
В ответ женщины так же слаженно, как сражались, сняли тюрбаны и покрывала. Джардир задержал дыхание, он уже узнал их по аурам. Инэвера умна. Этого не отнимешь. Но на сей раз жена разворошила осиное гнездо. Даже Асом утратил самообладание.
– Как это понимать, во имя бездны Най?!
– Шанвах? – вопросил Шанджат при виде дочери, племянницы Джардира по линии его сестры Хошвах.
Но аура Асома зажглась такой яростью, что Джардир чуть не ослеп, даже взглянув боковым зрением, и причиной стала вторая женщина – Ашия, дочь Ашана от старшей сестры Джардира Аймисандры.
Первая жена Асома.

Приближался рассвет; витражные окна тронного зала наливались красками. Выполнились все древние ритуалы посвящения в шарумы. Молодые женщины более чем соблюли все требования к уничтожению демонов, стояли лицом к лицу с алагай в открытой ночи и не сдавались. Инэвера сделала расклад на обеих и – разумеется – объявила достойными. Осталось дождаться восхода солнца – и решения Джардира.
Непростое решение. Если даже не учитывать отдаленных культурных последствий, любой выбор одинаково будет стоить ему уважения и преданности важных союзников и родных.
Он посмотрел на Инэверу, чья аура оставалась возмутительно довольной. Она любит его, но это не значит, что остается на его стороне. Она выглядела почти скучающей на своих подушках, но внутри была всецело начеку.
Со своего места на троне Джардир видел в дальнем конце зала маленький альков, где тихо препирались Асом и Ашия. Ему понадобилось лишь немного сосредоточиться, чтобы пронзить взором камень и оценить их ауры. Острый слух улавливал каждое слово.
– Как можно так опозорить меня? – гневно спросил Асом.
У него тряслись руки. Джардир собирался напомнить ему что сочтет избиение своих племянниц преступлением столь же тяжким, как избиение дама’тинг, но аура Асома выдавала, что он это всяко знает.
– Опозорить? – Аура Ашии была блеклой и ровной, как у воина, который принял и отбросил страхи. – Муж мой, тебе бы гордиться! Мы с Шанвах – первые красийки в истории, которые вышли в ночь и благословлены. Что это, если не честь твоему имени?
– Честь? Ты расхаживаешь без покрывала в мужской одежде! Где тут честь, если каждый встречный мужчина решит, что я не властен над собственной женой?
– Не желаю, чтобы надо мною властвовали! – отбрила его Ашия. – Вы с моим братом убедили отца отдать меня тебе, но я этого не хотела.
– Я не достоин, что ли? – возмутился Асом. – Тебе мало второго сына Избавителя? Может, тебе хотелось быть отданной за Джайана?
– Кровь Избавителя течет и во мне, – парировала Ашия, – и я принцесса Каджи. Я не желаю быть отданной никому!
Асом покачал головой, его аура выдала искреннее замешательство.
– Разве я плохой муж? Не давал тебе всего, чего пожелаешь? Не сделал тебе дитя?
– Вы с Асукаджи всегда плевали на мои желания. Ты одевал меня в шелка и купал в роскоши, но в остальном вообще обо мне не думал – разве что в брачную ночь, когда Асукаджи подсматривал и дрочил, глядя, как ты делаешь мне дитя, а через сорок недель вы вырвали из моих рук новорожденного сына!
– Я дам тебе новых, – пообещал Асом. – Сыновей. Дочерей…
Джардир видел, что он отчаянно старается понять ее желания – лишь бы остановить Ашию и сохранить лицо.
– Нет, – отрезала Ашия. – Я не утроба для вынашивания твоих детей, нужная лишь потому, что к этому не приспособлен Асукаджи! У вас с постельным дружком уже есть сын, которого вам хотелось. Теперь я заживу своей жизнью.
Аура Асома побагровела, а аура Ашии показала: ей известно, что муж готов ударить, – она даже подбивает его на это. И уже спланировала, как отразить нападение и дать сдачи.
– Асом! – загремел Джардир. – Марш ко мне!
Муж и жена повернулись к нему, момент был потерян. Асом, не взглянув более на жену, направился к трону.
– Отец! – крикнул он. – Ты не можешь дозволить этому безумию продолжиться!
– Согласен, – подхватил Ашан, что стоял у подножия трона с Асукаджи.
Его чаяния были очевидны по ауре: Джардир, памятуя об их общей любви и верности, не обречет его глупую дочь на жизнь шарума.
– Ашан, я дал слово, – сказал Джардир. – Я не совершу клятвопреступления.
– Избавитель прав, он не может совершить клятвопреступления, – подал голос Альэверак.
Все изумленно посмотрели на него, не в силах поверить в способность консервативного Дамаджи одобрить происходящее.
Джардир любил Дамаджи Альэверака, хотя никогда не признал бы этого. Он не всегда соглашался с ним, но не знал человека, который больше ценил бы честь. Джардир оторвал Альвэраку руку, но не сумел нагнать страху на старого клирика. И в дальнейшем Альэверак исправно оспаривал решения Джардира.
Пока они не бывали приняты. После же, сколь бы глупыми он их не считал, Альэверак подчинялся приказам шар’дама ка и убил бы любого, кто выступил против. Джардир присмотрелся к его ауре и испытал подобие сыновних чувств. Дамаджи был самым грозным его противником на пути к Трону черепов, а ныне, возможно, единственным человеком на свете, кому он полностью доверял.
Ашан изготовился ответить, и Альэверак вскинул руку, упреждая. Он посмотрел на Джардира, и его аура охладилась.
– Если Избавитель считает уместным дозволить отдельным женщинам стать шарумами, быть по сему. Но твой указ не слагает предписанных в Эведжахе обязанностей дочери и жены. Разве сам Каджи не заповедал им послушания?
Аура Инэверы отразила веселость. Эверам свидетель – уж она-то какая угодно, но только не послушная. Джардир фыркнул и немедленно пожалел об этом, ибо увидел, как оскорбил гордого Альэверака.
– Мудрая речь, Дамаджи, – поспешил он сказать и расслабился, когда аура старика успокоилась. – Я и правда могу изменить мое слово, если пожелаю.
– Так измени! – крикнули через зал.
Джардир поднял взгляд, а Хасик запоздало провозгласил:
– Святая мать!
Кадживах, еще в ночном черном одеянии, ворвалась в зал, сопровождаемая его сестрами – Аймисандрой и Хошвах, все три ауры, как одна, пылали негодованием. Соседняя с ним аура, Инэверы, похолодела от страха, и всякое самодовольство улетучилось из нее.
«Любопытно, – подумал он, поглядывая на жену и наблюдая за эмоциональными нитями, которые связали ее с Кадживах. – Она считает, что мать способна согнуть меня там, где оказались бессильны советники».
Джардир вернулся взглядом к Кадживах и не смог отрицать, что у жены есть основания беспокоиться. Мать иногда сердилась на него, знакомое дело. Но он и представить не мог, что его божественная матушка изольет на него такую ярость.
– Это ты виноват, – произнесла Кадживах, и вокруг заахали. – Вот что бывает, если отказать племянницам в белом!
Асом кивнул:
– Хватило уже заявить всему свету, что они не достойны милости Эверама. Теперь ты прикажешь им взять копья и встать на стене обычными воинами?
Джардир почувствовал, что сдержанность изменяет ему. Он приподнял полу верхнего белого облачения и продемонстрировал черное, надетое под него.
– Я сам – обычный воин, сын мой. Как и твой старший брат.
Он глянул на ауру Джайана и не удивился тому, что юнца не волнует исход. Старший сын не хотел, чтобы ему на шею посадили женщин, но и не считал это достойным поводом перечить отцу. Он был рад постоять в стороне и полюбоваться на страдания Асома.
– В свое время и ты умолял сделать тебя воином, – напомнил Асому Джардир. – Я скорблю по тому мальчику. Его честь не имела границ.
– Я выводил людей в ночь, – ответил Асом.
Джардир пожалел об оскорблении, увидел, сколь глубоко оно врезалось в дух сына, но случай был не тот, чтобы миндальничать.
– Да, действовал из тыла, – уточнил Джардир. – Сын мой, ты отличный тактик и полководец, но не познал на своем лице мерзкого дыхания алагай. Иначе бы уважительнее относился к копью.
– Отец говорит дело, брат, – поддакнул Джайан.
Аура выдала его мотив: попытку показаться разумным, снискать отцовское расположение и пнуть удовольствия ради брата. Джардир хмуро покосился на него, и аура Джайана съежилась.
– Эверам благословил бы меня, сумей я сплавить вас в одно, как серебро и золото, и получить подходящего наследника.
– Сын мой, я всегда уважала копье, – встряла Кадживах. – И разве не воспитала того же в тебе? Эверам свидетель, без Хошкамина приходилось тяжко…
Аура Инэверы вопила, хотя уловил это только Джардир. У остальных сложилось впечатление, будто Дамаджах изучает накрашенные ногти, словно они намного занятнее происходящего. Она не собиралась принуждать Джардира к публичному выбору между нею и матерью.
– Но еще я учила тебя уважать женщин, – продолжила Кадживах. – Холить их и лелеять, защищать. Охранять в ночи и содержать. И теперь ты отправляешь их в бой? Что дальше – прикажешь взяться за оружие детям?
– Да, если это понадобится для победы в Шарак Ка, – отозвался Джардир, и тут осеклась даже Кадживах.
Он оглядел зал в поисках новой пищи для размышлений и сверкнул глазами на Шанджата. Он знал его с детства, еще с шараджа, и тысячу раз в ночи сражался и лил свою кровь рядом с ним. Аура кай’шарума отражала внутренний конфликт, но смысл его оставался скрытым без дополнительной информации.
– А ты, Шанджат? – спросил Джардир. – Что говорит тебе сердце? Хочешь, чтобы твоя дочь взяла копье?
Шанджат опустился перед троном на колени, положил копье рядом, уперся ладонями и уткнулся лбом в мраморный пол.
– Не мне обсуждать твой указ, Избавитель. Не мне и сомневаться как в чувствах Дамаджи Ашана к дочери, так и в чувствах дама Асома к его дживах ка. – Он оторвал лоб от пола, сел на пятки. – Что касается меня, задай ты мне этот вопрос вчера, я бы сорвался на крик при мысли о женщинах подле меня на стене или о том, что женщина прикроет меня на шараке. – Он посмотрел на Шанвах, и его аура исполнилась любви. – Но когда я наблюдал за действиями этих воинов, то восхищался ими. Я не знаю никого, даже среди Копий Избавителя, кто сражался бы лучше. Когда они сняли покрывала и я увидел лицо дочери, то испытал не потрясение и не гнев, а гордость.
Шанвах ответила отцу таким же взглядом. В чувствах, которые их соединили, Джардир увидел, что она едва его знала – заброшенная ради братьев и рано забранная из дома для муштры во дворце дама’тинг. До сих пор она мало что испытывала к Шараджу, но после его слов от нее к нему протянулась ответная нить любви.
Джардир кивнул, размышляя.
Инэвера прочистила горло.
– Муж мой, при всем уважении – ты посовещался с клириками и советниками. Ты посовещался с отцами, посовещался с матерями. Ты посовещался с мужьями, посовещался с братьями. Посовещался даже с алагай хора. Ты посовещался со всеми и всем, кроме самих женщин.
Джардир кивнул и знаком приказал вероятным шарумам выйти вперед.
– Мои возлюбленные племянницы, – проговорил он, когда они опустились перед ним на колени, – знайте, ваша доблесть безгранична как в глазах Шанджата, так и в моих. Но не могу отрицать, что меня пугает идея отправить вас в ночь. Если вы желали мне что-то доказать, то доказали. Если желали почтить меня и свой род – вы это сделали. Мое чувство собственного достоинства не нуждается в большем, и я не потерплю ни того, чтобы некоторые втолкнули вас в эту жизнь, – он глянул на Инэверу, – ни того, чтобы вы убежали в нее от других. – Он стрельнул глазами в сторону Асома. – А потому я спрашиваю: действительно ли вы этого хотите?
Обе женщины незамедлительно кивнули:
– Да, дядя.
– Подумайте хорошенько, – предупредил Джардир. – Если возьметесь за копья, ваша жизнь изменится навсегда. Возможно, вы смотрите на шарумов и видите только излишества, которые им дозволены, но за эти льготы приходится дорого платить. В ночи есть слава, но и боль, и потери. Кровь и жертва. Кошмары станут преследовать вас во сне и наяву.
Женщины кивнули, но он продолжил:
– Вам будет труднее, чем мужчинам. Шарумы-мужчины сочтут вас слабыми и не захотят подчиняться вашим приказам. Вам бросят вызов, и придется быть дважды бойцами по сравнению с вашими завенами мужского пола до тех пор, пока не заслужите их уважение. Если мужчины не решатся ударить вас, то лишь потому, что убоятся меня, а не из уважения к вам.
Ашия подняла взгляд:
– Я всегда знала, что Эверам уготовил мне особый путь, отличный от пути твоих дочерей. Теперь, когда побывала в ночи, я поняла. Если я позорю мужа, тогда расторгни наш союз, чтобы он нашел более достойную дживах ка. Мне суждено умереть на когтях алагай.
Шанвах кивнула, взяла Ашию за руку, и из окна на них пал первый луч солнца.
– На когтях алагай.
«Сегодня ночью ты приобретешь воинов, – сказала Инэвера, – но потеряешь других днем». Но что это значило? Он должен отказать им? Или его люди взбунтуются, не пожелают сражаться бок о бок с женщинами?
Джардир встряхнул головой. То же самое было сказано, когда он сделал шарумами хаффитов. Сейчас эти люди доблестно служат ему. Нет, он не откажется от воинов по личному произволу. Ребенком ему было нестерпимо взирать на позорное обращение, которому подвергалась его мать, не имевшая мужчины, способного за нее заступиться. Его ужасало, что и он умрет, а сестер заберут местные дама и продадут как дживах’шарум.
Джардир окинул взором двор:
– Я не хочу делать из женщин бойцов, но Шарак Ка близко, и я не откажу тем, кто сделает этот выбор. Каджи запретил женщинам копья, но у первого Избавителя была миллионная армия. У меня ее нет, но придется воевать ту же войну. – Он указал на коленопреклоненных женщин Копьем Каджи. – Нарекаю вас кай’шарум’тинг.
Кадживах завыла.
– Святой отец, – заговорил Асом, – если моя дживах ка ни во что не ставит данные мне обеты, я прошу развести нас сейчас же, как она просит.
Ашан ожесточенно взглянул на Асома. Союз дочери Ашана с сыном Ахмана укрепил связи между их семьями, и они потеряют лицо, будучи отсечены.
– Нет, – отказал Джардир. – Ты и моя племянница поклялись перед Эверамом, и я не позволю вам отречься. Она остается твоей дживах ка, а ты не запретишь ей общаться с юным Каджи. Сыну нужна мать.
– Значит, отныне мои внучки станут каждую ночь выходить на алагай’шарак? – негодующе осведомилась Кадживах.
– Это не обязательно, – вмешалась Инэвера.
Кадживах потрясенно уставилась на нее:
– Что ты имеешь в виду?
– У многих дама есть личная охрана – шарумы, которых призывают на алагай’шарак только в Ущерб. Если это порадует моего достопочтенного мужа, я возьму их в качестве таковых.
Джардир чуть заметно кивнул, и ему не понадобилось смотреть на ее ауру, чтобы знать: к жене вернулось чувство удовлетворения.
– Даже в Ущерб ошибочно пускать их на передовую, – заметил Асом. – Они будут отвлекать мужчин, которым нужно смотреть только вперед.
– Мои воины научатся приспосабливаться, – отозвался Джардир, хотя понимал, что задача не из легких.
– Возможно, – кивнул Асом. – Но так ли нужен этот урок, когда по земле шастает Алагай Ка?
Джардир поджал губы.
– Нет, – произнес он в конце концов. – Я не знаю, что принесет новая луна, и нынче не то время, чтобы насаждать перемены.
Асом ухмыльнулся, радуясь маленькой победе.
– Но то же самое относится и к дама, – сказал Джардир.
Глаза Асома расширились самую малость.
– Что?
– Без дама Дар Эверама сорвется в хаос. А потому я не рискну тобой в Ущерб, пока не пойму с чем мы ежемесячно сталкиваемся. С новой луной можешь присоединиться к жене и матери в подземном дворце.
Джайан подавил смешок, но недостаточно удачно, чтобы не услыхал брат.

«Осторожнее, муж мой, – подумала Инэвера, наблюдая за пикировкой Ахмана с Асомом. – Он все-таки твой сын, и у него есть гордость».
К счастью, взаимное сверление взглядами пресеклось шумом в дверях. В зал прорвался одинокий шарум. Он был измучен, черные одежды – в грязи, и от него воняло. Инэвера учуяла это через все помещение.
Воин упер копье в пол и пал на одно колено перед Троном черепов:
– Шар’дама ка, я принес срочное донесение от твоей первой дочери, святой Аманвах.
Ахман кивнул:
– Гилан асу Фахкин, если не путаю? Тебя послали на север охранять караван госпожи Лиши. Что случилось? Живы и здоровы ли моя дочь и суженая?
«Суженая».
Даже сейчас слово ужалило Инэверу.
– У обеих все было благополучно, когда я их покидал, Избавитель, – ответил воин, – но между ними произошел… раздор.
– Что за раздор? – нетерпеливо спросил Ахман.
Гилан мотнул головой:
– Я не знаю, но, думаю, все изложено в письме святой дочери. – Он поднял маленький свиток, запечатанный воском.
Ахман кивнул и подал Шанджату знак взять письмо. Шанджат был кай Гилана, но тем не менее воин вскочил на ноги и отпрянул.
– Что это значит? – спросил Ахман.
– Святая дочь взяла с меня клятву, шар’дама ка, отдать письмо лично вам в руки и никак иначе, – ответил Гилан.
Ахман поманил его к себе. Гилан взбежал по ступеням и снова упал на колено, едва достиг цели. Когда Ахман брал письмо, он опустил глаза. Заговорил тихо – так, что услышали только Ахман с Инэверой.
– Я скажу устно, Избавитель. По ее собственному признанию, госпожа Лиша отравила меня, чтобы не дать до тебя добраться.
– Блеф, – отрезал Ахман.
Молодой шарум покачал головой:
– Прости, Избавитель, но нет. Через два дня я начал слабеть. На третий упал с коня и пролежал несколько часов в ожидании смерти.
– Как ты выжил? – спросила Инэвера.
Шарум поклонился ей.
– Наступала ночь, Дамаджах, и я решил, что лучше умереть на когтях алагай, чем лежать в грязи и терять силы от женского яда.
Ахман кивнул:
– У тебя сердце истинного шарума, Гилан асу Фахкин. Что дальше?
– Я еле встал, – ответил Гилан, – но хорошо спрятался и ждал, когда ко мне дерзнет подобраться дурной алагай. Спустя время появился полевой демон, он пытался отследить мой запах. Когда он остановился у моего укрытия, я ударил.
– И стал сильнее, – догадалась Инэвера.
Гилан кивнул:
– На тех, кто убивает тварей Най, нисходит благословение Эверама. Мой конь исчез, и я охотился две ночи, пока не восстановил силы. Я прошу прощения за задержку, но прибыл быстро, как только мог.
Ахман положил руку воину на плечо:
– Я горжусь тобой, Гилан асу Фахкин. Знаю, что твоя доблесть безгранична. Ступай в великий гарем, и пусть дживах’шарум тебя выкупает и ублажит в долгожданном сне.
Воин кивнул и покинул зал так же спешно, как вошел. Ахман распечатал письмо, прочел и передал Инэвере.
– Сожалею, муж мой, – сказала она, когда ознакомилась с содержанием, – но я тебя предупреждала.
– Твои кости в очередной раз оказались правы, – отозвался Ахман. – Я приобрел двух шарум’тинг ночью, а утром лишился воинов Лощины.
– Меня это не радует, любимый, – ответила она, но не вполне честно. – Если в этом есть хоть какое-то утешение, то нельзя лишиться того, чего никогда не имел.
Ахман печально покачал головой:
– Жена моя, это не утешение.

Инэвера отодвинула камень, за которым скрывался очередной тайник Палаты Теней. Там хранилась шкатулка с холодовой меткой, укрепленная начинкой из демоновой кости. Ее поверхность покрывал тонкий слой инея.
Инэвера вынула из нее клочок затвердевшего шелка. Он был драгоценен. Но кости восстановленны, и поверженной госпожой Лишей наконец настало время сделать расклад на северную ведьму.
Шелк был одним из многих носовых платков Инэверы. Этим, в частности, она собрала кровь, пролитую Лишей во время схватки в покоях Инэверы. Она аккуратно вырезала окровавленные фрагменты и бросила в маленькую чашу с дымящейся жидкостью. Когда кровь полностью вымылась, Инэвера полила кости и встряхнула их.
– Всемогущий Эверам, – произнесла она, – дай мне знание о Лише, дочери Эрни из рода Свиток племени Лощины.
Инэвера встряхнула в последний раз. Бросила.
И задохнулась.
«Она твой завен и носит дитя».

Глава 27
Ущерб

Осень 333 П. В. 
Ущерб 

– Как он устроен? – Ахман зачарованно сверлил глазами покрытый электрумом Трон черепов.
Инэвера задернула в тронном зале занавеси, дабы обеспечить ему коронное видение, хотя до захода солнца оставался еще час. От трона во всех направлениях расходились ровные потоки энергии. Середина, теперь подобная миниатюрному солнцу, жарко светилась от концентрированной магии.
– Отныне твой трон излучает… – начала Инэвера.
– …меточное поле, – закончил за нее Джардир. – И даже князья Най не подойдут к моему месту… – он повернулся и проследил за дорожкой магии, проник взглядом сквозь стены легко, как через стекло, – на многие мили.
Картина и правда завораживала. Да, Корона Каджи тоже не подпускает алагай. За последние недели Джардир овладел ее могуществом и научился продлевать защиту намного дальше, чем мог сделать физически. Если он не захочет, ни один алагай не подойдет к нему ближе четверти мили. Он способен защитить войско на поле боя, но это – это! – защитило весь внутренний город и сверх того. Демоны могут ударить по стенам и даже снести их, но ни за что не проникнут дальше.
Он снова посмотрел на Инэверу, его губы изогнулись в улыбке.
– Любимая, я не спрашивал, что он делает. Я спросил, как он устроен.
Аура Инэверы полыхнула изумлением, которое сменилось досадой из-за того, что торжество в честь изготовленного ею чуда не состоится и ей не удастся подразнить его демонстрацией, раскрывая секреты малыми порциями.
«В следующий раз пусть порадуется, – упрекнул себя Джардир. – Таким подарком она заслужила это тысячекратно».
К его удивлению, Инэвера рассмеялась. Не надменным смешком, который рассыпала повсюду, а подлинным смехом, искренним и заразительным. Во всем творении Эверама не существовало звука прекраснее.
– Ты не перестаешь меня поражать, Ахман, – изрекла Инэвера. – Всякий раз, как у меня возникают сомнения, ты напоминаешь, что и правда являешься шар’дама ка.
Джардир мог усомниться, но ее аура налилась гордостью, и он понял, что каждое слово произнесено всерьез. Он погладил ее по щеке и увидел дрожь, что пробежала через ее дух от его прикосновения.
– Я прекрасно понимаю… Дамаджах. – Он склонился, поцеловал ее и почувствовал, как сам вспыхивает от излучаемой ею страсти.
Инэвера могла лгать, когда считала это необходимым, но ее любовь подлинна. Чего еще можно желать мужчине от дживах ка?
Джардир прервал поцелуй, и она отступила на шаг, обуздывая чувства. Он подивился ее самообладанию, следя, как жаркий хаос в ее ауре стремительно остывает и упорядочивается. Сейчас не до того.
– К твоему священному трону добавлен череп князя алагай, что усиливает метки, которые веками украшали черепа шарум ка, принявших мученическую смерть, – объяснила Инэвера. – На трон пошел почти весь электрум…
– Почти? – с улыбкой переспросил Джардир.
Инэвера осклабилась в ответ и показала кости, надежно заключенные в ослепительно-белый металл.
– У тебя свои орудия, а у меня теперь – свои.
Судя по ауре, она одела не только кости, но пусть хранит свои секреты. Она – его Дамаджах, и ей подобает обладать личным могуществом.
– Прав я был, что отдал металл тебе, – заметил Джардир. – Аббан, несомненно, нашел бы ему толковое применение, но никогда не подумал бы ни о чем настолько…
– Бескорыстном? – предположила Инэвера, и он невольно рассмеялся.
– Неприбыльном, – согласился он.
– Я не доверяю хаффиту, муж мой.
– Аббан мне верен так же, как ты.
Инэвера покачала головой:
– Он верен в первую очередь себе, а тебе – во вторую.
– То же самое можно сказать и про тебя, невеста Эверама.
– Служить перво-наперво Создателю – совсем другое дело.
– Да, – согласился Джардир. – И нет. Ни один смертный не может по-настоящему верить другому, любимая. И все же нам придется найти способ, если хотим выиграть Шарак Ка. Ущерб – против нас. Настало время схватиться с тьмой, а не заботиться о нацеленных в спину отравленных клинках.
Инэвера открыла рот, чтобы ответить, но Джардир приложил палец к ее устам:
– Ты – невеста Эверама, жена моя, но и я не чужд веры. Не только в Создателя, но и в Его детей.
– «Верой корзину не сплетешь» – так говаривала моя мать, – заметила Инэвера. – Создатель помогает тем, кто этого заслуживает.
Ее аура назвала его храбрым болваном.
– Создатель помогает, – повторил Джардир. – Неужели ты считаешь, что мы случайно нашли священный металл Каджи за считаные недели до величайшего испытания моего правления? Мы сражаемся с Най не одни, даже если Эверам не убивает алагай собственноручно. И если я призван спасти мир, то обязан верить, что, несмотря на все наши различия, никто не желает отдать его алагай.
Инэвера воздержалась от продолжения спора, но аура показала, что она осталась не убежденной.
– Твоя мать была корзинщицей? – спросил он в попытке сменить тему. – А я думал, дама’тинг.
Аура Инэверы пошла вразнос. В ней светились и потрясение, и страх, и тайна. Достаточно, чтобы породить у него массу вопросов, но мало, чтобы ответить на них. Не то же ли самое испытывает она, когда читает по алагай хора?
– Ты никогда не говоришь о своей семье, – поднажал он, пристально наблюдая.
Аура выдала отчаянный поиск способа уклониться от ответа и переменить тему Распространила запах загнанного в угол зверя, готового скорее бежать, чем драться. Но вот грудь несколько раз мерно поднялась и опала, после чего по ауре прокатилась волна спокойствия.
– Большинство дама’тинг – дочери нашего ордена, – сказала Инэвера. – Некоторых – немногих – призывают кости во время Ханну Паш. Будучи призваны, мы разрываем все связи с близкими, и им неизвестна наша судьба с момента разлуки.
Поразительно. Каждое слово – правда, но в целом аура изобличила ложь.
– Но ты не оборвала.
Инэвера улыбнулась. Заученное отвлечение, пока она дышит и возвращается в состояние безмятежности. Ей интересно, как много он знает и не шпионил ли за ней. Она тщательно подбирала слова и не желала открывать больше, чем хочет.
Джардир утомился от этой игры.
– Хватит прикидываться, дживах.
Его тон оказался резок, и она уцепилась за это, дабы использовать в качестве повода озлиться и уклониться от предмета. Ее брови сошлись в грозовую тучу – прием, которым владела в совершенстве.
Джардир улыбнулся:
– И это тоже прекрати.
Он подошел и обнял ее. Она напряглась и притворно упиралась, когда он привлек ее ближе.
– Ты любишь меня, дживах?
– Конечно, муж мой, – не задумываясь ответила Инэвера.
– И доверяешь мне?
Аура выстрелила остроконечной волной, возникла кратчайшая пауза.
– Да.
Не совсем ложь, но и не правда.
– Я не знаю, что именно ты скрываешь о своей семье, – начал Джардир. – Но вижу, что секрет существует, и это бесчестит меня.
Инэвера отстранилась и собралась заговорить, но он покачал головой:
– После свадьбы между нами образовалось нечто большее, чем союз. Твоя семья стала моей, а моя – твоей. В чем бы ни было дело, я имею право знать.
Инэвера долго смотрела на него, и аура пришла в такой беспорядок, что он не смог угадать ответ. Но потом она вновь успокоилась.
– Мои родители живы, они в Даре Эверама. Для меня они и гордость, и позор, и я боюсь за них, если наше родство откроется. – Она встретилась с ним взглядом и поклонилась. – С моей стороны было ошибкой скрывать это от тебя, любимый. Я прошу прощения.
Джардир кивнул:
– Принято – с одним условием.
Инэвера выгнула бровь.
– Я хочу их увидеть.
– Муж мой, вряд ли это разумно. Они окажутся в опасности…
– Я – шар’дама ка, – возмутился Джардир. – У меня сотни родственников. По-твоему, я не сумею их защитить?
– Ценой того, что лишишь их простой жизни вдали от дворцовых интриг, которой они сейчас наслаждаются?
Джардир рассмеялся:
– Ты можешь внедрить моих племянниц в ряды шарумов, однако не в состоянии придумать, как познакомить меня с родителями подальше от хищных глаз? Нам обоим известно: ты найдешь способ, если захочешь.
Инэвера, по-прежнему настороженная, внимательно посмотрела на него:
– А если не захочу?
Джардир пожал плечами:
– Тогда я пойму, что занимаю в твоей жизни третье место, а не второе после Эверама, как ты утверждаешь.

Когда советники вошли в тронный зал, занавеси остались задернутыми. Несколько масляных ламп давали искусственный свет, и тот сохранил Джардиру коронное видение, пока он рассматривал Джайана и своих двенадцать Дамаджи. Рядом с каждым племенным вождем стоял его, Джардира, сын, а с Ашаном – племянник. Всем было по пятнадцать лет, за исключением восемнадцатилетних Асома и Асукаджи. Не совсем мальчишки, но и не мужчины, все еще в белых бидо най’дама с полоской белой материи, переброшенной через плечо.
Он видел по их аурам, что Дамаджи продолжают негодовать на юнцов, которые заменили их собственных наследников. Официально главенство над племенем не наследовалось автоматически, как принято у землепашцев, однако на практике именно так и происходило: все удерживалось в руках братьев, сыновей и племянников Дамаджи.
Более того, он прослеживал узы, которые, как нити, связывали их с ним. Простые шарумы и дама могли искренне верить в божественность Джардира, но Дамаджи выслуживались из страха.
«Если я погибну ночью, – подумал он, – моих сыновей убьют, едва об этом узнают». Быть может, Джайан и удержит белый тюрбан, а Ашан защитит Асукаджи и Асома, но остальные Дамаджи не замедлят истребить его сыновей най’дама. Альэверак не нарушит клятвы не причинять вреда Маджи, но в ней имеется оговорка, о которой обоим известно. Престарелый Дамаджи примет яд, чтобы задачу выполнили его сыновья.
Дамаджи переговаривались между собой, но Джардир громыхнул Копьем, и все замолкли.
– Дамаджи, наступает Ущерб. Алагай Ка и его князьки восстанут нынче, чтобы испытать наш народ на прочность так, как не случалось с самого Возвращения.
В одних он заметил сомнение, в других – страх. Впрочем, большинство сохранило невозмутимость, плод многолетних медитаций.
– Шарумов поведет Джайан. – Он посмотрел на юношу и отследил в его ауре рвение, возбуждение и надежду себя показать.
Ответом стал общий гул. Джардир вторично ударил Копьем.
– Прости нас, Избавитель, – произнес Альэверак. – Джайан преуспел как шарум ка, и мы не хотим проявить неуважения, но разве не шар’дама ка должен возглавить войска в Шарак Ка?
Джардир кивнул:
– Я простою рядом с сыном, сколько смогу, но когда покажутся князья Най, мне понадобится свобода действий.
– А нам где быть? – спросил Асом.
Джардир взглянул на сына и распознал гнев, что бурлил под спокойной личиной.
– В грядущей битве дама будут молить Эверама о милости. Это не мелочь, сын мой. – Он увидел, что Асом ни в грош не поставит молитвы, коль скоро демоны пойдут на штурм стены, но понадеялся, что тому хватит ума не раскрывать своих чувств.
Асом не сдался легко.
– Отец, зачем же дама изучают шарусак?
– А? – удивился Джардир.
– Едва начав постигать азы, я уже отрабатывал шарукин, – ответил Асом. – Я не знаю ни одного дама или шарума, кто выстоит против меня.
Джайан фыркнул:
– Ты похваляешься, потому что ни разу не схватился с настоящим противником. Алагай, знаешь ли, телеснее, чем воздух, по которому ты лупил в Шарик Хора.
Асом откровенно высмеял старшего брата:
– Иди сюда, коли так, о великий истребитель алагай, и мы поглядим!
Джайан зарычал и шагнул вперед.
– Не сметь! – крикнул Джардир и грохнул Копьем.
Всем своим сыновьям он запретил драться между собой, даже на тренировках, и мудрость этого решения никогда не была очевиднее, чем сейчас. По аурам стало ясно, что Джайан и Асом без колебаний убьют друг дружку – лишь бы расчистить путь к Трону черепов.
– Я не позволю моим сыновьям собачиться, как най’шарумы в очереди за кашей!
Асом повернулся к нему и поклонился:
– Как прикажешь, отец, но ты не ответил на мой вопрос. Мне запрещено сражаться с братом. Мне запрещено сражаться с алагай. Ты ликвидировал должность андраха, и стало незачем сражаться с Дамаджи за трон. К чему мне было ежедневно учиться воевать, если я должен праздно смотреть, как по земле шагает Алагай Ка?
Джардир замялся. Правду сказать, не согласиться трудно. Молитвы этой ночью не помогут. Но для его народа Дамаджи и дама не просто святые люди, они еще и мирские вожди. Клирики – мастера шарусака, однако все они, кроме Ашана, ни разу лично не встречались с алагай, и толку от них в предстоящем сражении мало. Но когда в конце концов наступит рассвет, они станут крайне важны для восстановления порядка.
– Твои слова разумны, – признал Джардир, – но Джайан прав в том, что алагай – враги, к которым дама не готовы. А сам ты сказал: Ущерб не то время, чтобы бросать на алагай’шарак необученные войска. – Он понизил голос и обвел Копьем мужчин в белом. – Дама изольют благословения Создателя на сборные силы и отправятся в подземный дворец.
Асом ничем не выдал своих чувств, поклонился и с достоинством выпрямился вновь, но его аура кипела от гнева, а у Джайана – плясала от восторга. Джардир уже пожалел о принятом решении, но дело сделано, и он не мог пойти на попятную, когда восстать готовится вся бездна Най.
– Ступайте! – Он хлопнул в ладоши, и люди потянулись к выходу. – Ашан! – окликнул он, и Дамаджи задержался.
Остальные ушли. Джардир спустился с возвышения, Инэвера следовала на шаг позади.
Ашан находился подле Джардира двадцать пять лет, неизменно поддерживал его, пока тот взбирался по ступеням красийского общества к власти. Дамаджи был женат на его старшей сестре, и в жилах детей текла смешанная кровь. Нет оснований сомневаться в его преданности, но все же Джардир прибегнул к силам Короны, чтобы не только прочесть внешнюю ауру, но и вникнуть в глубины души.
Он узрел в сердце друга, что доверие не поколебалось. Ашан не искал для себя власти и искренне, в отличие от многих Дамаджи, верил, что Джардир – Избавитель, посланный Эверамом для спасения мира. Его удручала судьба Ашии, но он остался фанатически преданным.
– Брат, – Джардир положил руки ему на плечи, – если меня сегодня убьют, ты должен занять Трон черепов.
Аура Ашана изумленно вспыхнула, хотя у Инэверы осталась бесстрастной, – жена ждала продолжения.
– Не колеблись, – внушил Джардир. – Объяви себя андрахом и возьми под стражу Альэверака. Убей остальных Дамаджи, пока не опомнились. – Он сурово посмотрел Ашану в глаза. – Пока не убили моих сыновей.
Ашан кивнул:
– А потом?
– Копье Каджи перейдет к Джайану, но ты сохранишь за собой Корону и Трон, пока Дамаджах не объявит моего преемника.
Аура Ашана побелела от потрясения, но оно сменилось насмешкой, когда он повернулся и всмотрелся в Инэверу, аура которой согрелась от одобрения.
– Ты откажешь в праве первенцу и предоставишь решать судьбу нашего народа женщине?
Джардир кивнул:
– Это она меня выбрала, Ашан. Нам обоим известно, что Джайан еще не достоин и, может, никогда не будет.
– А как же Асом? – настойчиво спросил Ашан. – Я люблю твоего второго сына, как родного, и мы готовили его в андрахи с рождения. Почему же Трон черепов должен занять я, а не он?
– Брат, я заглянул в сердце Асома. Он готов править не больше, чем Джайан, и если воссядет выше брата, улицы зальются кровью. У меня пятьдесят два сына, но большинство еще носит бидо или только-только его сняло. Могут пройти годы, прежде чем станет известен достойнейший.
Он сжал плечи Ашана так, что хрустнули кости. В ауре Дамаджи отразилась боль, но он ее не выдал.
– Ради блага нашего народа ты защитишь мою дживах ка и подчинишься ей, иначе я найду тебя на том свете и мы посчитаемся.
Аура Ашана на секунду похолодела, затем разогрелась решимостью.
– Этого не понадобится, Избавитель. Если ты падешь, все выйдет по твоему слову. – Он поднял взгляд и посмотрел Джардиру в глаза. – Но ты не падай… брат.
Джардир со смехом обнял его:
– Если я паду, то захвачу с собой Алагай Ка.
– На когтях алагай! – взревели воины, и рев долетел до самых Небес.
Джардир с гордостью обвел взглядом войска; Ашан же возглавил Дамаджи в молитвенном обращению к Эвераму, дабы Создатель излил на них милость. Солнце садилось, и хотя до того, как алагай осмелятся выползти на поверхность, еще оставалось время, в тени уже закурилась магия, и чувства Джардира ожили.
Вышколенные и породистые шарумы излучали преданность и уверенность, готовые драться и умирать на когтях алагай в согласии со своими правом и доблестью. Их вера укрепила его – как и знание того, что Инэвера обезопасила внутренний город. Что бы ни произошло, его народ выживет.
С Джайаном и Копьями Избавителя он направил коня к стене внешнего города, где, судя по предсказанию Инэверы, должна завязаться самая жаркая битва. Она не сумела определить участок первого удара, но в многочисленных вероятностях будущего присутствовало одно и то же поле, усеянное трупами. Джардир молился, чтобы они не угодили в ловушку.
Он услышал щелчок бича, обернулся и увидел длинный строй чинов, марширующих к стене. Их были сотни, легко вооруженных и едва защищенных, с мечеными копьями и маленькими щитами, но все держали оружие неуверенно. Все – в кандалах, соединенных длинными, продетыми в железные петли цепями, и страх их был осязаем. Эти люди покорно двигались навстречу смерти, охваченные ужасом перед одиноким путем. Многим даже не хватит отваги сразиться. Они растекутся перед алагай, словно вода по камню.
Джардир придержал своего белого скакуна, другие тоже остановились.
– Кто эти люди?
– Чины, которые хотели уклониться от призыва на алагай’шарак или опозорились в ночи, – ответил Джайан. – Их прикуют, как най’шарумов. Если не хотят сражаться ради чести, пусть бьются за свои жизни.
– Стоять! – крикнул Джардир погонявшим строй шарумам, и люди замерли.
Все взоры обратились к Джардиру, тот легко спрыгнул с коня, чтобы его видели все. И посмотрел на обреченных.
– Ваши рачители лгали вам! – прогремел он, прибегнув к мощи Короны, и его голос разнесся далеко в сумерки. – Еще когда вы кормились от материнских грудей, они твердили, что алагай – это мор, насланный Создателем за грехи человечества! Говорили, что вы заслуживаете этого, что у вас нет выбора, кроме как сжиматься, прятаться и ждать прощения и искупления!
Он всмотрелся в них, позволил взглянуть в свои глаза.
– Но Эверам любит своих детей и не проклял бы нас столь жестоко. Да, алагай – чума, но посланная Най, врагом, и никакого искупления не будет тем, кто ежится и увиливает! Оно уготовано мужам, которые примут бой, сразятся с детьми Най на Его Ала так же, как Эверам борется с Нею на небе!
Месяц назад он счел бы бессмысленным говорить с такими людьми, но сейчас читал в их сердцах и знал, что они устали проклинать себя за алагай; устали слушать, что потеря крова и близких есть наказание, которое они сами на себя навлекли. Они хотели уверовать, но его народ обошелся с ними не лучше, чем демоны, и лишил присутствия духа. Они отдадут что угодно – лишь бы снова почувствовать себя людьми.
– Вы видели, как мой народ сражается с алагай, – продолжил Джардир. – Вы знаете, что это возможно. Да, мои люди обучены, но главное – у них есть отвага. Отвага рождается не от копий, а от понимания того, что они борются не только за себя. Они сражаются за жен и матерей, сестер, дочерей и сыновей-младенцев. За стариков и больных.
Он обвел строй землепашцев Копьем.
– На вас оковы, потому как мои воины не верят в вас. Они считают, что вы не постоите даже за себя, и собираются приковать вас на пути у алагай. – Он показал на стену внутреннего города. – Но за этими стенами находятся не только наши женщины и дети! Я оказал покровительство всем, кто не может воевать, даже землепашцам! Они живут в тесноте, но в безопасности, пока мы удерживаем стены.
Он уловил перемену в людских сердцах и уцепился за нее, воздел Копье и обратился к его мощи, чтобы оно ярко засияло магией.
– Я выступаю в ночь сразиться за ваш народ! О том же прошу и вас, но если у вас нет мужества, вы мне сегодня не нужны.
Он наставил Копье на середину строя, оно разожглось еще пуще, и люди в ужасе прянули в стороны, открыли участок цепи. Джардир начертил острием метку, с кончика сорвался шар белой энергии и разорвал звенья.
– Стойте или бегите, – прокричал он, – но помните: вы мужчины, а не собаки!
Страх и сомнение в душах людей сменились благоговением, и многие упали на колени. Шанджат, что сидел на черном коне, воздел копье:
– Избавитель!
Другие шарумы подхватили это, за ними – коленопреклоненные чины, а мигом позже и остальные. С каждым выкриком они вздымали копья, и их голоса уносились далеко в ночь.
– Вот голоса мужчин! – громыхнул Джардир. – Прислужники Най услышат вас и задрожат от страха!
Он впрыгнул в седло, пришпорил коня и устремился к стене, сопровождаемый Копьями Избавителя и сотнями ревущих чинов.

– Прокляни меня Эверам, – пробормотал Керан с многослойной стены, откуда наблюдал за маршем шарумов. – Наступил Ущерб, а я стою здесь, бесполезный.
– Чепуха, – отозвался Аббан. – Избавителю нужно, чтобы его кузницы и стеклодувни охранялись, – иначе как вооружаться после Ущерба? Да и битва, глядишь, тут завяжется.
Керан покачал головой:
– Ты хорошо укрылся, хаффит. Это место не имеет никакого тактического значения, и алагай незачем штурмовать твои стены. А они, – постучал он копьем, – прочнее, чем во внутреннем городе. Мастеровые Избавителя в безопасности.
Он произнес «мастеровые» так, будто не мог избавиться от гадкого привкуса.
– Сам же заявил, что не готовы ни люди, ни ты, – напомнил Аббан. – А с новой ногой ты и двух недель не отходил.
– Люди еще не вошли в полную силу, но не я, – возразил Керан. – Но мы с моей сотней все-таки лучше, чем девять десятых воинов там, снаружи.
– С твоей  сотней?
Керан посмотрел на него, и Аббан вспомнил, как круто обходился тот с ним в шарадже. Он терпеливо выждал и насладился легким кивком Керана.
– С сотней Аббана.
Аббан кивнул и в последний раз взглянул со стены, после чего предоставил наставнику командовать, а сам похромал в надежный подземный дворец, который разрастался под приземистым зданием в центре его вотчины.

Инэвера нашла Асома и Асукаджи в их личных покоях в подземном дворце Ахмана. Они играли с маленьким сыном Асома – Каджи.
– В чем дело, мама? – Асом пронзил ее взглядом, когда вошла она, а следом – Ашия. – Мало мне унижений?
Инэвера печально посмотрела на сына.
Восемнадцать лет назад кости, омытые в родильной крови, поведали ей: «Честолюбие – единственное, что превосходит его возможности». Сообщение говорило о будущей силе, но также являлось предупреждением.
– Во время боя мы с твоей женой, сын мой, будем обходить стены, – сообщила она. – Приглашаю тебя пойти с нами.
Асом насторожился, будто почуяв ловушку:
– Разве отец не приказал женам и дама’тинг оставаться в подземном дворце?
Инэвера пожала плечами:
– Возможно, но кто посмеет нас остановить?
– Я, например, – сказал Асом.
Инэвера кивнула:
– Или можешь пойти со мной… ради моей безопасности. Отец наверняка тебя простит.
Асом повернулся к Асукаджи.
– Только ты, сын мой, – уточнила Инэвера.
Мужчины глянули на нее с вновь вспыхнувшим недоверием.
– Ахман не расторг твой брак, Асом. По крайней мере, пока. Когда в ночи восстанет Алагай Ка, я пойду в обществе сына и невестки. – Она посмотрела на Асукаджи и крошку Каджи. – Не сомневаюсь, что мой племянник защитит моего внука, как родного.
Асом чуть потемнел лицом, но Асукаджи тронул его за руку.
– Все в порядке, кузен. Ступай. – Его голос упал до шепота, но Инэвера, чувства которой обострились от магии, расслышала все. – Я сберегу нашего сына до твоего возвращения.
Он поцеловал Асома так нежно, что сердце у Инэверы защемило, но за спиной шевельнулась Ашия и напомнила, что в треугольнике есть третья сторона.
Она посмотрела на внука. «А в середине – несчастный Каджи».
В молчании отправились они к стене внутреннего города. Инэвера оделась в непрозрачный белый шелк, сильно похожий на ее былое одеяние дама’тинг, но капюшон откинула, а покрывало просвечивало, как паутина. Во лбу разогрелись меченые золотые монеты, надела она и другие ювелирные изделия, и не все служили украшениями. В одежду электрумной нитью были вшиты метки невидимости. Достояние госпожи Лиши, похищенное из плаща-невидимки Ахмана, – даже зная, что Трон черепов не подпустит алагай к стене, Инэвера не могла отрицать, что в открытой ночи с ними спокойнее.
Манвах сказала: «Забери ее силу и сделай своей», – Инэвера в очередной раз поблагодарила мать за науку. Глупо отказываться от такой магии из презрения к источнику.
Но даже под защитой одежды и Трона черепов, Инэвера чувствовала себя в безопасности, в первую очередь благодаря присутствию Ашии. Энкидо сказал, что, будь она его дочерью, он бы не гордился ее боевыми навыками больше.
«Рождена для шарусака», – признали его ловкие пальцы.
За правым плечом у Ашии висело короткое копье и небольшой колчан стрел. В левой руке, к которой крепился круглый щит, она держала короткий лук. Все оружие оплетено меченым золотом и лентами хора. Броня под черной одеждой представляла собой небьющееся меченое стекло, подогнанное под женские формы, вместо того чтобы скрыть их. Асом взирал на жену с непроницаемым лицом.
Шарумы-мехндинги в сторожке у ворот забеспокоились при виде приближающейся троицы. Через секунду ей заступил дорогу кай’шарум. Он низко поклонился:
– Прошу извинить, Дамаджах, но…
Асом ринулся вперед, не успел тот выпрямиться; захватил его подбородок и одновременно выполнил бросок. Послышался звучный щелчок, и человек ударился оземь – мертвый.
– Есть еще желающие помешать Дамаджах?
Шарумы повалились на колени и уткнулись лбами в булыжную мостовую. Секундой позже наставник, закутанный в красное покрывало, с поклоном встал и проводил прибывших к стене.
Племя Мехндинг было третьим по величине из двенадцати красийских племен и играло немалую роль в сооружении военных машин и дальнобойных орудий, что держало его членов в стороне от рукопашных боев, в которых участвовали другие шарумы. Мехндинги – скорее механики и метчики, нежели воины, но охраняли стены внутреннего и внешнего городов с бдительностью и хладнокровием натасканных убийц.
Дар Эверама стоял на холме, и внутренний город располагался на вершине. Высшей точкой являлся дворец Ахмана, но даже с нижней стены внутреннего города открывался отличный вид на поля и угодья. С заходом солнца по всей местности зажглись меточные огни; взметнулись отзеркаленные костры, дабы шарумы разглядели врага.
И опасения подтвердились: врагов появились сонмы. Трон черепов защитил значительную часть пространства за стенами, однако в непомеченных проплешинах внешнего города над отрядами заграждения возвысились тяжеловесные скальные демоны – и оказались они больше всего, что доводилось видеть Инэвере. У ног их, заполняя открытые участки, замелькали чешуя и брызги пламени – это восстали полевые и огненные демоны.
Кай’шарум-мехндинг подал сигнал к атаке. Зоркие корректировщики, вооруженные линзами дальнего видения на треногах, выкрикнули координаты, после чего расчеты скорпионов и пращей отрегулировали натяжение и открыли огонь. Огромные жала взвились по дуге, их могучие метки взорвали даже броню скальных демонов. Пращевики, благоразумно воздерживались от снабжения последних боеприпасами, кучно стреляли небольшими мечеными камнями, которые расшвыривали демонов сотнями мелких магических разрывов.
Они нанесли тяжелый урон – как и отряды мехндингов-лучников, которые прикрыли пехоту. Алагай истошно визжали, и люди получили кратковременное преимущество.
Но вот скальники принялись копать, не заботясь о меньших демонах, которых небрежно отшвырнули. У нескольких из брони торчали здоровенные скорпионовы жала, но ни один не погиб. Они быстро зарылись в землю и сделались недосягаемыми для стрельбы, как ни спешили с перезарядкой пращевики и скорпионщики.
Расчеты возобновили обстрел, десятками уничтожали мелких демонов, однако вскоре вылез первый скальный с солидным булыжником. Стрелы посыпались на него дождем, но причинили вреда не больше, чем мошкара, а демон размахнулся лапищей и швырнул камень в ближайший меченый столб, тем самым вырубив часть сети. Полевые демоны незамедлительно рванулись в брешь, перемещаясь с устрашающей скоростью. Шарумы сомкнули щиты, но этого не хватило, чтобы ее прикрыть. Одни демоны пали на них и разорвали в клочья, другие кружили вокруг, некоторые атаковали фланги, однако еще больше беспрепятственно прорвалось в ночь, чтобы выслеживать неосторожных. Со щитов сыпалась огневая слюна, и всюду занимались костерки, которые в дальнейшем разгорались сами по себе.
Скальник вновь занялся раскопками, а несколько его собратьев поднялись с собственными булыжниками.
Инэвера никогда не видела битвы такого размаха. Шарумы держались молодцом, но даже ей стало ясно, что алагай действуют с необычной смекалкой, наносят удары в неожиданных местах и неуклонно ослабляют меточную сеть внешнего города, медленно подбираются по холму к стенам внутреннего. Войти не смогут, но запросто снесут стены и учинят в городе разгром. Пожары и обрушения убьют народу не меньше, чем когти алагай.
Шарумы же сражались за свою жизнь. Время от времени скальные демоны попадали булыжниками в скопления воинов, рассеивали их достаточно надолго, чтобы в прорехи устремились полевые и огненные демоны. Большинство людей было в доспехах, однако те мало помогали против камней и огненных плевков. В небе над сетью закружили воздушные демоны с камнями в задних лапах. Они оказались не такими меткими, как скальные, но созданный ими хаос причинил больше вреда, чем снаряды.
Коль скоро начался ближний бой, засевшие на стене мехндинги уже не могли рисковать и стрелять по демонам мелким, а потому сосредоточились на скальных. Стоило одному вылезти с камнем, как его угощали жалами и мечеными камнями из скорпионов и пращей. Нескольких исполинов убили на месте, а еще больше скальников промахнулось по своим целям.
Но одному гиганту с огромным валуном удалось подобраться к городским воротам и распахнуть их настежь. Это не привело бы к вторжению демонов, но погубило бы много воинов при сторожке и поселило страх в сердцах тех, кому надлежало быть храбрыми. Из толстого панциря выползня торчали стрелы, но он целеустремленно топал со своей ношей.
– Борода Эверама!.. – выдохнул Асом.
Инэвера не обратила внимания на реплику, извлекла из одежд тоненькую кость предплечья мозгового демона, которого умертвил Ахман. Одетая в электрум, та ярко светилась в меточном видении. Инэвера навела ее на камень, ловко поиграла пальцами на метках в участке захвата. Распаковала тепловые и ударные метки, после чего нанесла по камню удар.
Заклинание, что полетело в цель, было похоже на северную бабочку, но вызвало взрыв, который осветил ночь и опалил лица зрителей, а камень превратился в облако пыли.
Потрясенные взоры обратились к Инэвере, которая теперь прицелилась хора в самого скального демона. Еще одна шипящая вспышка – и взрыв швырнул тварь на землю, так что стрелы, уже застрявшие в броне, протолкнулись в беззащитную плоть. Демон грохнулся на спину, грудь его задымилась, и он больше не встал.
– Мама… – начал Асом, но взглянул на нее и умолк.
Инэвера улыбнулась. Ее честолюбивому сыну полезно напомнить, что она располагает силой, которой следует бояться. Ашия и мехндинги пребывали в таком же благоговейном ошеломлении, что тоже неплохо.
Снаружи, на поле брани, воины воодушевились увиденным и удвоили усилия, чтобы сдержать демонов в тот самый миг, когда пришло подкрепление.
Но последовала реакция и со стороны алагай. С неба спикировало звено воздушных демонов, устремилось непосредственно к Инэвере, и каждый – с увесистым камнем в когтях. Впрочем, лук Ашии был наготове. Она сбила одного, как разжиревшего гуся. Остальных сняли лучники-мехндинги, но не раньше, чем те сбросили груз камней. Инэверу швырнуло на бастион, когда один грохнулся по соседству. Обломки посыпались дождем, но Асом никуда не делся, накрыл ее собой и принял основной удар.
Когда все кончилось, половина его лица оказалась в крови, а рука, как отметила Инэвера, сломана – вывернута под невозможным углом. Она потянулась к нему, но сын плавно встал на ноги. Здоровой рукою взялся за запястье больной, выправил конечность и предоставил ей безвольно висеть. Боль, без сомнения, была дикой, однако Асом сохранил выдержку и ничем не выдал ее, протянул Инэвере здоровую руку и помог подняться.
– Ничего такого, мама, что не может подождать. – Он указал подбородком за стену. – У тебя есть заботы посерьезнее.
Инэвера приняла руку, но вскочила, не нагружая ее. Посмотрела в ту самую сторону, и у нее расширились глаза. Во внешнем городе шел отчаянный бой, а за внешней стеной и того пуще, но все это лишь отвлекающие маневры.
Со своего места Инэвера увидела то, чего не видно Ахману, хотя даже ее настолько поглотило сражение, что она рисковала все пропустить и опоздать. Вдали от города огненные демоны аккуратно выжигали буйную пшеницу, сооружали метки размером с поля. Скоро символы оживут и дадут алагай чудовищное преимущество.
Увидел это и Асом.
– Они настоящие пособники Най, крадут у нас продовольствие и используют его для усиления темной магии. У нас нет выбора, кроме как выжечь поля целиком и уничтожить сеть меток.
– Возможно, – отозвалась Инэвера и вспомнила свое пророчество. Она перевела взгляд на Ашию. – Надо сообщить твоему дяде.
Кай’шарум’тинг без колебаний спрыгнула со стены и перевела силу удара от приземления в компактный кувырок, после чего вскочила на ноги. Затем помчалась по холму во внешний город и быстро затерялась во тьме.
Асом посмотрел на мать:
– Мало того что ты подставила Избавителя и привела ее на стену – теперь еще и отправила мою дживах в открытую ночь? Если она не достанется алагай, то уж отец непременно убьет за неподчинение.
– Тебе-то что? – осведомилась Инэвера. – Умрет она в ночи или будет казнена за неподчинение – твои-то ведь проблемы разрешатся?
– Я просил развода, а не смерти, – возразил Асом.
– Ты не получишь ни того ни другого, сын мой. Никакой демон не тронет ее, и ты плохо знаешь отца. Его главный долг – Шарак Ка. Донесение Ашии может стать переломным, решающим для победы. Он поблагодарит ее за службу и забудет обо всем до завершения Ущерба, а потом назначит символическое взыскание, за которым последует публичное чествование. И впредь, на Ущерб, шарум’тинг уже не будут заточаться в Подземном городе.
– Как ты и задумала, – подхватил Асом.
В его тоне не было горечи, однако она ее уловила.
– Что тебе важнее – победить в Шарак Ка или оставить под каблуком жену? – спросила Инэвера. – Если захочешь, героизм твоей дживах укрепит и твое могущество. Я знаю, ты не питаешь к ней тех же чувств, что к Асукаджи, но она сестра твоего возлюбленного, мать твоего сына, и ты обрек себя ею перед Эверамом. Такие узы связывают честного человека не менее крепко, чем любовь.
Асом, казалось, изготовился возразить, но потом отказался и погрузился в раздумья. Инэвера дотронулась до его здоровой руки:
– Великий муж не боится, что жена украдет его славу, Асом. Он опирается на нее, чтобы вознестись еще выше.

Глава 28
Ранняя жатва

Осень 333 П. В. 
Ущерб 

Алагай собрались за городскими стенами ордой – и испугались даже самые отважные шарумы. Тысячи демонов – полевых и огненных, скальных и лесных. Ночное небо кишело воздушными, которые истошно кричали, кружа.
Скальник, от поступи коего дрожала земля, дотопал до дерева. Выдернул тридцатифутовый ствол с корнями и без труда очистил его от лишних ветвей. С этой дубиной и в окружении оравы полевых демонов он устремился к ближайшему меченому столбу. Скорпионщики прицелились и выстрелили, но даже с такого расстояния им пришлось выпустить много огромных жал, чтобы свалить одного-единственного скальника. Они стреляли без остановки, иначе демон разломал бы столб, а на подходе – еще десятки исполинов.
Джардир поднял Копье, нарисовал в воздухе тепловую метку. Дерево вспыхнуло в лапах демона, и ошарашенная тварь его бросила.
– Сомкнуть щиты и вперед! – гаркнул Джардир, усилив голос посредством Короны. – Бить по моей команде! Мы пробьемся к скальным демонам и поразим их!
Образовалась линия сблокированных щитов, их метки ярко зажглись, потеснили алагай.
– Бейте! – призвал Джардир, когда демоны сбились в такую кучу, что промахнуться нельзя.
Шарумы дружно отступили на шаг и разомкнули щиты достаточно, чтобы погрузить меченое оружие в напирающую орду Каждый удар сопровождался вспышкой магии и тугими струями ихора, но вышколенные воины не задержались посмаковать его, снова сомкнули щиты и перли вперед, пока Джардир не дал команду атаковать вторично. Вторая шеренга добивала тех демонов, по которым потопталась первая.
Первым серьезным препятствием явилась стая лесных демонов, подоспевшая с огромными дубинами. Это, конечно, не цельные стволы, с какими ходили скальники, но размером больше людей; к тому же обычное дерево делало то, чего не могли добиться когти алагай, – разбивало щиты и расшвыривало воинов.
Джардир, покуда демоны не воспользовались брешами, сосредоточился и простер действие Короны за людской строй, резко остановил демонов. Он вскинул Копье, начертил в воздухе тепловые метки и поджег лесных, после чего рванул вперед и наступал, раскидывая мелких алагай, пока не добрался до скальника. Втянул защитное поле, взмыл на десять футов в прыжке и вонзил демону в грудь Копье Каджи. Магия наполнила Копье и запульсировала в руке, напитала Джардира энергией.
Он оттолкнулся ногами от падающего демона и приземлился на чистый участок в двадцати шагах. Демоны ринулись к нему со всех сторон, но атаки разбились о меточное поле, а сам Джардир принялся безнаказанно их разить. Несколько тварей пало под ударами Копья, но столько же издохло от начерченных в воздухе меток. Огненные демоны разлетелись вдребезги, когда он заморозил в их чревах огненную слюну, а обезумевшие лесные бегали, объятые пламенем. Полевых же ударные метки расшвыривали по полдюжины за раз.
И все-таки они наступали и не уменьшались в числе. Теперь на нем сосредоточились все демоны, что находились на поле брани. Он снова простер действие Короны дальше, теснил их, чтобы воссоединиться с войском, однако в итоге лишь стал заметнее для скального демона, который запустил в него тяжеленным камнем.
Джардир отскочил в сторону, но все равно получил удар другим, брошенным сверху. Он перекатился, Копья не выпускал – привлекал его магию для исцеления. Ему не дали передохнуть, камни с дыню величиной посыпались градом.
Но как бы они резво ни падали, Джардир оказался проворнее и уворачивался от них, как от лениво плавающих мыльных пузырей. Пока он лавировал под камнепадом, скальные и лесные демоны атаковали с земли, швыряли в него все, что могли удержать в когтях: камни, деревья, метнули даже нескольких его воинов. Воздушные демоны, отбитые защитным полем, валились на землю, где его люди стремительно умерщвляли их, пока твари не очухались. Один ветряк затормозил на границе защитного поля и заревел на него, исторгнув из зубастого клюва стреловидную молнию.
Энергия с оглушительным грохотом пронзила меточное заграждение и устремилась к Джардиру, но тот отлично знал, что такое энергия, и не убоялся. Выставил поперек Копье и поглотил ее. Оружие обожгло руку, но он метнул его обратно в тварь и сшиб ее, окутанную вспышкой, с небес.
Он чувствовал себя переполненным мощью, неудержимым и тем не менее осознал, что его медленно отрезают от войска и окружают. Скальные демоны посылали в него все большие снаряды, и рано или поздно какой-нибудь попадет в цель.
«Я превратил себя в мишень», – сообразил Джардир.
Он подтянул к себе защитное поле, набросил капюшон и завернулся в плащ-невидимку Лиши, после чего быстро отошел на несколько ярдов в сторону. Для его воинов ничто не изменилось, но в ауре алагай возникло замешательство. По их мнению, он просто исчез.
Джардир спокойно приблизился к шарумам, что восстановили строй, тогда как воины воспользовались преимуществом и ударили по растерянным, ищущим его алагай.
– Дядя! – раздался крик.
К нему бежала Ашия.
Племянница была закутана в черное одеяние шарумов, но он узнал ее по ауре в темноте отчетливее, чем мог бы в лицо. На нее бросился полевой демон, но она поймала его на щит и отшвырнула, не замедляя бега. Огненный заступил ей путь и харкнул огнем, однако она плавно взяла правее и пронзила тварь, которая уже прикрыла глаза, чтобы вновь разродиться плевком.
Затем ей преградила дорогу пара лесных демонов. Ашия, уже заряженная магией, только прибавила скорость и краем щита полоснула по суставам их длинных веретенообразных конечностей, лишив неприятеля равновесия и способности нападать. Неопытному глазу ее движения предстали бы давно заученными и обыденными, но Джардир видел, что она пробует это и то, применяет шарусак дама’тинг в поиске уязвимых точек. Наконец нашла одну на бедре и относительно слабым ударом вывела конечность демона из строя. И только после этого нанесла смертельный удар копьем.
Развернулась и встретила атаку второго лесного демона и, когда тот замахнулся когтями, отбросила его в сторону небрежным ударом щита в извитую подмышечную впадину. Демон споткнулся, и она хладнокровно двинулась на него. Ее аура подтвердила то, что Джардир уже знал: Ашия глубоко уверена в своей способности убить, когда захочет, и пользовалась возможностью получше изучить врага.
Демоны же были не совсем одинаковы. Каждый сформирован своим предпочтительным ареалом охоты, а Эверамов Ала обширен и многообразен. Во время схватки со вторым лесным демоном у нее ушло два удара на поиски аналогичной уязвимой точки, но через секунду она отключила ему ногу. Подшила информацию к делу, быстро прикончила выползня и в два огромных прыжка покрыла расстояние между собой и Джардиром.
Джардир посуровел. Гордость за дочь возлюбленной сестры Аймисандры была неимоверна. Он считал ее воином не хуже, чем завены-мужчины, но на самом деле она значительно превзошла как их, так и родного отца. Следить за ее грациозными и точными движениями – такими уверенными и собранными – все равно что читать поэму.
Но, несмотря на всю гордость Джардира, неподчинение его воли и выход в ночь – неприемлемы. Здесь, ясно, не обошлось без Инэверы, но столь открыто игнорировать его приказы он не позволит даже Дамаджах. Ему придется превратить Ашию в наглядный пример, и несчастная окажется между молотом и наковальней.
Он больно схватил ее за руку, когда она добежала, и простер защитное действие Короны ровно настолько, чтобы окутать ее, но – он на это надеялся – не насторожить князей алагай, которые и сейчас выискивали его глазами трутней.
– Девочка, ты ослушалась моего приказа – нарываешься и молишь сорвать с тебя новенькие черные одежды?
– Прости меня, дядя. – Ашия упала на колено и обнажила шею. – Дамаджах приказала мне сообщить, что алагай выжигают в посевах великие метки и создают сеть.
По спине Джардира пробежал озноб при виде сгущающейся вдали магии. Он понял, зачем алагай сеть. Демоны сооружают метки, чтобы отгонять людей. Если им удастся окружить Дар Эверама кольцом, они убьют всех в городе. От этого Трон черепов не защитит.
– Что-нибудь еще передает? – спросил он.
– Нет, – ответила Ашия. – Но когда мой достопочтенный муж сказал, что единственный способ остановить их – спалить урожай, Дамаджах предположила, что возможен и другой выход.
Джардир кивнул. Как мог он забыть слова, которые обдумывал денно и нощно после предсказания Инэверы?
«Избавитель должен выступить в ночь один и атаковать центр паутины, а если нет, мы все погибнем, когда придут Алагай Ка и его князьки».
Он посмотрел на племянницу. Она взяла и доложила, что жена и сын тоже ослушались его воли, но теперь это не важно.
– Передай Дамаджах, что я понимаю и пойду путем, приуготовленным мне Эверамом. – Ашия поклонилась и собралась отбыть, но он снова поймал ее за руку. – Я горжусь тобой, племянница.
Аура Ашии, до сей поры вымуштрованная и невозмутимая, расцвела теплом. Джардир привлек племянницу к себе, потом отстранил и заглянул в глаза:
– Помни, мне придется тебя наказать за непослушание.
Тепла в ее ауре ничуть не убавилось, когда она поклонилась в последний раз и повернулась, готовая возвратиться в ночь. И только тогда ее отрешенность восстановилась, как плащ, который Ашия набросила перед уходом в бой.
Джардир разделся до белого бидо, обнажил меченую плоть. В придачу к этому на нем остались только простые сандалии, Корона и плащ Лиши. В руках не было ничего, кроме Копья Каджи.
Он оглянулся на Джайана, выделил ауру сына из толпы воинов быстрее, чем его белый тюрбан. Помолился:
«Эверам дарует тебе право показать себя достойным, сын мой».
В ночном ветре шелестел шепот, и Джардир – сам не зная как – понял, что это переговариваются князья демонов, общаются между собой при помощи магии вместо обычных слов. Он не понимал смысла, но сориентировался по ближайшему и последовал за ним в ночь. Воины загалдели и попытались отправиться с ним, но демоны, что расступились перед Джардиром под действием Короны, быстро сомкнулись заново позади.
Довольно скоро он различил потоки магии, текущей к пшеничным нивам. Демоны патрулировали местность, но проходили мимо и не замечали его; он же крался среди посевов к границе меток князей алагай. Высокая пшеница резко кончилась, и перед ним раскинулся выжженный, светящийся магией ала.
Джардир подивился точности линий. Огненные демоны могли сжечь все, что угодно, но их магическое пламя вызывало вполне натуральные пожары. То, что горение распространялось лишь в одну сторону и замирало так же внезапно, как начиналось, выдавало участие других магических сил.
Метка отталкивала его. Сперва это воспринималось как ходьба против сильного ветра, затем – как плавание на глубине. Когда он дошел до края, препятствие стало плотным, как стена из толстого стекла. Энергия соскальзывала с кончиков пальцев, но Джардир принял жгучую боль, попробовав магию.
Когда наконец понял ее, сосредоточился, Корона на нем разогрелась. Он сунул руку в метку, и магия расступилась, как недавно – колосья пшеницы.
Зов, что звучал в ночном ветре, не прекращался, и Джардир открыто пошел вдоль тяжей демоновой паутины. Он плотно окутал себя энергией и выглядел не более чем легкой зыбью в меточной структуре – камешком в быстрой реке.
Он прошагал какое-то время, пока не обнаружил противника. Мозговой демон даже не глядел в его сторону, все внимание врага заняло пламя, которым огненные выжигали борозду в пшенице. Демон чертил в воздухе метки, четкими линиями распределял огонь. Рядом скользил его телохранитель – бесформенный сгусток, покрытый гладкой чешуей и горячий от магии.
Аура демона ярко светилась силой, напоминала солнце, а двигался он беспечно, уверенный в своей безопасности. И Джардиру стало ясно почему. Магия оплела эту тварь, защитила от вражеских глаз, но, судя по всему, не от коронного видения. Джардир доверился Лишиному плащу и направился к выползню.
Когда подошел на расстояние удара, хамелеон встрепенулся, а мозговой демон повернулся к нему, но слишком поздно. Джардир с силой ударил Копьем и пронзил его черное сердце.
Энергия вырвалась, как Джардиру не снилось. Он уже убивал могучих демонов и привык к пьянящему ощущению, когда магия бежит по Копью, наполняет древко и перекачивается в тело, делает его сильнее, быстрее. Излечивает раны, обостряет чувства и стирает прожитые годы, как ржавчину со стали.
Но прежний опыт был глотком воды по сравнению с потоком, который хлынул через него сейчас, грозя утопить в магии.
Князь подземников издал смертный вопль, его боль отразилась в корчах и вое хамелеона и всех демонов в округе. Демон потянулся к нему, его когти на веретенообразных лапах были остры как бритвы, хотя и не длиннее ухоженных ногтей наложницы.
Джардир зарычал и послал в него по Копью сгусток притекшей магии. Она разбежалась по демону как молния, потрясла его так, что раскрошились сжатые зубы. Тело дымилось и воняло; Джардир выдернул Копье, размахнулся и полоснул по тощей шее режущей кромкой острия.
Как только голова мозгового демона ударилась об ала, твари более мелкие разом издохли, но хамелеон умирал дольше, дико визжал, а его тело пузырилось и менялось, принимало очертания то знакомые, то памятные только по кошмарным снам.
Продолжая купаться в энергии, Джардир навел на него Копье и начертил метку, которая швырнула тварь обратно в Най. Когда рассеялся дым, наземь шлепнулись ошметки желеобразной плоти.
В тишине, которая последовала, Джардир стоял молча и напряженно прислушивался, но зов других князей смолк.
Почувствовали смерть брата и бежали с поля.
Джардир нагнулся, подхватил тело князя алагай, перекинул через плечо. Подобрал коническую голову. Имея достаточно электрума, он либо удвоит радиус действия Трона черепов, либо построит второй, который возьмет с собой для завоевания севера.
Но сначала – ранняя жатва.

– Отец, я не вижу смысла, – сказал Джайан в предрассветные часы, когда Джардир созвал двор и изложил план. – Нам надо восстановить укрепления и выспаться перед новой ночью, а не…
– Молчи и слушай, – осадил его Джардир. – Алагай не могут побить нас на поле брани, а центральный город обезопасила твоя мать. Замысел мозговых демонов соорудить великие метки в пшеничных полях провалился, и они уже не займутся этим, побоятся обнаружить себя и подвергнуться той же участи, что их собрат.
– Значит, мы победили, – брякнул Джайан.
– Не будь глупцом, – подал голос Асом. – Чтобы убить нас, алагай незачем лезть на копья и метки. Достаточно сжечь посевы.
– А потому мы не оставим им ничего для сожжения, – согласился Ашан. – Сожнем все. Даже незрелое зерно.
– Это работа для женщин, хаффитов и чинов, которые хоронились за стенами, пока мужчины стояли за них в ночи! – вспылил Джайан.
– Работа для всех нас, – поправил Джардир. – Если каждый мужчина, женщина и ребенок в Даре Эверама, начиная от горделивейшего дама и заканчивая последним калекой-чином, потрудятся внаклонку от рассвета до заката, то мы соберем всего-навсего…
– Двадцать два процента, – подсказал Аббан.
– …двадцать два процента урожая до наступления ночи и начала пожаров, – закончил Джардир. – Крайне важно участие всех. И даже те, кто считает себя выше подобного труда, отправятся на поля.
Альэверак положил руку на плечо Джайана:
– Сын Ахмана, минувшей ночью ты воздал великие почести белому тюрбану. Отнесись и к этому с пониманием. Разве сам Каджи не начинал со сбора фруктов и не был докой по части персиков?
Джайан покосился на руку, и аура вспыхнула гневом в ответ на скрытое оскорбление. Однако Альэверак и раньше его унижал, и Джайану хватило ума проглотить обиду.
«Это начало мудрости, сын мой», – подумал Джардир.

– Будь осторожнее, Избавитель, – произнес Хасик, когда они приблизились к группе фермеров-чинов, – они вооружены.
Джардир оценил огромные сельскохозяйственные орудия, которые держали эти люди, и не стал отрицать, что в умелых руках они могут стать неплохим оружием, но опасности не уловил. Чины, похоже, были в ужасе от его явления.
– Ты слишком много беспокоишься, Хасик, – попенял он тому. – Если меня способен убить жалким орудием чин, на что мне надеяться против Алагай Ка?
Он направился к людям, и те, как ожидалось, попадали на колени и неуклюже вжались лицами в грязь – жалкое подражание подобающему приветствию.
– Встаньте, братья, – сказал Джардир и поклонился в ответ. – Работа у нас есть, а времени на церемонии – нет. – Он протянул руку и взял инструмент. – Как это называется?
– Так это, ваш-светлость, коса, – ответил один, уже в годах, но еще крепкий.
Джардир кивнул. Он слышал это слово.
– Покажешь, как ею пользоваться?
– Изволите желать покосить? – спросил тот, обалдев совершенно.
Сосед хлопнул его по спине.
– Делай, как тебе говорят, дурак! – шепнул он.
Фермер кивнул, взял косу и показал, как держать на прямых руках, – его руки оказались крепкими и мускулистыми; он зачеркал лезвием близко к земле, убирал колосья пучок за пучком.
– Хорошая вещь, и удары дельные, – похвалил Джардир. – Ты стал бы отличным воином, если бы выбрал эту стезю.
– Благодарствую, ваш-светлость, – поклонился фермер.
– Но так слишком медленно, – продолжил Джардир, – а времени в обрез. Отойди-ка, будь добр, в сторонку.
Он разделся до пояса, оставил только Корону Каджи и Копье за спиной. Держал косу лезвием позади себя, присел на корточки и призвал магию, которая наполнила его силой и скоростью ста человек.
После бросился вперед и побежал по полю, скашивая колосья. Обутые в сандалии ноги в устойчивом ритме несли его по мягкому распаханному ала, и в считаные секунды он очутился на дальнем краю, откуда начал новый забег. Колосья еще падали, а он уже резал те, что стояли за ними.
Солнце не успело подняться над горизонтом, когда Джардир остановился и оглядел скошенное поле. Инэвера нашла на базаре корзинщика, который прислал целую подводу своих изделий, и лично возглавила уборку пшеницы, таскала полные корзины и командовала женщинами и детьми, будто занималась этим всю жизнь.
Она была прекрасна в утреннем свете – почти скромна в непрозрачных холщовых портках и тугом, бордовом с золотой каймой жилете. Хаффиты и чины взирали на нее с благоговением и все усерднее гнули спины при виде ее трудов.
Джардир посмотрел вдаль, где дама и шарумы работали бок о бок с низшими кастами. Воодушевляющая картина – ростки единства, о котором мечтал Каджи; общее дело, которое позволит человечеству отбросить алагай и выиграть Шарак Ка.
Он помолился, чтобы этого хватило.
– …Полное уничтожение яблоневых рощ мехндингов, – отчитывался Аббан, – и свыше двухсот акров пастбищных земель.
Джардир восседал на Троне черепов, его одежда и кожа, испачканные жирным пеплом, источали смрад. Ожоги уже зажили, но он с тяжелым сердцем внимал секретному утреннему докладу Аббана, с которым тот прибыл после третьей ночи Ущерба.
Его страхи подтвердились на вторую же. Князья алагай опасались встречи с ним на поле боя после крушения первоначальных планов, а потому постановили уморить его народ голодом.
Многочисленные реки и ручьи в плодородных землях стали природным заслоном против огня, а сам он водил своих воинов истреблять огненных демонов и тушить пожары всюду, где те возникали, но даже его силы не безграничны, и опустошение вышло катастрофическое. Джардир потерял счет убыткам, а Аббан оглашал список за списком.
И сейчас взялся за следующий:
– Потери на землях кревахов составили…
Джардиру показалось, что он выскочит из кожи, если еще секунду посидит и послушает. Он резко встал, сошел по ступеням и принялся мерить шагами тронный зал.
– Скажи мне одно, хаффит, – буркнул он. – Насколько все плохо?
Аббан пожал плечами:
– Если убытков больше не будет, твой народ выживет, Избавитель. – Он встретился с Джардиром взглядом. – Но если они продолжатся, месяц за месяцем, до того, как сойдет зимний снег, половина населения Дара Эверама поляжет замертво, и это при условии, что алагай не шевельнут и когтем.
Джардир взялся за голову.
– Впрочем, у тебя есть два преимущества, – продолжил Аббан.
Джардир посмотрел на него:
– Преимущества?
– Сейчас твой народ считает тебя истинным сыном Эверама. Даже чины вышептывают твое имя с благоговением и распространяют истории о том, как ты денно и нощно стараешься их защитить. Работа с ними в полях стала мастерским ходом.
– Я сделал это не для завоевания душ, – заметил Джардир.
– Не имеет значения, зачем ты это сделал, друг мой, – возразил Аббан. – После этого жеста и трупа князя алагай, пронесенного перед Дамаджи, за тобой пойдут и красийцы, и землепашцы.
– Куда?
– Да как же, на Лактон, – улыбнулся Аббан. – Урожай на полях чинов к востоку от Дара Эверама еще созревает.

Приближался рассвет, и принц-консорт ждал в пещере. Тьмы на поверхности еще хватало, чтобы ослепить скот, а мелкие трутни могли охотиться еще часами, но для принца подземников, который привык к кромешной тьме мозгового двора, небо светлело с тревожной скоростью.
Он ждал целенаправленно и до последнего момента намеревался призвать остальных лишь на исходе заключительной ночи Ущерба. Они будут вынуждены материализоваться вне пещеры и слабеть на подходе от света. Консорт окружил пещеру и щель в ее задней части могучими метками, сгустил тянувшуюся из Недр магию и гарантировал, что никто другой ее не Втянет.
Двое из шести мозговиков, которых он привел с собой на поверхность, уже мертвы, и вот умора – самые сильные, однако он счел разумным принять все меры предосторожности перед встречей с таким количеством собратьев и так далеко от сферы влияния королевы.
Избавиться от двух возможных соперников неплохо, но не стоило неудовольствия королевы, столь близкой к кладке. По сравнению с ним, остальные четверо выглядели героями, ибо сражались и истощали силы врага, тогда как его замыслы провалились. Приобретенные ими опыт и престиж вполне позволят занять место погибших соперников.
Когда четверка подоспела, он хорошенько Втянул из выходного отверстия, вобрал столько энергии, сколько смог удержать. Он не стал ее скрывать – пусть видят и боятся. Его хамелеоны сгрудились вокруг, зато перевертыши соперников остались вне пещеры, повинуясь простому запрету.
«Дневная звезда близко, брат», – помыслил один демон.
«Нам следует вернуться ко двору и доложить королеве», – согласился другой.
«Сначала мне», – прошипел консорт.
«Мы отчитались перед тобой», – возразил князь, направленный на север. Он был сильнее и старше. С момента выхода на поверхность его воля значительно возросла. Он хорошо скрывал ауру, но консорт распознал напряжение.
Повинуясь мысленному приказу, один хамелеон выбросил щупальце, схватил князя за горло и подтянул ближе. Консорт не шелохнулся, но собрался с силами. Если они ударят сообща, то сейчас.
Но остальные застыли. Они ненавидели консорта, быть может, больше, чем дневную звезду, но точно так же относились и друг к другу, и без гарантии победы никто не хотел рисковать жизнью.
Консорт ласково погладил князя по шишковатому черепу.
«Ты отчитался, но рассказал не все. Считаешь меня глупцом?»
Молодой мозговик дернулся, но куда ему тягаться с хамелеоном. Его череп запульсировал в попытке взять трутня под контроль, но консорт уступал волей одной королеве. Хамелеон сжал горло князя, и тот прекратил попытки вырваться.
«Что случилось ночью, когда умер твой брат?» – спросил консорт.
«Мы захватили объединителя», – признался князь, и его спутники зашипели. Принцы, посланные на юг, напряглись при его словах, и черепа их запульсировали: беседа.
«Тогда почему твой брат скончался, а объединитель продолжает убивать трутней и привлекать к себе на службу людей?» – осведомился консорт.
«Мы прошлись по сознанию, чтобы познать его силы, – помыслил князь, – но он сбежал и не попал к тебе, как мы хотели».
«Снова ложь?» – спросил консорт. Лишенные век глаза князя расширились, но он не успел воспротивиться, хамелеон мазнул когтем и вскрыл его череп. Консорт сунулся внутрь, вырывал клочья сознания и пожирал их, а остальные смотрели с ужасом и завистью, что смешались в их аурах.
Консорт ел, и воспоминания вкупе с волей князя переходили к нему; он моментально узнал все, что было изъято из сознания объединителя. Консорта чуть не переполнили блаженство и мощь. За минувшие тысячелетия он много раз пировал, поглощая сознания соплеменников, и неизменно испытывал головокружение от притока энергии. Снаружи выли и распадались хамелеоны князя.
Консорт посмотрел на второго князя, что принял участие в обмане. Тот стоял, обмерший от страха, и, без сомнения, гадал, разделит ли участь собрата.
«Ступай», – приказал консорт, и князь не стал испытывать судьбу, попятился, спешно покинул пещеру и утек в Недра, прихватив с собой хамелеона.
Два оставшихся князя неподвижно стояли и наблюдали, как консорт переваривает воспоминания их брата. Один облизнул зубы, глядя на расколотый череп.
Консорт был потрясен, когда узнал, что объединитель украл у него столько энергии, пожирая трутней. Он и понятия не имел, что скот с поверхности способен накапливать в телах магию Недр и может научиться Втягивать. Это казалось столь же невозможным, как философские дебаты в исполнении скального трутня, но факт оставался фактом.
И сейчас он знал ответ на вопрос, который выманил их на поверхность. Боевые метки похоронены в южных песках.
«Северный объединитель похитил толику нашей силы, но мне теперь известны его способности, – обратился он мысленно к другим. – Нет ничего такого, что мог бы он, а мы – нет. Нужно лишь приготовить правильную приманку, чтобы согнать его с великих меток».
«Такого глупого сознания не бывает», – подумал один князь.
«Этому дури не занимать, – заверил его консорт. – Он и близко не развит так, как считает, да еще привел нас к источнику своего взлета».
Он послал умозрительный образ затерянного города покойного объединителя.
«В следующем цикле мы отправимся туда и перетрем в порошок каждый камень, – помыслил консорт. – Я лично испражнюсь на труп объединителя, который доставил нам столько хлопот».
Мозговики выразили согласие, и консорт посмотрел им в глаза, дозволил увидеть себя во всей полноте власти.
«Откройтесь мне», – приказал он. При мозговом дворе он бы не осмелился на такое, но эти князья отлично знали, что больше не увидят двора, если ослушаются, и подобная участь куда лучше, чем предоставить свои сознания в пищу. Как один, они убрали барьеры и позволили консорту впитать их воспоминания о трех последних ночах.
Они находились на связи с их братом, когда появился наследник в проклятой Короне и вонзил в грудь князя свое злое Копье.
Консорт испытал озноб страха, пережив это событие. Северянин могуч, но не сильнее слабейшего из князьков. Наследник же совершил то, чего он боялся пуще всего, – выпустил на волю всю мощь артефактов.
Он стал таким же охотником на мозговиков, как высохший труп в пустыне.
Сколько братьев и предков консорта пало от рук того, первого? Еще не родилась и королева, но консорт уже жил. Он был юн и слаб; выжил больше везением, чем смекалкой, но навсегда запомнил ужас, который пропитал атмосферу мозгового двора.
Консорт кивком отпустил князей на поверхность, собрал своих хамелеонов и на потоках магии устремился в Недра.
Наследника нужно поскорее убить, пока он не основал династию.

Глава 29
Евнух

Осень 333 П. В. 

– Я использовал князя алагай и счел это правильным, – сообщил Ахман и указал на подножие трона.
Шторы тронного зала плотно задернули, и помещение освещалось масляными лампами, дабы он мог продемонстрировать укрепленную у подножия луковичную голову князя демонов. Он приказал Аббану прислать каменщиков, чтобы навсегда замуровать окна.
Советники поочередно вперили взоры в огромные, выпуклые черные глаза врага, и каждый скрыл за принужденной насмешкой отвращение. Демон далеко не так велик, зубаст и когтист, как его сородичи, но потусторонний взгляд леденил кровь. Вытянутая коническая голова, рудиментарные рога и почти благородные черты принадлежали не безмозглому убийце – мыслителю. Планировщику.
Не в первый раз Аббан возблагодарил Эверама за то, что является увечным хаффитом и не допущен в ночь.
Он поудобнее перехватил костыль с ложем-верблюдом и внимал речи своего друга, которую они столь тщательно подготовили вдвоем. Хотя он часто стоял на возвышении, откуда мог советовать господину, оба согласились, что при объявлении данного указа Аббану лучше остаться внизу, чтобы никто не заподозрил его участия. Ахман все равно своего добьется, но духовенство подчинится гораздо быстрее, если сочтет, что планы исходят от шар’дама ка, а не от бесхребетного хаффита.
«Они считают меня бесхребетным, но будут плясать под мою дудку как куклы». Ахман говорил, и Аббан почтительно потупил глаза, однако он давно научился многое видеть периферическим зрением.
– Но мы не должны успокаиваться, – продолжил Ахман. – Возвращение сынов Алагай Ка означает начало Шарак Ка, а Шарак Ка не выиграть, не завершив Шарак Сан. Алагай не в силах прорваться за наши укрепления, но могут крушить их, могут сжигать поля и убивать скот, пока мы не станем слишком слабыми для войны, и в это же время на нас ополчатся землепашцы. Для победы в обеих войнах нам придется и далее расширяться, ставить северные города под Закон Эведжана один за другим, рекрутировать их мужчин и конфисковать припасы.
Дамаджи Альэверак кивнул:
– Дневную войну необходимо выиграть, а мы все больше размягчаемся в Даре Эверама.
– Согласен, – подхватил Ашан.
Он считался советником, но всем известно, что это марионетка Ахмана. Альэверак же старейший и самый почитаемый Дамаджи – единственный, кто сразился с Ахманом за Трон черепов и мог рассказать об этом, оставленный жить. Старого клирика уважали все, и его слова имели колоссальный вес.
Именно поэтому Ахман заранее встретился с обоими и приказал Альэвераку выступить первым, а Ашану – вторым.
Ахман ударил древком Копья в пол:
– Через два месяца мы атакуем Лактон.
Аббан, подыгрывая, сдвинул брови и поджал губы.
– Ты хмуришься, хаффит, – заметил Ахман. – Сомневаешься в разумности моего плана?
Все взгляды обратились к Аббану, и он прикинулся, будто под ними сник. Не приходилось сомневаться, что все присутствующие молятся: пусть брякнет глупость и лишится расположения шар’дама ка.
Аббан не мог не признать, что это не шутки. Он отлично понимал: стоит ему прилюдно выпасть из милости Ахмана и каждый в этом зале, не говоря о Дамаджах, немедленно попытается подчинить его или убить.
– Мудрость Избавителя превосходит мою. – Аббан добавил в голос каплю плаксивой униженности. – Но войска твои слишком разрежены и разбросаны, ибо удерживают уже завоеванную землю. Цена…
– Отец, не слушай трусливых речей хаффита, пожирателя свинины! – вмешался Джайан. – Он и против нападения на Дар Эверама возражал!
Дамаджи глухо загудели, согласно закивали.
«„Хаффит, пожиратель свинины“ – это масло масленое, тупица», – подумал Аббан. «Хаффит» буквально и означал «свиноед», поскольку Эведжах запрещал употреблять в пищу свинину, а бедные хаффиты зачастую не могли позволить себе ничего другого. Губы Ахмана едва уловимо дрогнули: он сдерживал улыбку. Никто из присутствующих даже не представлял, чего себя лишает. Свиньи – вкуснейшие животные, а под запрет угодили исключительно потому, что три тысячи лет назад сводный брат Каджи начинил ядом и подал Избавителю молочного поросенка. Легендарная сила Каджи не дала ему умереть, но он – скорее всего, негодуя на то, что много часов просидел на горшке, – объявил свиней нечистыми и отказал бессчетным грядущим поколениям глупцов в сладком и нежном мясе.
Рот наполнился слюной. Вечером он вкусит именно поросенка, а после жены прольют его семя каким-нибудь способом из тех, что духовенство полагает запретными.
Он посмотрел на Джайана, ничуть не удивленный рвением в глазах молодого шарум ка. Мальчишка немногим отличается от животного, уделяет слишком много внимания захвату и грабежу и слишком мало – правлению. Убивать людей куда легче алагай, а мягкотелых землепашцев – и вовсе проще простого. Легкие победы для пополнения скудного перечня достижений.
Он подавил желание покачать головой. Первородство по капризу судьбы вручило Джайану всю власть и все возможности, о каких только можно мечтать, и все, до чего он додумался, – это огромный дворец да многогранное тщеславие – пища для его лизоблюдов.
Асом и Асукаджи держались бесстрастно, но у них имелся собственный язык – продуманная смесь летучих взглядов, жестов и поз, которую любовники, без сомнения, изобрели на подушках; она позволяла им беспрепятственно и втайне от всех разворачивать беседы.
Аббан наблюдал за ними месяцами, однако расшифровал только часть кода, но сейчас довольно точно догадывался о содержании разговора. Неучастие в войне, на которую отправятся отец и брат, имело свои плюсы и минусы. В отсутствие Избавителя совет возглавляет Ашан, а правят совместно Дамаджи и Дамаджах. Слава достается героям, ушедшим на поле брани, зато у Асома в это время появляется масса возможностей укрепить власть.
– А ты что скажешь, Асом? – осведомился Джардир.
Асом чуть поклонился в сторону брата:
– Я согласен, отец. Пора нанести удар. Тревоги хаффита небеспочвенны, но это мелочи среди общего великого замысла Эверама. Из-за алагай ты потерял значительную часть урожая, и убытки будут расти. Захват новых земель позволит смягчить удар.
Ахман повернулся к оставшимся десяти Дамаджи, и Аббан изучил их, пока они смотрели на трон. Мужи построились в строгом согласии с числом шарумов в племенах, невзирая на то что разница часто оказывалась ничтожной. Порядок слегка обновлялся каждые несколько месяцев.
За Ашаном и Альэвераком шел Энкаджи из племени Мехндинг. Дамаджи с годами разжирел – после того, как лишился надежды на Трон черепов. Ахман не забыл попытки Энкаджи утаить от него Корону Каджи, но Аббан не винил Дамаджи. Он бы и сам не отдал такую вещь даром. Энкаджи выжил, поскольку действовал в унисон с Ашаном и Альэвераком – по крайней мере, при дворе.
– Дневная война – прерогатива шар’дама ка, – сказал Энкаджи. – Кто мы такие, чтобы усомниться?
Он оглядел соседей, Дамаджи из племен Кревах и Нанджи. Дамаджи-дозорные даже днем носили ночные покрывала, скрывали личность от всех, кроме вождей своих племен и Избавителя.
Те, как обычно, поклонились и промолчали.
Других Дамаджи Аббан едва удостоил взгляда. После урока, преподанного Ичаху и Кезану, остальные стали еще раболепнее Энкаджи. Только Кэвера из племени Шарах посмотрел Ахману в глаза и заговорил:
– Я не хочу возвести хулы, Избавитель, на твой мудрый план, но мое племя никак не может выделить людей для нового похода и в то же время удерживать завоеванное.
– Так сидите в тылу! – гавкнул Чузен, представитель шунджинов. – Нам больше достанется!
Кое-кто из Дамаджи прыснул, но под жестким взглядом Ахмана все поникли.
– Я шарах по крови и браку – молвил Ахман. – Я также Шунджин и всякое прочее племя. Оскорбляя в моем присутствии друг друга, вы оскорбляете меня.
Асом погладил рукоять «хвоста алагай», а Дамаджи Чузен побледнел. Он упал на колени и прижал к полу лоб:
– Прошу прощения, Избавитель. Я не хотел проявить неуважения.
– Это хорошо, – кивнул Ахман. – Когда шарахи выступят в поход за землями озерного народа, ты выделишь людей для охраны их владений в Даре Эверама.
Аббан едва не расхохотался, глядя, как исказилось лицо Чузена. Каждый воин, которого он оставит в тылу, означает меньшую добычу для клана, следовательно, Дамаджи Фашин из племени Халвас запросто обойдет его у Трона черепов. Он глянул на Фашина: Дамаджи откровенно улыбался, хотя ему хватило ума промолчать.
Мысли Аббана переключились на другие материи, а Ахман перешел к деталям плана – по крайней мере, к тем, что им нужно знать. Самое главное – точное время и место удара – будет оглашено позднее, при гарантии, что никакой глупец не выболтает планов.
Он рассмотрел Трон черепов и не понял, зачем понадобилось покрывать его электрумом. Это казалось немыслимым расточительством.
Аббан, как и велели, отдал Дамаджах весь электрум, что поступил с прииска. Он думал, что металл исчезнет и его используют для чего-то секретного или хотя бы вернут в виде доспехов для Ахмана. Вместо этого в него облекли трон – бессмысленная показуха.
Или нет? Украдкой он глянул на Дамаджах. Этой женщине не свойственно пустое щегольство. Она, понятно, перещеголяет кого угодно, но обязательно со смыслом.
Не важно. Аббан доставил металл, но не поленился найти еще, начал с прииска, в котором обнаружил сплав Ренник – серебряного с золотыми жилами, где ежегодно открывалось немного электрума. Аббан купил рудник через посредника, а его агенты шастали по всему Дару Эверама и скупали электрумные украшения и монеты. Он уже накопил значительное количество драгоценного металла, пустил его, в частности, на потайной клинок в костыле и отделку оружия и доспехов самых доверенных ха’шарумов.
Вскоре аудиенция завершилась. Ахман ушел первым, за ним быстро последовали Джайан, Асом и Дамаджи. Аббан собрался пойти следом.
– Аббан, – окликнула Дамаджах, и он замер.
Хасик затворил огромные двери, встал перед ними со скрещенными руками и перекрыл отход.
Аббан повернулся. Инэвера спустилась с возвышения для Трона черепов, и он быстро отвел взгляд от гипнотически качающихся бедер, сосредоточился на очах.
«У тебя самого есть жены-красавицы, – напомнил он себе. – А эта не скрывает своих статей, но глазеть на них – слишком дорого».
– Дамаджах, – поклонился он. – Чем может услужить тебе презренный хаффит?
Инэвера подошла вплотную. Слишком близко, чтобы их подслушал Хасик, но позади нее маячила Шанвах. Кай’шарум’тинг была такой же смертельно опасной, как свирепый телохранитель Ахмана.
– Как идут дела у твоих металлургов? – спросила Инэвера. – Продвинулись? Последняя партия сплава была бесценна.
Аббан пожал плечами:
– Сплавлять металлы довольно легко, но установление нужных пропорций требует времени. Пожары на Ала могли породить примеси, которых мы не предвидели.
– Нам нужно больше, – заявила Инэвера.
– Я вижу. Трон требует огромного количества металла. Чем займешься дальше – ступенями?
– Чем я займусь, хаффит, тебя не касается, – ответила Инэвера безмятежно, но с ноткой предостережения.
– Как скажешь, Дамаджах, – поклонился Аббан. – Не касается меня и то, что ты делаешь со своими евнухами, хотя городская стража поведала мне, что троих из них нашли мертвыми. Их выбросило на берег реки.
Он улыбнулся и понял, что зашел чересчур далеко.
По знаку Инэверы вмешалась Шанвах. Удар оказался настолько стремителен, что почти незаметен, но лицо Аббана пронзила боль, и он упал навзничь.
Схватившись за нос, Аббан поразился скорости, с которой рука залилась кровью. Он вытащил из жилетного кармана платок, но и тот быстро промок насквозь.
– Шар’дама ка сказал, что убьет любого, кто тронет меня.
– Шарум’тинг не «любой», а «любая», хаффит, – улыбнулась Инэвера. Ее пухлые губы изогнулись под прозрачным покрывалом, она махнула на дверь. – Но, так или иначе, хромай отсюда и передай Ахману, что ты оскорбил меня и я велела Шанвах тебя ударить. Посмотрим, что он сделает.
Аббан не шелохнулся, и она вырвала у него платок, задержала окровавленную тряпицу перед глазами:
– Это ничто по сравнению с тем, что случится, если надерзишь мне снова.
Аббан сглотнул, а она и женщина-воин направились в ее личную опочивальню. Дамаджи он не боялся, но первая жена Ахмана – совершенно другое дело. План превратить Лишу Свиток в ее соперницу провалился, и теперь он нажил врага, которого не пожелал бы никому.
Когда за женщинами закрылись двери покоев, Хасик издал гадкий смешок:
– Что, хаффит, поубавилось прыти?
Аббан холодно посмотрел на него:
– Отворяй, собака, иначе скажу Ахману, что расквашенный нос – это твоя работа.
Хасика перекосило от ярости, и Аббану полегчало. Он спрятал улыбку, а великан-воин распахнул дверь. Скоро Хасик явится взыскать за дерзость дань, но на сей раз Аббан будет ждать его с нетерпением.

«Мои металлурги предприняли очередную попытку воссоздать священный металл, – написал Аббан Ахману позднее. – Пришли в конце дня крепкого вестника, которому доверяешь, за грузом для Дамаджах».
И Ахман, как часто бывало, послал Хасика.
Приближение воина заметили, когда дочь Аббана Сильвах работала одна перед шатром на Новом базаре. Близился комендантский час, и базар почти опустел, большинство шатров и лавок закрылось на ночь. Аббан увидел в крохотную дырочку как Хасик вошел. Сильвах молода, красива и умна, хорошая рукодельница. Перед ней открывалось блестящее будущее, и Аббан ее безмерно любил. Хасик знал об этом, когда изнасиловал. Причем до самой Сильвах ему не было дела. Главное – ранить Аббана.
При виде Хасика девушка задохнулась. Бросилась за прилавок, пробежала по короткому коридору и скрылась за полотняным пологом. Хасик последовал за ней, как кот за мышью; ловко перепрыгнул через прилавок и нырнул за полог сразу после нее.
Аббан услышал, как стукнула дверь, и досчитал до десяти, после чего неторопливо отправился следом. Прошло много лет, а нога так и болела, и он не счел нужным ее нагружать.
Когда он вошел в комнату и захлопнул тяжелую дверь, Хасик еще боролся. Шатер примыкал к большому складу, куда ненароком и угодил Хасик. Два ха’шарума из шарахов ждали его с полыми шестами для ловли алагай. Шесты оказались вдвое длиннее рук Хасика, внутри проходили крученые стальные тросы и выходили наружу в виде петель, и эти петли туго стянули ему горло. Хасик вцепился в них с обеих сторон, чтобы не дать затянуть туже, но бороться с опытными воинами-шарахами бесполезно. Когда он тянул, они толкали и вдобавок все время усиливали натяжение. Аббан с удовольствием смотрел, как Хасик слабел и наконец с багровеющим лицом упал на колени.
Подошла Сильвах, и Аббан обнял ее за талию:
– Ах, Хасик, до чего хорошо, что ты заглянул! Полагаю, ты помнишь мою дочь Сильвах? Прошлой весной ты лишил ее девственности. Я пообещал ей место в первом ряду, когда настанет час полюбоваться на то, что я сделаю с тобой в ответ.
Сильвах осталась незамужней, и ей не пришлось поднимать покрывало, чтобы плюнуть шаруму в лицо. Хасик рванулся к ней, но шарахи быстро придержали его, чуть не задушили и снова повергли на колени. Аббан поднял руку, и вперед выступил ха’шарум, который до сей поры скрывался в тени. Нанджи славились пыточным мастерством, и этот коротышка не был исключением. Он двигался с легкой грацией, безмолвный как смерть, – разве что тенькнул острым кривым клинком, когда извлекал его. У Хасика выкатились глаза, но он не мог протестовать, ему перекрыли воздух.
Коротышка поразмыслил.
– Будет проще, если положить его на спину. – Он говорил глухо и тихо, почти шептал. – И хорошенько придержать за руки и ноги.
Аббан кивнул и громко хлопнул в ладоши. Шарахи провернули шесты, опрокинули Хасика навзничь, а двери распахнулись, и в помещение вошла толпа женщин в черном – жены и дочери Аббана. На многих были брачные покрывала; другие, как Сильвах, оставались с открытыми лицами. За минувшие годы далеко не одна из них пала жертвой внимания Хасика.
Четыре женщины принесли собственные шесты для ловли алагай и немедля заарканили ступни и кисти Хасика, затем затянули петли. Шарум был славен силой, что ведома только воину, который регулярно заряжается магией от истребленных алагай, однако на стороне женщин оказался численный перевес и рычаги, а потому его скрутили быстро даже без помощи шарахов. Ха’шарумы ослабили петли, чтобы все насладились воплями и безумными беспомощными корчами Хасика. Нанджи рассек его шаровары.
Женщины дружно расхохотались, когда обнажился вялый член. Усмехнулся и Аббан, он знал, что присутствие женщин тысячекратно усиливает боль и унижение Хасика.
– И этой жалкой штуковины боятся мои женщины, когда ты приходишь в шатер?
– У псов, отец, тоже маленькие члены, – возразила Сильвах. – Это не значит, что мне охота такого отведать.
Аббан не спорил.
– Дочь дело говорит, – сказал он Хасику и кивнул нанджи. – Отрежь его.
Хасик взвыл, снова дернулся, но это не помогло – женщины держали крепко.
– Я аджин’пал Избавителя! Тебе это с рук не сойдет, хаффит!
– Скажи ему, Свистун! – рассмеялся Аббан.
Насмешливое прозвище Хасик получил, когда Керан выбил ему в шарадже зуб за то, что обозвал Аббана сыном пожирателя свинины.
– Сообщи всему миру, что хаффит отсек твое достоинство, а дальше слушай смешки за спиной!
– Я убью тебя! – проревел Хасик.
Аббан покачал головой:
– Я важнее для Избавителя, Хасик, чем ты. – И показал на троих ха’шарумов. – В своей мудрости он выделил воинов для моей охраны. И для защиты чести моих женщин, – добавил с улыбкой.
Хасик снова открыл рот, но Аббан подал знак, и шарахи лишили его воздуха.
– Время беседы истекло, мой старый друг. В шарадже нас учили принимать боль. Надеюсь, ты усвоил уроки лучше, чем я.
Нанджи – искусный, как дама’тинг, – сработал быстро. Туго перевязал стебель вместе с мошонкой, отрезал их, бросил на блюдо и вставил металлическую трубку для отвода мочи, после чего умело зашил рану. Закончив, он поднял блюдо:
– А с этим что делать, хозяин?
Аббан посмотрел на Сильвах.
– Собак сегодня еще не кормили, отец, – заметила та.
Аббан кивнул:
– Прихвати сестер и позаботься, чтобы собакам было что пожевать.
Девушка взяла блюдо и пошла к выходу; женщины бросили шесты и последовали за ней, они смеялись и дружески переговаривались.
– Я упрошу их сохранить тайну, друг мой, – сказал Аббан, – но ты же знаешь, каковы эти бабы. Поделишься с одной – глядь, а уже знают все. Очень скоро ни одна женщина на базаре не убоится Хасика, мужчину с женской щелью между ногами.
Он бросил воину на живот тяжелый кожаный мешок, чем вызвал болезненный стон.
– Отнеси это Дамаджах по пути во дворец.

Джардир спустился за Инэверой по витой лестнице, которая вела из личных покоев в подземный дворец. Ему ни разу не понадобилось там побывать, поскольку в ночи он не прятался вот уже четверть века, и он исполнился умеренного любопытства по мере схождения. Их путь освещался меточным светом, но Джардиру хватало коронного видения. Он обнаружил дозорных-евнухов, что таились во тьме, так же легко, как в солнечный день. Их ауры были чисты и выдавали предельную верность его жене. И это радовало. Ее безопасность – прежде всего.
Она провела его через извивистые туннели, недавно высеченные в скале, и мимо нескольких дверей, оставила позади даже стражей. Наконец они прибыли в каморку, где на подушках чаевничали мужчина и женщина.
Инэвера плотно прикрыла дверь, и пара быстро поднялась на ноги. Женщина выглядела как заурядная даль’тинг, закутанная в черное, за исключением глаз и кистей. Мужчина, одетый в бурое платье хаффита, тяжело оперся на трость, когда вставал. Его аура резко обрывалась на середине ноги.
«Калека», – отметил Джардир. Не было нужды спрашивать, кто это такие. Ауры рассказали ему все, но он предоставил Инэвере соблюсти церемонии.
– Достопочтенный муж, – сказала она, – позволь представить моего отца, Касаада асу Касаад ам’Дамадж ам’Каджи, и его дживах ка – мою мать Манвах.
Джардир отвесил низкий поклон:
– Мать, отец. Для меня честь наконец-то с вами познакомиться.
Чета поклонилась в ответ.
– Честь для нас, Избавитель, – ответила Манвах.
– Матери незачем закрывать лицо в обществе мужа и детей, – заметил Джардир.
Манвах кивнула, отбросила капюшон, сняла покрывало. Джардир улыбнулся – увидел в ее лице много знакомых, любимых черт.
– Теперь мне ясно, от кого досталась Дамаджах ее легендарная красота.
Манвах вежливо потупилась, но слова, хотя и искренние, не тронули ее. Аура оставалась колючей, сосредоточенной. Джардир уловил ее гордость за дочь и ответное уважение Инэверы, но в комнате царила неловкость. Она колыхалась в аурах жены и ее родителей. Клубок противоречивых чувств: гнев, страх, стыд, любовь, которые удваивались и учетверялись в себе, и в центре каждого – Касаад.
Он присмотрелся к тестю-хаффиту, проник в его ауру глубже. Тело мужчины покрывали шрамы, что изобличали воина, однако колено пострадало не от зубов и когтей алагай. Рана ровная – хирургическая.
– Ты был шарумом, – предположил он, – но потерял ногу не в бою. – Эти слова породили острую волну, предоставили новые сведения. – Ты лишился черного за преступление. Ногу отрезали в наказание.
– Откуда ты… – начала Инэвера.
Джардир перевел на нее взгляд и продолжил читать по волнам эмоций, которые связывала ее с отцом.
– Жена и дочь давно бы тебя простили, но не смеют. – Он снова посмотрел на Касаада. – Что же это за непростительное деяние?
В аурах Инэверы и Манвах отразился испуг, но Касааду было хуже: он побледнел в свете меток и по лицу заструился пот. Навалившись на трость, он опустился на колени со всем возможным достоинством, положил ладони на пол и уперся лбом в толстый ковер.
– Избавитель, я ударил мою дочь-дама’тинг и убил старшего сына за то, что он стал пуш’тингом, – признался он. – Я считал себя правым, защитником закона Каджи, хотя сам нарушал его пьянством и поведением, которое обесчестило мою семью гораздо больше, чем сын. Соли был храбрым шарумом и отправил в бездну множество алагай. А я был трусом, напивался в Лабиринте и прятался на нижних уровнях, где алагай появляются редко.
Он поднял мокрые от слез глаза и повернулся к Инэвере:
– Дочь имела право убить меня за мои преступления, но сочла большим наказанием сохранить мне жизнь позорную и без конечности, которой я ее ударил.
Джардир кивнул, посмотрел на Инэверу и ее мать. Лицо Манвах, как и мужнино, было залито слезами. Глаза Инэвера оставались сухими, но боль, что промелькнула в ауре, стала не менее красноречивой. Рана зияла слишком давно.
Он снова посмотрел на Касаада.
– Милость Эверама безгранична, Касаад, сын Касаада. Непростительных преступлений не бывает. Я вижу, в сердце ты осознал и оплакал свои действия, а потеря сына со временем покарала тебя суровее, чем утрата ноги и чести, вместе взятых. Ты больше не сворачивал с пути Эверама. Если желаешь, я верну тебе черные одежды, и ты сможешь умереть достойно.
Касаад печально взглянул на жену с дочерью и покачал головой:
– Я думал, Избавитель, что жить хаффитом позорно, да только, правду сказать, никогда раньше не был так счастлив и не видел пути Эверама столь ясно. Я увечен и не смогу послужить тебе в Шарак Ка, так что позволь уж мне умереть хаффитом, чтобы стать лучше в жизни следующей.
– Как пожелаешь, – кивнул Джардир. – Эверам заставляет души хаффитов ждать вне Небес, пока не наберутся мудрости для возвращения на Ала людьми уже лучшими. Я стану молиться за тебя, но, когда придет срок, не думаю, что Создатель протомит тебя долго.
Аура Касаада изменилась, бремя исчезло. Другой стала и паутина связей между тремя, но в ней так и не установилась гармония, положенная обласканной Эверамом семье.
Джардир обратился к Манвах, проник и в ее сердце:
– После преступления вы перестали жить мужем и женой, тебе невыносимы прикосновения убийцы твоего сына.
Невозмутимая, сосредоточенная аура Манвах похолодела от страха и благоговения. Она тоже опустилась на колени и приложилась лбом к полу.
– Это так, Избавитель.
– Даже жена хаффита обязана оставаться женой, – сказал Джардир. – А потому решай сейчас. Либо найди в своем сердце прощение, либо я расторгну ваш брак.
Манвах взглянула на мужа, и Джардир увидел, как ворошит она годы, вспоминает того мужчину, каким он был, и сравнивает его с нынешним. Неуверенно, медленно она протянула руку. Вздрогнула, когда коснулась кисти Касаада, который крепко сжал ее в ответ.
– Вряд ли это понадобится, Избавитель.
– Клянусь, – произнес Касаад, – и Избавитель мне свидетель, что буду достоин твоих прикосновений, жена моя.
– Ты уже их достоин, сын Касаада, – отозвался Джардир. – Мне жаль, что путь к мудрости принес тебе и окружающим столько боли, но мудрость не мелочь, чтобы торговаться за нее на базаре, как за корзину.
Он оценил их общую ауру и удовлетворенно кивнул. Затем обратился к Инэвере:
– Любимая, твоя скорбь оказывает Соли честь, но помни: ты оплакиваешь не его, а себя. Я сожалею, что не знал его, но если твой брат был хотя бы наполовину тем человеком, который живет в твоем сердце, то он дважды тот, кем хочет нас видеть на Небесах Эверам. Скорее всего, Соли асу Касаад ам’Дамадж ам’Каджи уже отужинал за столом Создателя и возвращен на Ала, чтобы помочь нашему народу в тяжелые времена.
Он знаком приказал Касааду встать. Хаффит медленно поднялся и раскрыл объятия. Инэвера сперва нерешительно пошла к нему, но последние шаги пробежала, и они крепко обнялись. Манвах обвила руками обоих.
Джардир увидел, как их ауры наконец слились и стали одной, подобающей для семьи.
Через мгновение Инэвера взглянула на него. Он узрел не только пылающую любовь, но и вопрос – до того, как тот прозвучал:
– Откуда ты узнал?
К его удивлению, ответила Манвах, которая стиснула плечо дочери:
– Он Избавитель, дочка. Каджи умел читать в сердцах и возродился в Ахмане Джардире. Время сомнений истекло.

Джардир вошел в тронный зал и скрипнул зубами при виде Кадживах и Ханьи, что ожидали его в обществе Ашана и Шанджата. Их ауры полнились яростью и негодованием, и он решил, что ему предстоит выдержать очередной долгий спор о достоинствах шарум’тинг.
– Эверамовы ядра! Неужели я прошу слишком о многом, желая минуты покоя? – пробормотала за спиной Инэвера.
Джардир усмехнулся, но Ханья повернулась к нему, и он увидел ее глаз. И в мгновение ока пересек зал. Решительно, но нежно приподнял ее за подбородок, рассмотрел синяк. Тот был темного, злого цвета, но не шел ни в какое сравнение с мраком его гнева.
– Сестра, кто тебя ударил? – спросил он негромко.
Ханья всхлипнула и не ответила.
– Ее презренный муж, – сообщила за нее Кадживах.
Сестринская аура подтвердила эти слова. Джардир повернулся к Шанджату.
– Он уже в темнице, Избавитель, – доложил Шанджат. – Мы нашли его во дворце, в личных покоях. Валялся в своей луже, опившись кузи.
Джардир сделал глубокий вдох, принял свою ярость целиком и отбросил ее возле Трона черепов, к которому поднялся по ступеням. Но злоумышленник пока находился вне досягаемости, и он усомнился, что не даст воли гневу.
– Доставьте его сюда. Живо.
Инэвера сжала его плечо, заняла свое место на подушках. Он ощутил силу ее поддержки и оперся на нее всем существом.
Хасика приволокли в зал, как зверя, два шарума удерживали его шестами для ловли алагай. Его руки были прикованы к металлическому ободу, который охватывал талию, а через заведенные за спину локти – пропущено копье. Лодыжки соединялись короткой цепью. Тугая кожаная узда не позволяла ни закрыть рот, ни пошевелить языком. Он мучился похмельем, его аура ярко горела болью и бессильным бешенством. Под ними скрывались стыд и страх. Он знал, что натворил и чему подвергнется. Джардиру понадобилась вся выдержка, чтобы не убить собаку без лишних проволочек. Вместо этого он громыхнул:
– Сестра! Расскажи мне подробно обо всем, что случилось.
Ханья еще рыдала, но стараниями Каджевах сумела собраться с силами, чтобы посмотреть брату в глаза.
– Брат, я сама не понимаю. Хасик и раньше бывал груб, но никогда не пил кузи и не бил меня. Но в последние дни его как подменили. Он проносил в дом бутылки, напивался и плакал, когда считал, что никто не видит. Я пыталась утешить его, как подобает жене, но только встречала отпор. А прошлой ночью, когда он уснул, я решила его… удивить. – Ее аура разогрелась от стыда.
Джардир пожалел, что заставил сестру отчитываться прилюдно, но было поздно.
– И что же произошло?
Аура Ханьи пылала не только стыдом, но также болью и смятением.
– Его мужское достоинство… исчезло.
– Исчезло? – удивился Джардир.
– Его отрезали, – уточнила Ханья. – Остались только рубец и крохотная металлическая трубочка.
Судя по аурам Ашана и Шанджата, до них уже дошла эта новость, но Джардир видел, что им по-прежнему не по себе. Все присутствующие, даже Джардир, неловко заерзали. Невозмутимыми остались только Инэвера и дамаджи’тинг, привычные к слугам-евнухам.
Аура Ханьи поведала ему остальное, хотя он легко догадался бы сам.
– Хасик проснулся, увидел, что ты смотришь на его позор, и ударил тебя.
Ханья кивнула, и Джардир вновь повернулся к Хасику:
– Покажите мне.
Аура Хасика едва не взорвалась от унижения, но он обмяк и не стал противиться, страж спустил его шаровары и показал, что да, он действительно лишился мужского достоинства. Джардир кивнул стражу, и тот снял с Хасика узду.
– Хасик, что с тобой произошло? – вопросил Джардир.
Тот пялился в пол и ответил не сразу:
– Я думал, оно заново отрастет.
– А? – опешил Джардир.
– Если я перебью побольше алагай, – пояснил Хасик. – Решил, что если омоюсь их магией, то оно, может, вырастет заново.
Инэвера покачала головой:
– Так не бывает, шарум. Что отрезано, уже не растет. Ты лишь закрыл рану.
Хасик снова обмяк.
– Кто сотворил это с тобой? – осведомился Джардир. – Ты всяко ответишь за избиение моей сестры, но ты мой зять и Копье Избавителя. Кто покушается на тебя, тот покушается и на меня.
Хасик взглянул на него, но стыд и страх перевесили, и он промолчал.
– Избавитель задал тебе вопрос, собака! – гаркнул Ашан.
Шанджат с силой ударил Хасика в лицо и сбил его с ног, но огромный шарум так и не заговорил.
«Он скорее умрет, чем признается», – понял Джардир. К счастью, для шарумов существовала участь худшая, нежели смерть.
– Сорвите с него черные одежды и сожгите, – распорядился он. – Отрубите руку, которой ударил мою сестру, и вышвырните его вон переодетым в бурое. Я расторгну его брак, и он доживет свои дни калекой-хаффитом, которому во веки веков отказано в Небесах.
– Прошу тебя, нет! – страдальчески возопил Хасик. – Я служил тебе верой и правдой! Это все Аббан! Хаффит Аббан, будь он проклят!
Аура показала, что не врет, и Джардир не удивился нежеланию Хасика открыть постыдную истину.
Но он столкнулся с серьезным затруднением. Взглянул на Шанджата:
– Возьми дюжину человек и разыщи хаффита. Приведите его ко мне целым и невредимым. Если до моего допроса с его головы упадет хоть волос, заплатите тысячекратно.
Шанджат поклонился и поспешно ушел. Довольно скоро вернулся с Аббаном на поводу. Хасик остался на аркане и в цепях, но его уважили и разрешили одеться. При виде Аббана он отчасти стал прежним, притворно сник и приготовился к прыжку. Джардир, пока Хасик замышлял удар, различил призрачную картину того, как он бросается на Аббана. Если вырвется и убьет хаффита, стражи зарубят его еще в черных одеждах шарума.
Джардир посмотрел на воинов с ловчими шестами. Но Копья Избавителя далеко не глупцы. Они бдили и, когда Хасик прыгнул, затянули петли и повергли его, задыхающегося, на пол.
Джардир обратился вниманием к Аббану, прощупал его коронным видением. Хаффит уже сообразил, зачем понадобился, но его аура оставалась спокойна. Он действительно виноват, однако рассчитывал выпутаться. Обычно Аббан мастерски скрывал свои чувства, но сейчас его спесь стала безгранична. Он взглянул на Хасика бесстрастно, зато аура выдала крайнее презрение вкупе с немалым удовлетворением.
– Это ты оскопил Хасика? – без обиняков спросил Джардир.
Его гнев усиливался. Возможно, у него не останется выхода – придется убить и телохранителя, и лучшего советника.
– Нет, Избавитель, – ответил Аббан.
Правда, но не вся.
– Ты приказал сделать это своим ха’шарумам? – уточнил Джардир, теряя терпение.
– Да, Избавитель, – кивнул Аббан.
Зал наполнился обозленным ропотом, но Джардир пристукнул Копьем, и воцарилась тишина. Аббан стоял, как прежде, спокойный.
– Я дал тебе воинов для защиты и развития торговли, а не для нанесения увечий моим слугам, – пророкотал Джардир.
– Так и было, – ответил Аббан.
Затем повернулся и показал костылем на закованного в цепи Хасика:
– А этот, раздосадованный твоим указом не трогать меня, вымещал гнев в моем шатре. Ты часто посылаешь его ко мне, как мальчика на побегушках, и он исправно пользуется каждой возможностью, чтобы украсть или сломать драгоценный товар – из чистого удовольствия.
– И за это ты отсек ему член?! – вознегодовал Джардир.
Аббан покачал головой:
– Безделушки легко заменить, Избавитель. Невинность моей дочери – нет. Равно как и честь моих жен.
– Хаффит лжет, Избавитель! – выкрикнул Хасик. – Я никогда… я….
Джардир мотнул головой, и страж затянул аркан, оборвал эту речь:
– Я шар’дама ка, Хасик, и читаю в твоем сердце. Следующая ложь, которая сорвется с твоих уст, будет стоить тебе жизни, чести и места на Небесах.
Глаза Хасика расширились, аура похолодела.
– Ты насиловал дочь Аббана, Хасик? – мягко спросил Джардир.
Хасик уже не скрывал слез. У него не нашлось сил ответить, но он кивнул. Ханья снова разрыдалась. Кадживах привлекла дочь к себе, ловила ее слезы на грудь и испепеляла взглядом Хасика.
– А его жен? – продолжил Джардир.
Еще один убитый кивок.
– Тем не менее это недопустимо, Избавитель, – заметил Ашан. – Если хаффит – пусть даже ха’шарум – окажется вправе убить даль’, рухнет вся цивилизация.
– Прошу прощения, Дамаджи, – возразил Аббан, – но ни я, ни мои люди никого не убили. – Он махнул в сторону Хасика. – Ты можешь сам убедиться, что телохранитель Избавителя вполне себе жив и способен участвовать в Шарак Ка.
Джардир свирепо посмотрел на него:
– Почему ты не обратился ко мне?
Аббан поклонился низко, сколько позволил костыль:
– У шар’дама ка есть более неотложные дела, чем постоянное разбирательство с излишне пылкими шарумами и дама, которые выискивают бреши в твоем указе, чтобы донимать меня безнаказанно.
От Джардира не укрылось, что ауры Шанджата и Ашана изменились при его словах. Они тоже виновны в преступлении, хотя и действовали тоньше, чем Хасик. Придется разобраться и с ними.
Но затем он снова взглянул на Аббана и подивился. Аббан просил – Най, требовал – себе права на самозащиту! Хаффит взирал на него пристально и спокойно, подстрекал встать на сторону шарума. Его аура говорила: «Если тебе хватит глупости пойти в этом деле против меня, значит я был верен недостойному человеку».
Джардир шумно вздохнул:
– Я тысячу раз твердил присутствующим в этом зале: не трогайте Аббана. Он моя собственность, и я один могу причинить ему вред. Любой человек имеет право пресечь или, если может, отмстить насилие над своей дочерью. Даже хаффит. Даже чин. Если Хасик оказался слишком слаб, чтобы защититься, он не достоин приза. Член ввергнул его в беду в последний раз. У него есть сыны и дочери, что носят его имя, и, как справедливо замечает хаффит, он по-прежнему годен для шарака.
Он посмотрел на Хасика:
– Твой долг Аббану уплачен. Цена за избиение моей сестры – развод, и не только с твоей дживах ка, но и с остальными женами. Я не потерплю, чтобы моя сестра осталась замужем за полумужчиной. Ханья сохранит сестер-жен, все твое имущество и детей.
Он видел, как сокрушается дух Хасика, но не жалел его. Он все еще помнил, как обошелся с ним Хасик в Лабиринте давным-давно.
– У тебя, – наставил он Копье на скованного воина, – останутся копье, щит и черные одежды. Ты исключен из Копий Избавителя, но Джайан подыщет тебе другой отряд. Никто из присутствующих не обмолвится словом о твоем увечье, а если оно откроется, скажешь, что это сделали алагай. Продолжай завоевывать славу в ночи – и, может быть, узришь Небеса. Если еще раз нарушишь Закон Эверама хоть чашкой кузи, я отправлю тебя в бездну Най. – Он перевел взгляд на Ашана и Шанджата. – Надеюсь, урок понятен и вам?
Оба кивнули, как побитые псы.
– Хорошо, – сказал Джардир. – Доведите это до сведения других шарумов и дама. Повторяться не буду.

Когда все кончилось, Инэвера устремилась в Палату Теней. После свидания с родителями ей больше всего на свете хотелось побыть наедине с мужем, но не судьба. К Трону черепов выстроилась обычная очередь придворных и просителей, и ей не хватило терпения просидеть до конца процедуры.
Она хотела приберечь кровь, которую выжала из носового платка Аббана, но его сила – и наглость – росли, и дольше тянуть не следовало. Она не знала, что Ахман наделил хаффита воинами, и это многое объясняло. И все же ей не верилось, что какие-то ха’шарумы оказались ровней ее дозорным-евнухам, которых обучал сам Энкидо. Они убивали жен Дамаджи в постелях, подле спящих мужей.
Хасик заслужил свою участь – как, может статься, и ее дозорные, если им хватило глупости попасться, но тенденция настораживала. Хаффит уже пытался ее выжить – долго ли до нового удара?
Она выжала кровь, еще свежую, и сохранила в запечатанном фиале. Сейчас же вылила ее на кости.
– Всемогущий Эверам, дай мне знание об Аббане асу Чабине ам’Хаман ам’Каджи. Можно ли доверить ему служение Избавителю? Будет ли он и впредь нападать на меня?
Она встряхивала кости и чувствовала, как они разогреваются; затем метнула их и взглянула на ярко светящиеся символы.
Как всегда, она приготовилась следовать их указаниям, но ответ застал ее врасплох.
«Хаффит верен Избавителю. Ваши судьбы переплетены. Зло для одного означает зло для другого».

Глава 30
Мой верный друг

Осень 333 П. В. 

Арлен глубоко вздохнул, он не привык к такому страху.
– Ты уверен, что это нужно? – спросила Ренна.
Арлен кивнул:
– Откладывать больше нельзя. Лощина восстанавливается и теперь знает, чего ждать. Жонглеры Рожера разносят вести по всему герцогству, и народ, когда услышит о нашей победе, потянется отовсюду. К следующему новолунию укрепления станут прочнее, чем в прошлый раз. До равноденствия всего две недели, а новолуние наступит через десять дней после него. Если делать, то сейчас. А ехать до Райзона верхом слишком долго. Я буду осторожен и не дам затянуть себя в Недра.
Он повернулся к Ренне, прежде чем та ответила, и прочел в ее ауре, что неправильно понял вопрос.
– Ты спросила не о расстоянии. Ты сомневаешься, что мне вообще нужно идти.
Взгляд Ренна безупречно совпал с раздражением в ауре.
– Народ начинает дрожать от твоего жонглерства со чтением мыслей.
– Это не чтение мыслей, – возразил Арлен.
– Ну, душ. С тобою трудно разговаривать: взглянул – и сразу тебе ясно, кто что чувствует; яснее даже, чем собеседнику.
– Создатель, вот было бы здорово! – рассмеялся Арлен.
Ренна отвернулась и уставилась на звезды, чтобы спрятать лицо – будто это могло скрыть чувства.
– Иногда мне кажется, что ты проник в мою голову, как тот демон…
– Ничего подобного, Рен. – Арлен положил руку ей на плечо. – Ты видишь то же самое меточным зрением. Как и каждый, по-моему, у кого оно есть. Присмотрись, и оно расскажет о теле все что угодно. Я сам так и делаю, да еще малость сжульничал и укрыл кое-что из лексики мозгового демона, когда был у него в голове. Скоро и тебя научу, так или иначе.
– Не уверена, что мне это понравится, – отозвалась Ренна. – Я люблю тебя, Арлен Тюк, но моя голова принадлежит мне. И я ни с кем не собираюсь ею делиться.
– Честное слово, – кивнул Арлен.
Она взглянула на него с веселостью в ауре:
– Не надейся провести меня переменой темы. Ты уверен, что путешествие – здравая мысль? Ты этого хочешь?
Арлен мотнул головой:
– Все, чего я хочу и хотел, – это убивать демонов. Я не хотел войны с Красней. Не желал, чтобы в Милне делали огнестрельное оружие. Не мечтал становиться Избавителем, забери его Недра.
Он вздохнул и почувствовал большую, очень большую усталость.
– Но мир, похоже, намеревается сделать его из меня, нравится мне это или нет. И все из-за Ахмана Джардира, который воображает, что с ним говорит Создатель.
Ренна склонила голову набок, изучая его. «Она пытается прочесть мою ауру», – подумал он и удивился: до чего же от этого неуютно! Ощутил волну, когда она прочесала его магией, Познавая.
– Значит, ты все еще любишь его, – произнесла Ренна. – Словно он тебе брат.
Арлен пожал плечами:
– У меня было мало друзей, а такого – никогда в жизни. Он горделив и, хоть сам того не замечает, жесток, как всякий шарум. Мы много спорили, но на свете нет другого человека, кому я доверил бы прикрывать меня ночью. – Он задрожал и покрылся мурашками, хотя ночь была теплой. – По крайней мере, пока Джардир не ударил в спину.
– И ты считаешь, что, если сбросишь его со скалы, все разрешится?
Арлен снова пожал плечами:
– Не знаю, Рен, но я не могу оставить все, как есть. Нам нужны перемены ради общего блага. Я должен сделать нечто, чего мозговики не ждут.
– Меня и катание это тревожит, – признала Ренна.
– Сам боюсь, – ответил Арлен после очередного глубокого вздоха.
Ренна взяла его за подбородок и привлекла к себе для поцелуя:
– Я люблю тебя, Арлен Тюк.
Ему стало чуть легче, и он улыбнулся:
– Я люблю тебя, Ренна Тюк. Береги Лощину, пока меня не будет.
– А ты скорее возвращайся, – кивнула она.
– Клянусь солнцем, – ответил Арлен и растаял.

Он ощутил зов Недр, источника всякой магии, тот молил, чтобы его изучили. Энергия восходила слабыми струйками повсюду, и Арлен обратился к ближайшим, чтобы не сбиться с пути по мере странствия через слои почвы и камня. Он нащупал тропу, которая вела на юго-запад, а далее – на поверхность, и заскользил по ней со скоростью светового луча.
Спустя мгновение Арлен материализовался наверху и огляделся, чтобы понять, куда попал. Знакомое место, примерно в дюжине миль от Лощины.
«Мало, – подумал он. – Придется нырнуть поглубже».
Арлен снова скользнул под землю, на сей раз спустился так глубоко, что зов Недр стал не просто соблазняющей песнью. Он захватил все его чувства, прекрасный и яркий, приманивал, как пламя – мотылька. Частица существа потянулась глубже, желала пригубить, лишь попробовать силы из основного источника. Это же так легко – взять и…
Нет! Ему пришлось встряхнуть головой, но он восстановил бестелесную форму, быстро нашел новый путь на поверхность и с током магии устремился на юго-запад.
А в следующий миг соткался под безоблачным небом и тотчас понял, что перемахнул через цель. Он не знал своего точного местоположения, но ему отлично знакомы холодные глинистые низины ночных красийских пустынь.
Арлен описал круг, он пробовал магию ветра, пока не выяснил, где находится. Меньше чем в дне езды от тайника с оружием, который оставил за городом Анох-Сан. Он запомнил дорогу. Посетить затерянный город до следующего новолуния, пока его не уничтожили мозговики, – задача важная, но не первостепенная. Арлен снова нырнул и взял курс на северо-восток.
Ему пришлось выбираться еще несколько раз, прежде чем вдалеке обозначился Райзон. Он мог бы понемногу подобраться ближе, но Недра влекли его все настойчивее, и Арлен, как соблазняемый веревочкой кот, не сумел бы противиться вечно. Поэтому и побежал, пожирая босыми ногами милю за милей. Однажды его заметили полевые демоны и пустились вдогонку, но даже они ему не соперники. Выползни отставали все больше, наконец бросили бесполезную затею и занялись поиском добычи повернее.
Арлен обходил стороной селения и сторожевые посты, пока не достиг будки, помеченной для защиты шарума-гонца. Он замедлил шаг, чтобы его приближение услышали.
Воин вышел с копьем и щитом наготове. Судя по ауре и позе, он ожидал встретить демона, но расслабился при виде человеческого силуэта. По крайней мере, пока не обнаружил, что у Арлена нет ни щита, ни копья.
– Кто идет?.. – начал воин.
Но Арлен с легкостью обогнул его, очутился сзади и, действуя предплечьем, выполнил прием шарусака: шейный захват. Затем осторожно, чтобы не сломать, сдавил горло, и воин обмяк в его руках.
Арлен нашел в будке топчан, запас еды, кухонную утварь и прочие предметы первой необходимости. Похоже, воин спал днем и бодрствовал ночью, готовый отправиться с донесением, если какому-нибудь далекому селу понадобится подмога.
Даль’шарум очнулся через несколько минут и обнаружил, что раздет до бидо и связан по рукам и ногам, которые заведены за спину, а общая веревка стягивает горло так, что чересчур отчаянная борьба приведет к удушению. Он застонал сквозь кляп, и Арлен, который уже переоделся в черное, в том числе в ночное покрывало, посмотрел на него сверху.
– Приношу извинения, достопочтенный воин, – сказал он с поклоном на безукоризненном красийском языке. – Я не хочу тебя опозорить, но мне нужны твои одежда и оружие. Я приду завтра, освобожу тебя и все верну. Инэвера, никто не узнает о твоем поражении.
Воин заворчал, извиваясь, но ничего поделать не смог. Арлен еще раз поклонился и поспешил в ночь. До столицы оставалась не одна миля пути.

С последнего посещения Арленом Райзона низкую стену внешнего города укрепили и теперь патрулировали, но она слишком длинна, чтобы конные шарумы взяли ее под контроль целиком. Он нашел неохраняемый участок и без труда перебрался на другую сторону.
Приближался рассвет, когда он достиг стены города внутреннего, но темноты хватило, чтобы различить меточное поле, которое охраняло территорию не хуже, чем великая метка в Лощине. Арлен зачарованно исследовал энергию. Откуда она?
«Есть метчики, а есть красийские метчики, – говаривал старый мастер Коб. – И лучших не сыщешь во всех Свободных городах».
Арлен встряхнул головой, оставил загадку на потом. Небо светлело, и он пошел на базар, чуть сгорбившись, как шарум, уставший от ночной караульной службы. С чутьем лучше собачьего, он быстро нашел аптеку. Пробрался в пустой шатер, похитил женские румяна и пудру, чтобы заретушировать метки и светлую кожу. Затем достал из краденого платья кошель, оставил на прилавке несколько драки и выскользнул на улицу. Там появились другие шарумы, освободившиеся с дежурства, и он распустил ночное покрывало свободнее, чтобы сидело достаточно низко, не привлекало внимания, не оскорбляло других воинов на свету и в то же время по возможности скрывало меченую кожу. Он мог не беспокоится. Шарумы видели только черную одежду, кивали и шли своим путем.
Хоть он и приготовился, его потрясло знакомое пение дама над улицами Форта Райзон, которые возвестили окончание комендантского часа. Арлен поднял глаза, рассмотрел новенькие минареты, что вознеслись над стеной внутреннего города вокруг бывшего великого Праведного дома Райзона. Успели ли красийцы украсить его костями павших?
Город просыпался, приветствовал новый день, и Арлен наблюдал. Первыми появились красийцы – женщины и хаффиты открывали шатры и палатки для дневной торговли. Вскоре после них, когда большинство вернувшихся шарумов улеглось по постелям, нарисовались чины и тоже открыли лавки, узкие улочки заполнялись покупателями – райзонцами и красийцами.
Все это воспринималось до боли знакомым, тогда как неуютное чувство усиливалось. Крики бродячих торговцев, исполненные преувеличений и откровенной лжи; мычание и вонь скота вкупе с запахом приготовляемой пищи – мяса и специй, – который наполнил его рот слюной, а продавцы тем временем выкладывали все, что может пожелать покупатель, и многое из того, о чем тот даже не слыхивал.
Он полюбил Великий красийский базар, и ему чудилось, что целая жизнь прошла с тех пор, как он бродил по его лабиринту.
«Но ты не в Красии», – напомнил он себе, обнаруживая отличия, когда впитал знакомое. Вот стайка даль’тинг, а за ними – райзонцы, нагруженные их покупками, как рабы. Вот две райзонки, идут под палящим солнцем, закутанные в цветастые покрывала. Торговцы там и тут выкрикивают свои товары не только на родном, но и на ломаном тесийском или красийском языках, и то же самое – покупатели. Уже формируется пиджин, где слова из обоих сплавляются с жестами, – во многом он напоминает торговое наречие северных вестников, которым те пользовались при посещении Копья Пустыни. Арлен понимал его безотчетно.
Неспешно прошествовал дама, взирая на суету. На поясе, всегда под рукой – «хвост алагай». Торговцы и покупатели наградили его одинаково нервными взглядами и постарались обойти стороной, но Арлен был в черном и просто кивнул, на что дама небрежно ответил и вернулся к инспекции. Арлен не усомнился, что плетку скоро пустят в ход – хотя бы в назидание остальным.
«Такого не должно было произойти».

Аббан не шевельнулся, когда в его контору вошел даль’шарум. Только один его человек носил черное, и Аббану незачем смотреть выше щиколотки, чтобы узнать наставника, запятнай тот своим появлением его порог, – событие, небывалое на базаре. Керан презирал это место.
– Тебя не звали, воин, – буркнул он, окунул в чернильницу электрумное перо и продолжил писать в счетной книге.
Шарум не ответил и притворил за собой дверь. Аббан увидел, как позади него возникли ноги двух ха’шарумов-дозорных. Они бесшумно ступали по мягкому ковру; один держал короткую металлическую дубинку, другой – гарроту. Когда они приготовились к броску, Аббан наконец соизволил поднять глаза. Ему очень нравилось наблюдать, как окупаются его вложения.
Его дозорные из разных племен: Нанджи и Кревах. В любом другом месте эти двое не ужились бы в одном помещении без взаимного кровопролития.
Но в сотне Аббана племена не имели значения. Племенем был он сам. Иногда он гадал, сохранится ли через три тысячи лет после Ахмана племя Хаман. Разве Нанджи и Кревах не служили когда-то Каджи?
Он фыркнул. Хаман? Если Ахман действительно Избавитель, то и племя будет Ахман. Благозвучное название.
Воины начали дружно: первый нацелился дубинкой в мясистую часть бедра незнакомца – удар, что причиняет наибольшую боль и застает врасплох, но почти не калечит. Шарум отскочит, и тут за дело возьмется второй: уловит сзади гарротой и откроет его для атаки напарника. Аббан уже несколько раз видел этот номер, и ему никогда не надоедало.
Но даль’шарум удивил его и повел себя так, словно давно знал о присутствии воинов. «Он их заманивает», – понял Аббан, когда чужак увернулся от дубинки, вовремя запрокинул голову и избежал гарроты. Пришелец быстро ответил кулачным ударом, который кревах едва успел отразить, и пинком, который нанджи удалось отвести своей проволокой, хотя он не сумел захватить лодыжку.
Даль’шарум мог нацепить на руку щит, но предпочел не утруждаться и оставил его за спиной. Он завертел копьем, как дама – кнутовищем, и отбил удар дубинкой креваха, после чего, вращаясь, врезал по почкам нанджи. Копье вернулось в исходное положение, и кревах получил по лицу древком до того, как нанджи наконец поймал оружие в петлю. Он дернул, пытаясь вырвать его из рук, но шарум одновременно сделал выпад, высвободил древко и ударил нанджи в грудь тупым концом.
Нанджи опрокинулся, и воин пожаловал креваху свое полное внимание. Кай’шарум всмотрелся в него спокойно, но нажал потайную кнопку, и дубинка приросла острым отравленным лезвием. Даль’шарум атаковал, однако кревах легко отразил удар и бросился на противника.
Мгновение спустя тот лежал на полу и хватал ртом воздух. Все произошло так быстро, что увиденное не сразу достигло сознания Аббана. Воин уклонился от удара и прижал горло дозорного локтем.
Аббан растерялся. Он и мысли не допускал, что кто-нибудь в одиночку победит его воинов, тем более простой даль’шарум. К счастью, он готов иметь дело не только с одиночкой, а потому сунул руку под стол, где таился шнурок колокольчика, – при его звуке в помещение ворвется дюжина ха’шарумов.
– Прошу, не делай этого, – предостерег пришелец и наставил на Аббана копье.
Голос был скрежещущий, но со знакомой ноткой.
– Чем больше ты созовешь людей, тем скорее кто-нибудь пострадает всерьез. – Он наградил Аббаном таким взглядом, что хаффиту пришлось подавить дрожь. – И уверяю тебя, что не я.
Аббан трудно сглотнул, но кивнул и медленно поднял руки:
– Кто ты такой? Чего хочешь?
– Мой верный друг Аббан, – произнес тот и убрал из голоса хрипотцу, – неужели не узнаешь своего любимца-глупца? Ты не впервые видишь меня в черном платье шарума.
Кровь застыла в жилах Аббана.
– Пар’чин?
Пришелец коротко кивнул. Один дозорный издал слабый стон и попытался подогнуть под себя колено. Второй, шатаясь, поднимался на ноги.
– Вон отсюда, оба! – рявкнул Аббан. – Останетесь без жалованья за недееспособность. Ждите снаружи и никого не пускайте к нам с другом.
Воины, спотыкаясь, вышли, и Пар’чин закрыл за ними дверь. Он повернулся, снял покрывало и тюрбан. Под ними оказалась гладко выбритая голова, покрытая сотнями вытатуированных меток. Аббан втянул воздух и прикрыл потрясение оглушительным смехом и привычным гостеприимством.
– Клянусь Эверамом, как же я рад тебя видеть, сын Джефа!
– Не замечаю удивления, – разочарованно отозвался Пар’чин.
Аббан обогнул стол быстро, насколько сумел с костылем, и похлопал Пар’чина по спине.
– Госпожа Лиша намекнула, что ты жив, сын Джефа, – сказал он. – Я так и знал, что Меченый не может оказаться никем другим. Не желаешь ли кузи?
Он направился к столу, где стоял фарфоровой сервиз для кузи. В Даре Эверама этот напиток оставался под запретом, но Аббан преспокойно держал его на виду. Кто посмеет вякнуть хоть слово после того, что случилось с Хасиком? Он наполнил две чашечки и протянул одну Пар’чину.
– Без яда? – осведомился тот.
Вопрос не был праздным. В одной бутылочке из тонкого фарфора действительно содержалась отрава, противоядие от которой Аббан принимал ежедневно. Но он все равно напустил на себя обиженный вид.
– Ты ранишь меня, друг мой! Зачем мне тебя травить?
Пар’чин пожал плечами:
– Я провел на базаре достаточно времени, чтобы просветиться. Говорят, вы с Джардиром вдруг снова сделались товарищами по подушке. И я спрашиваю себя, не так ли всегда и было, а ваши пререкания на публике – лишь жонглерские кривляния? Спрашиваю: не затем ли ты подбил меня раздобыть Копье, чтобы твой друг его украл?
– Я тебя предупреждал, – возразил Аббан. – Ты не можешь этого отрицать, Пар’чин. Разве не говорил я, что не буду связываться с артефактами из Анох-Сан? Разве не объяснил, как поступит с тобой мой народ, если ты не то что ограбишь, а хотя бы осквернишь священный город своими шагами?
– И тем не менее дал мне карту, – заметил Арлен.
– Ты попросил о ней, Пар’чин, – напомнил Аббан. – Откровенно говоря, я считал священный город мифом и думал, что ты его вовек не найдешь. Но я был должен тебе и расплатился. – Он выдержал паузу. – Сейчас, Пар’чин, когда я размышляю об этом, мне кажется, что не рассчитался как раз ты. Кто посулил мне «груз бахаванской посуды»? Не за этим ли ты пожаловал? Решил наконец заплатить мне должок?
Пар’чин рассмеялся, и Аббана поразило, как он стосковался по этому смеху. Они чокнулись чашечками и выпили; Аббан немедленно налил еще. На сей раз они не стали спешить и молча наслаждались обществом друг друга после столь долгой разлуки. О деле заговорили, только когда насытились корицей.
– Зачем ты пришел, Пар’чин? – спросил Аббан. – Ты не можешь не знать, что Ахман убьет тебя, если найдет, а у него острое чутье.
Пар’чин пренебрежительно отмахнулся:
– Когда он учует мой запах, я буду уже далеко. – Он встретился с Аббаном взглядом. – Ты скажешь ему о нашей встрече?
Аббан пожал плечами:
– Не вижу выгоды в молчании, а господину не солгу.
Пар’чин кивнул:
– Я и не попрошу. На самом деле я хочу, чтобы ты передал ему письмо. – Он извлек небольшой свиток, перевязанный простой бечевкой.
И улыбнулся, когда Аббан взял бумагу.
– Я избавил тебя от надобности ломать и подделывать печать. Джардир узнает мой почерк.
Аббан со смешком развязал узел. Почерк Пар’чина был красив и затейлив, как всегда, но от содержания письма засосало под ложечкой. Он посмотрел на верного друга и покачал головой.
– Ты не понимаешь, кем он стал, Пар’чин, – сказал Аббан. – Ты ему не ровня. На сей раз я умоляю тебя: беги и не возвращайся. Беги, и я поклянусь бородой Эверама, что ничего не скажу о нашей встрече Ахману.
Но Пар’чин только улыбнулся:
– Он не сумел убить меня в Лабиринте, когда я был лишь бледным подобием того, кем являюсь сейчас. Тебе лучше приступить к поискам нового господина.
– Это радует меня не больше, чем мысль, что он убьет тебя, – вздохнул Аббан. – А иначе никак нельзя?
Сын Джефа покачал головой:
– Ала слишком мал для нас двоих.

Глава 31
Жив

Осень 333 П. В. 

– Шар’дама ка, к тебе пришел говорить хаффит.
Джардир кивнул и махнул стражу отпуская его, а в картографический зал прохромал Аббан. Хаффит неуклюже направился к мягкому стулу Он споткнулся, но ухитрился перевести падение в посадку И облегченно вздохнул.
Нос Джардира угадал причину раньше, чем он изучил ауру друга.
– О черное сердце Най, ты осмелился явиться ко мне пьяным?
Аббан тупо взглянул на него:
– Пар’чин жив, Ахман.
Слова и правда, которую он увидел за ними, пресекли все прочие мысли. Джардир медленно помотал головой и отвернулся, принял свои чувства.
– Я подозревал, – признался он. – Несколько месяцев тому назад, когда мы впервые услышали о Меченом.
– Мы все подозревали, – кивнул Аббан.
– Но я сказал себе, что это нелепо. Мы бросили его умирать в барханах. – Джардир взглянул на Аббана. – Как он выжил? Укрылся в хаффитском селении?
– Я не спросил. Какая разница? Такова инэвера.
Джардир махнул рукой, сдаваясь и оставляя эту тему.
– Чего он хочет?
Аббан извлек простенький свиток пергамента, перевязанный грубой бечевкой:
– Попросил передать тебе это.
Джардир взял письмо, развязал и быстро прочел.

Приветствую тебя, Ахман асу Хошкамин ам’Джардир ам’Каджи, в сей год Создателя нашего 333 П. В. 
Я свидетельствую перед Эверамом, что ты, мой аджин’пал, осуществил вероломство и ограбил меня на священной земле Лабиринта ночью, когда все люди – братья. 
В соответствии с Законом Эведжана, я требую от тебя встречи на домин шарум за час до заката в день осеннего равноденствия, когда Эверам и Най – в равновесии. 
Выбор места остается за мной, как за стороной потерпевшей. Тебя уведомят о нем за неделю и разрешат прибыть первым, дабы ты убедился в отсутствии западни. Каждый приведет семь свидетелей, не больше и не меньше, в почитание семи Небесных столпов. Мы разрешим наш спор как мужчины и предоставим судить Эвераму. 
Альтернативой этому является встреча наших людей на поле брани, в ходе которой не ночь почернеет от ихора, а день покраснеет от крови. Я надеюсь, ты не усмотришь в этом чести и доблести. 
В ожидании твоего ответа, 
Арлен асу Джеф ам’Тюк ам’Брук. 

Джардир встряхнул головой. «Домин шарум». Буквально это означало «два воина», и речь шла о суде посредством поединка, как предписано в Эведжахе на основании правил, согласованных между Каджи и его вероломным братом перед смертельной схваткой.
– Осеннее равноденствие, – проговорил Аббан. – За месяц до вторжения в Лактон. Он словно знал.
Джардир болезненно улыбнулся:
– Мой аджин’пал не дурак и хорошо изучил наши традиции. Но, рассуждая об Эвераме и Небесах, в душе не верит их истине. – Он покачал головой. – Называет себя «потерпевшей стороной». Словно возвращение того, что он украл из гробницы моего предка, есть обычный грабеж.
Этот вопрос терзал его годами.
– Прав ли он?
Аббан пожал плечами:
– Кто может знать? Я поступал с людьми хуже и даже солгал Пар’чину ради собственной выгоды. И тем не менее любил его. Он был предельно верен. Рядом с ним я испытывал…
– Что? – спросил Джардир.
Оба они знали этого человека хорошо, но очень по-разному.
– То же самое, что рядом с тобой, когда мы были юны и учились в шарадже, – ответил Аббан. – Он не замедлил бы оградить меня от беды, как и поступил, когда ты много лет назад призвал нас к Трону копий. С ним я чувствовал себя в безопасности.
Джардир кивнул. Оказывается, не так уж по-разному.
– А теперь?
Аура Аббана стала нечитаемой, он вздохнул, извлек из жилетного кармана глиняную бутылочку и вытащил пробку.
– Не смей… – начал Ахман.
Аббан перебил его, закатив глаза:
– Ахман, твои ноги омыты прудами крови, их тысячи. Неужели ты всерьез собираешься выговаривать мне за питье кузи, как пьяному шаруму в Лабиринте?
Джардир нахмурился, но больше не возразил, и Аббан отхлебнул с видом отсутствующим и задумчивым. Затем хаффит взглянул на него и поднял бутылочку:
– Выпей со мной, Ахман. Всего один раз. Эти вещи лучше обсуждать с корицей на губах.
Джардир помотал головой:
– Каджи запрещает…
Аббан запрокинул голову и расхохотался:
– Он запрещает, потому что его людей перебили в Раске, когда на их стороне был пятикратный перевес и они всю ночь отмечали еще не выигранное сражение! Указ адресован необразованным баранам с оружием, а не двоим мужчинам, которые собрались пропустить по чашечке в сердце своей цитадели.
Джардир печально посмотрел на Аббана. Судя по ауре, тот не только не понимал, но и считал Джардира глупцом в этом споре.
– Именно поэтому, друг мой, ты и хаффит.
– Почему? – спросил Аббан. – Потому что не считаю каждое слово Каджи прямым указанием Эверама? Ты, Ахман, теперь шар’дама ка, и я знаю тебя давно. Ты умнейший человек, но за минувшие годы совершил много глупых и наивных поступков.
Скажи он это при дворе, был бы тотчас убит, но Ахман видел, что друг говорит искренне, и не винил его.
– Аббан, я не претендую на божественную непогрешимость, и то же самое относится к Каджи. Ты хаффит, ибо не способен понять, что причины указа Каджи не имеют значения. Важны же подчинение и смирение. Жертва.
Он показал на чашку:
– Эверам не проклянет меня и не отправит в бездну Най, если я выпью, Аббан, и дух Каджи не потревожится. Но память о поучительном поражении при Раске стоит кузи, как память о предательстве сводного брата Каджи – вкуса сочной свинины, как бы ты ее ни расхваливал.
Аббан какое-то время изучал его, потом пожал плечами и выпил.
– Пар’чин – и тот, кого я знал, и в то же время другой. Я ни на миг не допустил, что он причинит или позволит, чтобы мне причинили вред, но в его обществе мне было… не по себе.
– Слухи не лгут? – спросил Джардир. – Он пометил себя чернилами?
– Примерно так же, как ты покрыл себя шрамами, – кивнул Аббан.
– Мои метки сделаны из моей же плоти, – покачал головой тот. – Я не осквернил храма моего тела…
– Прошу тебя. – Аббан одной рукой остановил его, а другой растер висок. – У меня и без того разболелась голова. – Затем продолжил: – В отличие от тебя Пар’чин не пощадил своего лица, но он никогда и не был красив, как ты. Полагаю, пределы… жертвенности существуют даже для Дамаджах.
Джардир напрягся:
– Я нынче многое стерпел от тебя, Аббан, но всему есть предел.
Аура Аббана похолодела, и он поклонился низко, как мог без риска упасть.
– Прошу прощения, друг мой. Я не хотел оскорбить ни тебя, ни твою дживах ка.
Джардир кивнул и взмахом руки показал, что тема исчерпана.
– Однажды ты сказал, что если один из нас Избавитель, то это Пар’чин. Ты по-прежнему так считаешь?
– Я не знаю, существует ли Избавитель вообще. – Аббан выпил снова. – Но я заглянул в глаза тысячам торгашей и за всю жизнь встретил только двух человек, которых нашел правдивыми. Одним оказался Пар’чин, а другим – ты, Ахман. Десять лет назад наш народ был разобщен. Слаб. Не в состоянии править даже родным городом. Сплошные расходы без капли прибыли. Мы убывали числом, наши женщины не имели права раскрыть рот, а хаффиты не заслуживали даже презрения. – Он поднял чашечку с кузи. – За кузи могли казнить. Ты, может, и украл трон, но приложил к нему мудрость. Объединил наш народ и сделал его снова сильным. Накормил голодных. Открыл путь к славе женщинам и хаффитам. Наши люди находятся в неоплатном долгу перед тобой. Удалось бы то же самое Пар’чину? Кто знает?
Джардир сдвинул брови:
– И как поступил бы низкий Аббан? Будет ли прибыль от моего поединка с Пар’чином?
– Какая разница? – отозвался Аббан. – Мы оба знаем, что ты примешь вызов.
– Такова инэвера, – кивнул Джардир. – Но я все равно выслушаю твой совет.
Аббан вздохнул:
– Лучше бы Пар’чин не бросал вызов. Лучше бы он послушал меня и убежал на край Ала и дальше. Но я прочел в его глазах, что он действительно хочет схватиться с тобой, на домин шарум или нет. А коли так, тебе лучше воздержаться от тайного поединка в пользу другого, на глазах у несметных полчищ наблюдателей, готовых присоединиться к бойне.
– Для этого и существует домин шарум, – согласился Джардир. – На случай, когда желания пусты. Я сражусь с Пар’чином всей моей мощью, а он – со мной. Один из нас выживет, и на его плечи ляжет ответственность за судьбу человечества. Пусть Эверам решит на чьи.

Инэвера ждала Джардира в опочивальне. С момента примирения, что состоялось недели назад, они не провели врозь ни одной ночи. Другие жены роптали из-за его невнимания, но власть Инэверы над ними была абсолютной, и ни одна не посмела явиться в покои без приглашения.
Джардир видел волны любви и страсти, которые исходили от жены, и приготовился к неизбежному. Осталось надеяться, что она простит.
– Пар’чин жив, – выпалил он и, по примеру хаффита, предоставил словам повиснуть в воздухе.
Инэвера мгновенно выпрямилась и уставилась на него, тепло и призывность улетучились из ее ауры.
– Не может быть. Ты сказал, что ударил его Копьем промеж глаз и оставил труп в барханах.
Джардир кивнул:
– Это правда, но я ударил тупым концом. Он был жив, когда мы его бросили.
– Он был – что?! – заорала Инэвера, и Джардир побоялся, как бы это не разнеслось по всему дворцу, несмотря на звукопоглощающую магию хора.
Гнев в ее ауре был ужасен, Джардир будто заглянул через край бездны Най.
– Я говорил тебе, что не убью друга. Как ты велела, я забрал Копье, но пощадил Пар’чина и оставил в живых перед лицом надвигавшейся ночи, дабы он принял смерть воина на когтях алагай.
– Пощадил? – повторила Инэвера, не веря ушам. – Кости ясно сказали: ты не займешь своего места, пока он не умрет! Во сколько тысяч жизней обойдется это «пощадил»?
– Займу свое место? – переспросил Джардир.
Слова всколыхнули что-то знакомое, и он обратил коронное видение в глубины памяти.
– Разумеется. Пар’чин.
– Не поняла.
– Ты солгала мне, когда сказала, что я – единственный возможный Избавитель. Я думал, ты скрываешь наследника, но это же Пар’чин, верно? Да кости ли посоветовали его убить, или ты рассудила сама?
Ей не понадобилось отвечать; он и так понял, что попал в точку.
– Не важно, – сказал Джардир. – Он жив и вызвал меня на домин шарум. Я принял вызов.
– Ты с ума сошел? – взвилась Инэвера. – Принял и даже не дал мне бросить кости?
– К Най твои кости! – прогремел Джардир. – Такова инэвера! Я либо Избавитель, либо нет! Алагай хора ничем не отличаются от счетов Аббана – орудия для просвещенного гадания!
Инэвера шикнула, и он понял, что зашел слишком далеко. Она могла лгать ему, истолковывая расклад, но искренне верила, что через кости говорит Эверам.
– А может, они правы, – уступил он. – Допустим, Пар’чин и есть шар’дама ка. В Лабиринте, когда он впервые воздел Копье Каджи, шарумы пошли за ним беспрекословно. За это Копье он пролил кровь и рискнул жизнью. Этим Копьем сразил сильнейшего демона из всех, каких знала Красия, – того, что оборвал жизнь тысяч даль’шарумов. Это он, а не я нашел священный город Каджи.
– Ты наследник Каджи, – возразила Инэвера.
Джардир пожал плечами:
– Когда Каджи завоевал зеленые земли, он взял себе в жены северянок. Я прозревал его кровь в жилах жителей той же Лощины Избавителя. Спустя три тысячи лет сын Джефа может оказаться таким же наследником Каджи, как и я.
Инэвера спрыгнула с ложа и обвила Джардира руками:
– Нет. Я отказываюсь верить. – И она не шутила. Он видел, что ее воля не допускает даже подобной мысли. – Это ты. Это обязан быть ты.
Джардир обнял ее и кивнул:
– Я тоже так думаю. Но должен убедиться. Ты понимаешь, дживах ка? Я должен быть настоящим, иначе кровь у моих ног пролита зря.

Глава 32
Домин шарум

Осень 333 П. В. 

– Объясните мне еще раз: почему вы думаете, что это не ловушка? – спросил Тамос, когда они оставили позади лесорубов и «деревянных солдат» и направили коней вверх по крутому скальному склону.
За графом следовали Лиша и Уонда, сопровождаемые Рожером и Аманвах, а замыкал процессию Гаред. Ренна ехала справа от Арлена, граф – слева.
– Ваши разведчики сами же подтвердили: там всего восемь человек, и среди них женщина и старик, – сказал Арлен.
– В засаде могут прятаться и другие, – фыркнул Тамос. – Разведчики докладывают и о том, что милей южнее у них разбит лагерь, полный людей.
Арлен указал на скальный склон, холодный и голый, по которому восходила всего одна узкая тропка.
– Где же им спрятаться, ваша светлость? Свалиться с неба? Тамос надулся, и Арлен понял, что чересчур унижает его перед Лишей, Гаредом и остальными. Если и дальше так пойдет, граф превратится в помеху единственно из желания показать силу.
– Я знаю Ахмана Джардира, ваша светлость, – продолжил Арлен. – Он скорее бросится со скалы, чем нарушит домин шарум.
– Не он ли ударил тебя в спину? – спросила Ренна.
– Образно говоря, – буркнул Арлен и раздраженно на нее покосился. Она ухмыльнулась, и его чуть не разобрал смех. – На самом деле у него есть ядра посмотреть мне в глаза.
– Сразу полегчало, – пробормотала Ренна.
Арлен видел, что не убедил Тамоса. Он вздохнул и понизил голос:
– Ваша светлость, вам не обязательно рисковать. Еще не поздно повернуть назад и прислать вместо себя Артера или инквизитора Хейса.
Он, конечно, не хотел прогонять графа, но сомнения в сиятельной отваге сработали там, где провалились другие ухищрения. Тамос выпрямился в седле, и его аура вновь стала ровной и уверенной.
– Надо бы всем повернуть назад, – проворчала Лиша. – Это варварский обычай. Набор бессмысленных правил для якобы цивилизованного убийства.
– Нет никакого убийства, если второй о нем знает и тоже хочет тебя уничтожить, – возразил Арлен. – И смысл в этих правилах имеется. Положено семь свидетелей, а потому все заинтересованные увидят исход собственными глазами. Удаленное место, где трудно устроить засаду. Схватка перед закатом, после которого люди откладывают разногласия и становятся братьями, – это чтобы принудить свидетелей к миру, когда все кончится.
– А цивилизованностью все равно не пахнет, – не уступила Лиша.
– Ты предпочтешь, чтобы погибли тысячи? – спросил Арлен. – Пока люди жрут, срут, стареют и умирают…
– …нам никогда не стать цивилизованными, – договорила Лиша, чем удивила его. – Не цитируй мне философов, если собрался заставить друзей и родных смотреть, как вы двое калечите и убиваете друг дружку.
– Тебе тоже не обязательно ехать, – заметил Арлен. – Пришли Дарси Лесоруб, коли так невмоготу.
– Ох, да заткнись! – огрызнулась Лиша.

Джардир наблюдал за восхождением землепашцев по склону. Как и предсказывала Инэвера, они привели с собой Лишу Свиток, его дочь и новоиспеченного зятя, а также своего принца, который предъявил претензии на племя Лощины. Это хорошо. Это упростит дело, когда Пар’чин падет; вдобавок Джардир, несмотря на письмо Аманвах, задохнулся от удовольствия, едва увидел Лишу после шестинедельной разлуки.
Он присмотрелся к вождю землепашцев и, невзирая на перемены во внешности, узнал своего аджин’пала. Манеру держаться в седле, его осанку и внимательный взгляд. Джардир тоже всегда ощущал себя в безопасности в обществе землепашца; всегда знал свое место в его душе.
«О, брат мой! – скорбно подумал он. – Поистине Эверам испытывает меня, если я должен убить тебя дважды».
Землепашцы спешились и привязали коней с другой стороны скалы от скакунов красийцев. Джардир и его семерка выступили навстречу, повернулись спиной к зияющей пропасти.
– Давно не виделись, Пар’чин, – произнес он, когда землепашцы приблизились.
При свете дня он не мог читать в сердце Пар’чина, но уловил в аджин’пале силу, сдерживаемую волей мастера шарусака. Копье у сына Джефа было красивое, меченое, но из обычных дерева и стали, без потайного могущества Копья Каджи.
– Хорошо выглядишь.
– Ты тут ни при чем, – ответил Пар’чин, – и тысячи лет мало, чтобы соскучиться по твоему лицу.
Он плюнул ему на ногу, и свита Джардира напряглась от подобного оскорбления. Ахман выставил руку, призывая к спокойствию, и встретился взглядом с Джайаном, самым вздорным из отряда.
– Вы здесь свидетели, а не участники.
Он повернулся к Пар’чину и подчеркнуто проигнорировал плевок на сапоге.
– Ты, разумеется, помнишь мою дживах ка, Аббана, Дамаджи Ашана и Шанджата. А это, – указал он на остальных, – Дамаджи Альэверак от маджахов и мои сыновья Джайан и Асом.
Пар’чин кивнул. Затем повернулся к женщине справа, ее скудное одеяние обнажало достаточно плоти, чтобы скромницей показалась даже Инэвера. Ее, как и его, покрывали рисованные метки. У нее были шальные глаза без намека на сдержанность, присущей Пар’чину. Она смотрела на Джардира с нескрываемой ненавистью.
– Моя жена, Ренна Таннер, и его светлость граф графства Лощина Тамос, брат герцога Форта Энджирс Райнбека. Остальных, полагаю, ты знаешь.
Джардир кивнул:
– Прежде чем начнем, я хочу наедине переговорить с моей суженой, дабы увериться в хорошем с ней обращении.
– А я – с моей дочерью, – вставила Инэвера.
Джардир недовольно покосился, но она не обратила внимания.
– С суженой? – переспросил Тамос.
Взгляд, посланный им Лише, заставил Джардира сощуриться. Лиша же шагнула вперед, не дожидаясь разрешения, и мигом позже за ней последовала Аманвах. Джардир отвел Лишу в сторону. Когда они отошли достаточно далеко, чтобы не быть услышанными, он попытался обнять ее.
– Суженая моя, как же я стосковался по твоим прикосновениям…
Лиша отпрянула, увернулась и посторонилась.
– В чем дело? – осведомился Джардир. – В последний раз, наедине, мы не ограничились простыми объятиями…
Лиша кивнула:
– Но мы не одни, и сейчас не время, Ахман. Я не позволю тебе метить меня, как собаку. Я уже отвергла твое предложение.
– До поры, – улыбнулся Джардир.
– Нет, не до поры, – ощерилась Лиша. – Да, я лежала с тобой в подушках, но я не твое имущество и никогда за тебя не выйду. Даже если разведешься со всеми женами и вернешься в Копье Пустыни, даже если перебьешь всех герцогов Свободных городов и назовешь себя королем Тесы. Никогда.
– И поэтому ты меня предала? – спросил Джардир. – Воин, которого ты отравила, выжил и доставил мне письмо Аманвах. Я знаю, чем ты занималась в пути.
Гнев Лиши остыл. Он ждал оправданий, но она облегченно вздохнула.
– О, хвала Создателю, – прошептала она.
– Ты довольна? – изумился Джардир.
– Я не дама’тинг, и у меня кишка тонка становиться отравительницей, – ответила Лиша. – И я никого не предала, только предупредила мой народ о твоих истинных намерениях. Если уж говорить о ядах и предательстве, – продолжила она, – написала ли твоя дочь о том, как сама травила меня смоляным листом во Дворце зеркал? Или о том, как твоя жена похитила и избила меня после нашего первого любовного свидания?
Джардир почувствовал, как у него вытягивается лицо. Он взял Лишу за руку, чтобы даже при свете дня ощутить ее ауру Он надеялся подтвердить ложь, но у него не осталось сомнений в правдивости слов. В нем вскипел гнев, но потом он ощутил кое-что еще и забыл про ярость.
– Ты ждешь ребенка!
У Лиши округлились глаза.
– Что? Ничего подобного!
Джардиру не понадобилось проверять эти слова. Ложь читалась в глазах так же четко, как в ауре. Она не хуже его знала о новой жизни, которая пульсировала в гармонии с ее собственной.
Джардир сжал руку суженой так крепко, что она вздрогнула от боли, и увлек Лишу в тень скальной стены:
– Не лги мне. Чей он? Этого жалкого земле… – Он присмотрелся в сумраке, исследовал поселившуюся в ней жизнь. – Нет, ребенок мой. Он мой, и ты мараешь его забавами с князьком от чинов. Хотела скрыть его от меня? Неужели думаешь, что я позволю этому или любому другому мужчине не дать мне стребовать свое? Я скормлю его ядра собакам. Я…
– Ты не сделаешь ничего. – Лиша вырвала руку и прикрыла живот другой. – Это не твой ребенок, Ахман! Мы – люди и не принадлежим никому. Вот в чем твоя извечная ошибка, и вот почему мой народ никогда не покорится тебе. Ты не можешь владеть людьми.
– Ты нарезаешь слова, как хаффит, чтобы отрицать справедливость, которую сама отлично осознаешь, – ответил Джардир. – Неужели откажешь ребенку в отце?
Лиша желчно расхохоталась. Ее аура окрасилась презрением – к нему, и от этого стало больно.
– Ахман, у тебя более семидесяти детей, и ты торгуешь ими, как элем, бочонками. Многих ли ты знаешь вообще?
Джардир растерялся, и аура Лиши торжествующе вспыхнула. Она издевательски улыбнулась:
– Перечисли мне дни именин всех до последнего, и я стану твоей женой здесь и сейчас.
Джардир стиснул зубы и расправил пальцы, чтобы не сжались в кулаки.

Так вот почему она пахла иначе.
Арлен наблюдал за Джардиром и Лишей, ловил острым слухом каждое слово, и в горле у него зародился глухой рык. Он проклял себя. Он увидел бы это давно, если бы Познал ее так же, как остальных.
«Она должна была сказать, – подумал Арлен. – Я ни за что не взял бы ее сюда, если бы знал. Наверно, поэтому и промолчала. Если об этом узнают хоть намеком, рухнет все». Он не впервые задался вопросом, на чьей стороне эта женщина.
– По-моему, ты говорил, что между тобой и Лишей Свиток ничего не было, – сказала Ренн и выдернула его из раздумий.
Арлен глянул на нее, потом снова на Лишу и Джардира. Он напрягся, когда Джардир схватил травницу за руку.
– Это не значит, что мне приятно наблюдать, как она милуется с типом, который постарался меня убить.
– В плане не сказано, что нельзя его чуток потрепать перед тем, как покончить с делом, – проурчала Ренна.
– Я этого и хочу, – ответил Арлен и шагнул вперед. – Хватит, Джардир! Настало время ответить за свои преступления!

Джардир отпустил Лишу.
– Мы еще потолкуем, потом.
– Только если ты победишь, Ахман, – отозвалась Лиша.
Слова глубоко ранили Джардира, но он принял и отшвырнул это чувство, устремился к Пар’чину, который ждал его в центре скальной площадки. Солнечный свет еще заливал местность и должен был сохраниться до полного заката. Когда Джардир вышел из тени скалы, коронное видение выключилось.
Свидетели выстроились полукругом, спиной к скальной стене. Задача проста. Противники будут драться внутри круга, пока один не сдастся или не упадет со скалы. Разрешены только копья и шарусак, и оба замерли с поднятыми руками, пока Шанджат охлопывал простое одеяние сына Джефа в поисках спрятанного оружия, а Гаред делал то же самое с Джардиром.
– Не хочу оскорбить, – сказал великан-землепашец, делая свое дело.
– В моих глазах ты воплощение чести, сын Стива, – ответил Джардир.
Его острый слух различил слова Шанджата, обращенные к сыну Джефа:
– Ты должен быть благодарен за милость к тебе моего господина, Пар’чин.
– А ты за то, что я не виню собак, кусающих по указке хозяина, – ответил тот.
Шанджат презрительно усмехнулся:
– Шар’дама ка закончит то, что начал той ночью. Тебе не выстоять, не надейся.
– Тогда зачем тебе нож в рукаве? – осведомился Пар’чин. – Воспользуйся им, если посмеешь.
Воин напрягся, и Джардир понял, что Пар’чин сказал правду.
– Шанджат! – гаркнул он за миг до того, как зять его опозорил бы. – Живо ко мне!
Шарумы-секунданты отошли, Джардир и Пар’чин поклонились друг другу под выверенным углом и с одинаковой длительностью, не выделив перед Эверамом ни одну сторону.
– Я пришел по твоему требованию, Пар’чин, – произнес Джардир. – Изложи свои обвинения перед присутствующими и всемогущим Эверамом, от коего исходит всякий суд.
– Копье, которые ты держишь, тебе не принадлежит, – объявил Пар’чин. – Я рисковал жизнью, чтобы вернуть его в мир, и первым делом принес тебе, моему брату по шараку, с намерением поделиться его силой. Но тебе показалось мало дележа тайнами. Едва понял, что Копье действительно наделено могуществом, ты замыслил украсть его и ночью заманил меня в засаду на священном полу Лабиринта. Твои люди избили меня, и ты забрал Копье, а меня бросил умирать в яму для демонов.
С обеих сторон донесся гул, но Джардир не обратил внимания, предоставил Пар’чину продолжить. Он слишком долго тяготился тайным бременем. «Давай разберемся, и делу конец».
– Я умертвил песчаного демона и выбрался из ямы, и сказал, что тебе придется убить меня собственноручно, – произнес Пар’чин. – Но ты предпочел оглушить меня и бросить в барханах. Тебе следовало предвидеть сегодняшний день.
– Ты говоришь правду, – кивнул Джардир. – Я не отрицаю этих поступков, но отрицаю обвинение в преступлении. Нельзя украсть свое имущество у вора, который его похитил.
Пар’чин рассмеялся:
– Твое имущество? Я нашел его за сотни миль от тебя в месте, куда три тысячи лет не ступала нога человека!
– Каджи – мой пращур, – ответил Джардир.
Сын Джефа фыркнул:
– Если ваши предания не лгут, то у него тысячи детей, разбросанных по всей земле. Его потомки найдутся на каждом овцеводческом хуторе отсюда до милнских гор.
– Но именно мы, красийцы, сберегли его слово и соблюли заветы, Пар’чин. Анох-Сан – священный город. Ты осквернил его и похитил тамошние сокровища.
– Ты нападаешь на живые города, а меня хочешь убить за преступление против мертвого? – вознегодовал Пар’чин и прищурился. – Откуда у тебя эта Корона, мой старый друг? Сильно ли ты сам осквернил священный город, чтобы ее найти?
Джардир похолодел, ибо его войско, конечно, разорило город во время исхода из пустыни. Но Пар’чин не мог знать об этом…
Однако сын Джефа улыбнулся, словно читал мысли Джардира.
– Я вернулся туда, друг мой, и увидел, в каком состоянии ты оставил Анох-Сан. Я отнесся к вашему священному городу куда почтительнее, чем ты, и принес тебе его тайны с чувствами братскими и миролюбивыми. Даже предложил отвести туда и тебя. И что же принесло миру твое посещение? Насилие, грабеж и убийства.
– Порядок, – возразил Джардир. – Единство. Я вернул его в Красию, а скоро объединю и весь мир.
Пар’чин покачал головой:
– Едва ты умрешь, твои племена снова передерутся из-за ведра воды. Избавиться от тебя – моя последняя задача перед битвой с Недрами.
Джардир с улыбкой приготовил Копье.
– Что на Ала побуждает тебя думать, будто ты способен убить меня, Пар’чин?
Пар’чин тоже улыбнулся и поднял копье. Кем бы он ни был, сын Джефа, он остался до мозга костей шарумом с миром в душе и готовым к одинокому пути.
«Мы встретимся за столом Эверама, мой верный друг», – подумал Джардир и бросился в атаку.

Джардир атаковал быстро. Быстрее, чем Арлен считал возможным при свете дня. Но Арлен все равно оказался проворнее, и магия гудела под кожей, наделяла его силой и скоростью, недоступными противнику. Он отразил выпад, плавно перевел отбивающий удар в ответный. Сначала он будет бить древком, чтобы Джардир потерял лицо, пока не настанет время закончить поединок всерьез.
Но Джардир удивил его, с неимоверной скоростью вращая Копьем в контратаке. Они наносили удары, и каждое движение сливалось со следующим. Оба наседали и отступали, но, когда разделились, преимущества не оказалось ни у кого. В глазах Джардира поселилось завистливое уважение, и Арлен тоже осознал свою самонадеянность.
«Он вкушает от Копья, чтобы обрести силу днем», – понял Арлен.
– Ты сражаешься даже лучше, чем мне запомнилось, Пар’чин, – похвалил его Джардир с легким поклоном и нечитаемой в свете садящегося солнца аурой. – Я снова тебя недооцениваю.
– Ты всегда так говоришь, – улыбнулся Арлен.
– Сегодня в последний раз. Больше сдерживаться не стану.
И не стал. Первый боец-священник Красии атаковал опять, и Арлену понадобилась вся сноровка, чтобы выстоять. Он был всего-навсего быстрее, а у Джардира имелись боевые навыки, недоступные даже Арлену. Ему удалось избежать острия Копья, но Джардир заработал древком и тупым концом так, что они сливались, а натиск усиливался ударными метками и личной приумноженной мощью Джардира.
Но хотя Арлен не мог прибегнуть к магии при свете солнца, все, что находилось под защитным слоем кожи, сохраняло свои особенные свойства. Его кости прочнее меченого стекла, мышцы и сухожилия – подобны пружинной стали. Он пропускал удары, но ни разу не пострадал всерьез, а небольшие раны заживали мгновенно.
И все-таки он не добился ожидаемого преимущества. Напротив, по мнению окружающих – проигрывал.
– Я все еще надеюсь, что ты сдашься, Пар’чин, – заявил Джардир. – Признай свое преступление и покорись мне. Моя милость безгранична, и я оставлю тебя при себе на Шарак Ка.
– Тебе неведома милость, – возразил Арлен. – Если бы тебе и впрямь было дело до Первой войны, ты прекратил бы эту бессмысленную показуху. Неужели не понимаешь? Мы притягиваем мозговых демонов. Они не боятся войск. Они боятся чужих умов и станут являться, пока мы не погибнем. А наши народы тем временем будут страдать.
– Поэтому мы обязаны объединиться, – ответил Джардир.
Арлен скрипнул зубами и с удвоенной яростью возобновил наступление. В своем вращении их копья превратились в размытые пятна, оба бросались, изгибались и опрокидывались, сцеплялись и отбрасывали друг друга. Джардир нанес серию головокружительных выпадов и маховых ударов, Арлен отразил все и только в последний момент осознал, что это хитрость: Джардир ударил по древку ногой – и обутая в сандалию ступня вошла в дерево, как в кукурузный початок.
Арлен попятился и споткнулся, однако устоял, сжимая в руках половинки копья, но в этот миг чуть ослабил бдительность, и Джардир сделал выпад. Копье Каджи погрузилось в живот, и Арлен пронзительно вскрикнул.
Это не просто колотая рана. Арлена и раньше пронзали, в пылу сражения он игнорировал подобную боль. Это – нечто намного большее. Метки на острие Копья ожили и зажглись в ране, Втягивали телесную магию, заостряли лезвие и усиливали удар. Он содрогнулся всем существом, испытывая неописуемую муку, как будто из него высасывают душу.
От утечки выкатил глаза и Джардир, и тоже утратил осторожность. Арлен с силой ударил его в лицо тупым обломком копья, оттолкнул пошатнувшегося противника и прервал убийственную Тягу.
Бросив одну половинку копья, Арлен прижал к ране ладонь, и, когда отнял, та оказалась сплошь в крови. Со стороны зрителей летели крики ужаса и торжества, но он проигнорировал их и отчаянно попытался сосредоточить остатки сил на заживлении раны. Она продолжала гореть огнем, не закрывалась полностью, но появилась корка, и кровотечение замедлилось.
«Будет рубец», – понял Арлен.
Он глянул на садящееся солнце и пожелал ему быстрее закатиться. После отбросил всякую надежду унизить противника, занялся только мыслью о том, как пережить оставшиеся три четверти часа.

Джардир тяжело грянулся оземь, но тотчас перекатился, вскочил на ноги, скорее ошеломленный, нежели пострадавший. У него были сломаны скула и челюсть, но на момент удара он поглотил столько энергии, что травмы почти мгновенно зажили.
Он посмотрел на Пар’чина и вспомнил слова Аббана: «Он и тот, кого я знал, и в то же время другой».
Действительно, Пар’чин сражался в совершенно новом стиле – смесь шарусака и чего-то полностью незнакомого. Он быстрее и сильнее Джардира, но сверх того – он дрался, словно привык иметь преимущество, тогда как Джардир еще только учился применять его в полную силу.
Но это лишь дело времени, он изучит причудливый стиль и сразит соперника. Он думал, что уже и сразил, но оказался не готов к тому, как ожило Копье Каджи и зарядилось магией, словно от пронзенного князя алагай.
Пар’чин – пособник Най? Это невозможно. Немыслимо. Но разве есть другое объяснение?
Он от души Втянул магии, что наполняла Копье, и с обновленным бешенством рванул в атаку.

Арлен уворачивался и отскакивал, пригибался и извивался, делал все, чтобы избежать смертоносного острия. Отказ от намерения оскорбить облегчил задачу, но в этом было отчаяние, очевидное всем собравшимся. Джардир – лучший, неутомимый боец – обращал силу Арлена против него самого. Он одерживал верх, и все затаили дыхание в ожидании убийственного удара.
Но солнце наконец скользнуло за горизонт, и правила изменились. Арлен видел слепящий свет Копья и Короны Джардира, но сам Втянул внешнюю магию, которая уже закурилась вокруг, и ощутил восстановление собственных сил.
При следующем выпаде Копье Каджи прошло сквозь него, будто Джардир пронзил облако дыма. Его все равно обожгло, метки напились его магии и загорелись, но боль того стоила – Арлен шагнул на удар и с силой врезал Джардиру в горло. Сгустился полностью с рукой, обвитой вокруг Копья Каджи, с подворотом нагнулся и вырвал его у Джардира, а того швырнул на спину.

Джардир немедленно вскочил на ноги и развернулся к Пар’чину лицом, лихорадочно осмысливая случившееся.
– Копье у тебя, но тебе не достанется, – пообещал он.
– Не достанется? – переспросил Пар’чин и с презрением взглянул на оружие. – Мне оно больше не нужно. Мир станет лучше без него.
Затем он совершил немыслимое.
Повернулся и перебросил Копье Каджи через край скалы.
Джайан с воплем выскочил из строя и бросился по горной тропке вниз, разыскивая священное оружие. Пар’чин начертил в воздухе тепловую и ударную метки, которые взорвали скалу и преградили путь камнепадом.
– Никто не уйдет до самого конца! – прогремел он.
– Ладно, прислужник Най, – сказал Джардир. – Давай заканчивать.
Он сосредоточился, раздвинул границы защитного поля Короны и послал разряд, намереваясь низвергнуть сына Джефа в родную бездну.
Но магия Короны, способная отогнать любых алагай, не подействовала на Пар’чина, и они сцепились. Джардир мгновенно завладел положением, осуществил мощный захват, но Пар’чин снова растаял, ускользнул, соткался через секунду заново и осыпал его сокрушительными ударами.
– Я не прислужник Най, – возразил Пар’чин. – Я лишь научился пользоваться краденой магией лучше, чем ты и твои гадалки-дама’тинг.
Джардир поднялся на ноги, зарычал и ринулся в атаку, блокировал молниеносные пинки и тычки и отвечал собственными зондирующими ударами. Пар’чин отразил одни и избежал, дематериализуясь, других.
Преимущество казалось неоспоримым, но Джардир не случайно не проиграл в зрелой жизни ни одного боя. Он запомнил схему перемещений Пар’чина и в следующий раз, когда тот сгустился в ожидании нехитрого ответного удара, был готов: подался в сторону и изо всех сил врезал противнику в живот. Затем, когда тот сложился пополам, добавил коленом в горло и хлопнул ладонями по ушам, наполнил его голову звоном и разорвал мысли.
– Похоже, тебе не до магии, когда голова идет кругом, – заметил Джардир и впечатал темя в нос Пар’чина.
Его лицо обдало кровью, но он усилил натиск и схватил землепашца за горло. Ответом стали стальные пальцы, что сомкнулись на его собственном.
– Она мне не нужна, – прохрипел Пар’чин, протолкнул Джардира на несколько шагов вперед и увлек за собой со скалы вслед за Копьем.
– Мир станет лучше и без нас, – проговорил он в падении.

Холодный воздух хлестнул Арлена по лицу, прояснил голову. Они продолжили бороться под свист ветра в ушах, извивались в стремлении добиться господства.
Джардир оказался более искушенным борцом и ухитрился подмять Арлена под себя. Земля неслась им навстречу. Соперничество выглядело бессмысленным – падение убьет обоих, кто бы ни очутился сверху, но Арлен увидел по ауре, что Джардиру все равно. Арлен умрет на долю секунды раньше, и этого достаточно.
Но Арлен прекратил борьбу и принял падение. Аура противника вспыхнула торжеством, но в следующий миг Арлен дематериализовался, и кости Джардира хрустнули от чудовищного удара о землю.

Красийский словарь

Аббан ам’Хаман ам’Каджи.  Богатый купец-хаффит, друг Джардира и Арлена, искалеченный во время воинского обучения.
Аджин’пал («брат по крови»).  В первую ночь в Лабиринте мальчика привязывают поводком к даль’шаруму, чтобы не сбежал при виде демонов. После этого мальчик и даль’шарум становятся аджин’палами и считаются кровными родственниками.
Аймисандра.  Старшая сестра Джардира, на год его младше. Замужем за Ашаном. Мать Асукаджи.
Ала́.  Идеальный мир, созданный Эверамом.
Алагай.  Красийское название подземников (демонов). Дословно означает «напасть Ала».
Алагай Ка.  Древнее красийское имя супруга Алагай’тинг Ка, Матери демонов. Алагай Ка и его сыновья считаются самыми могучими повелителями демонов, генералами и капитанами армий Най.
Алагай’тинг Ка.  Мать всех демонов, королева демонов из красийских мифов.
Алагай хора.  Кости демонов, из которых дама’тинг делают волшебные предметы, например меченые кости для предсказания будущего. В лучах солнца алагай хора обращаются в пепел.
Алагай’шарак.  Священная война против демонов.
Альэверак, Дамаджи.  Лидер красийского племени Маджах.
Амадэверам, Дамаджи.  Лидер красийского племени Каджи до того, как Джардир пришел к власти.
Аманвах.  Вторая дочь Джардира и Инэверы. Аманвах – полноправная дама’тинг. Отдана Рожеру в жены вместе со своей двоюродной сестрой Сиквах.
Амкаджи.  Дозорный из племени Кревах, кай’шарум отряда Джардира.
Анджха.  Мелкое племя Красии.
Андрах.  Светский и духовный лидер Красии.
Анох-Сан.  Затерянный город, некогда столица Каджи, шар’дама ка. Считалось, что его поглотили пески; много сотен лет никто не видел города и даже не слышал о нем.
Асави.  Дама’тинг из племени Каджи. Бывшая соперница Инэверы в ее бытность най’дама’тинг. Любовница Мелан.
Асом, дама.  Второй сын Джардира и Инэверы.
Асу.  Сын («сын такого-то»). Используется в качестве приставки в полных именах, например «Ахман асу Хошкамин ам’Джардир ам’Каджи».
Асукаджи, дама.  Старший сын Ашана и сестры Джардира Аймисандры. Дословно означает «сын Каджи».
Ахман асу Хошкамин ам’Джардир ам’Каджи.  Ахман, сын Хошкамина из рода Джардира из племени Каджи. См. также «шар’дама ка».
Ахманджах . Книга, которую Джардир пишет о своей жизни. Она станет для него тем же, чем Эведжах был для Каджи.
Ача!  Восклицание, означающее: «Берегись!»
Ашан, Дамаджи.  Сын дама Хевата, лучший друг Джардира во время обучения в Шарик Хора. Лидер племени Каджи и доверенный советник Джардира. Женат на старшей сестре Джардира, Аймисандре.
Ашия.  Племянница Джардира, шарум’тинг. Дочь Ашана и Аймисандры. Замужем за Асомом.
Баден.  Богатый и могущественный дама из племени Каджи. Пуш’тинг. Известен как владелец ряда предметов, заряженных магией хора.
Бархан.  Эведжах разделен на главы, которые называются барханами.
Баха кад’Эверам.  Вымершая деревня хаффитов, название которой дословно переводится как «Миска Эверама». Деревня славилась гончарными изделиями, но ее жители, бахаване, вымерли в 306 году П. В.
Бездна Най.  Или – Недра. Подземный мир из семи кругов, в котором алагай прячутся от солнца. В каждом круге обитает особая порода демонов.
Белина.  Жена Джардира, дама’тинг из племени Маджах.
Бидо.  Набедренная повязка, как правило, белого цвета, в которой ходят юные най’шарумы, после того как их отнимут у матерей и лишат коричневой одежды.
Вах.  Дословно «дочь» или «дочь такого-то». Используется в качестве суффикса, если девочку назвали в честь матери или отца, как Аманвах, или приставки в полном имени, как в имени «Аманвах вах Ахман ам’Джардир ам’Каджи».
Великий базар.  Крупнейший рынок Красии, расположенный у главных ворот. На нем торгуют только женщины и хаффиты.
Гай.  Напасть.
Даль.  Приставка, означающая «почтенный».
Даль’тинг.  Плодовитые замужние женщины или рожавшие старухи.
Даль’шарум.  Красийская каста воинов, в нее входят восемьдесят пять процентов мужчин. Даль’шарумы разделены на племена, которыми управляют Дамаджи, и более мелкие отряды с дама и кай’шарумами во главе. Даль’шарумы одеваются в черные одежды с черными тюрбанами и ночными покрывалами. Их обучают искусству рукопашного боя (шарусаку), а также бою с копьем и щитом.
Дама́.  Красийский праведник. Дама одновременно духовные и светские лидеры. Они одеваются в белое и не носят оружие. Все дама – мастера шарусака, красийского искусства рукопашного боя.
Дама’тинг.  Красийские праведницы, целительницы и акушерки. Дама’тинг хранят тайны магии хора, в том числе предсказания будущего. К дама’тинг относятся со страхом и благоговением. Тот, кто причинит вред дама’тинг, будет казнен.
Дамаджах.  Титул первой жены шар’дама ка.
Дамаджи.  Двенадцать Дамаджи – духовные и светские лидеры двенадцати племен Красии. Служат андраху министрами и советниками.
Дамаджи’тинг.  Лидеры дама’тинг двенадцати племен, самые могущественные женщины Красии.
Дар Эверама.  В 333 году П. В. Форт Райзон был захвачен со всеми обширными плодородными землями и переименован в Дар Эверама в честь Создателя. Это красийский плацдарм в зеленых землях.
Джайан.  Шарум, первый сын Джардира и Инэверы. Позднее назначен шарум ка.
Джама.  Мелкое племя красийцев. Враги Ханджин.
Джардир.  Седьмой сын Каджи, Избавителя. Некогда великий, род Джардира постепенно угасал в течение трех с лишним тысяч лет, пока его последний отпрыск, Ахман Джардир, не возродил славу рода.
Дживах.  Жена.
Дживах ка.  Первая жена. Дживах ка – первая и самая уважаемая из жен красийского мужчины. Она вправе запрещать последующие браки и приказывать младшим женам.
Дживах сен.  Младшие жены, подчиненные дживах ка.
Дживах’шарум.  Дословно «жены воинов». Покупаются в фертильном возрасте для великого гарема шарумов. Считается, что это большая честь. Все воины вправе входить к дживах’шарум своего племени, их долг – набивать животы дживах’шарум детьми, чтобы пополнять ряды воинов.
Джурим.  Даль’шарум, прошедший обучение вместе с Джардиром. Племя Каджи. Позднее член отряда Копий Избавителя.
Дневная война.  Она же Шарак Сан. Древняя война, в ходе которой Каджи завоевал известный мир и повел людей на Шарак Ка.
Дозорные . Даль’шарумы из племен Кревах и Нанджи. Дозорные умеют сражаться особым оружием, обучены особой тактике и служат разведчиками, шпионами и убийцами. На алагай’шарак они сообщают шарум ка и своим кай’шарумам о положении демонов в Лабиринте. Дозорные носят с собой подбитые железом двенадцатифутовые лестницы и короткие колющие копья. Эти лестницы легкие, гибкие и крепкие. Их можно соединять друг с другом, выстраивая длинные цепочки. Дозорные настолько искусны, что могут подняться на лестницу, не придерживая ее, и балансировать наверху.
Дравази, мастер . Знаменитый гончар-хаффит из Баха кад’Эверам. Когда жители Баха вымерли в 306 году П. В., его и без того дорогие изделия стали поистине бесценными.
Жало.  Снаряд для скорпиона. Жала – это огромные копья с тяжелыми железными наконечниками, которые могут пробить по параболе броню песчаного демона.
Завен.  Древнее красийское слово, означающее «соперник», «непримиримый противник» или «равный».
Закон Эведжана . Агрессивный религиозный закон, который красийцы насаждают среди чинов, так что неверующие следуют Эведжану не по доброй воле, а из страха.
Зеленые земли . Красийское название Тесы (земель на севере от Красийской пустыни).
Землепашец.  Житель зеленых земель.
Инэвера.  1) Могущественная первая жена Джардира, дама’тинг из племени Каджи. Она же Дамаджах. 2) Красийское слово, означающее «воля Эверама».
Ичах, Дамаджи . Лидер племени Ханджин. Изгнан из Дворца зеркал в Райзоне (Даре Эверама) ради Лиши.
Каваль, наставник . Гаврам асу Кенин ам’каваль ам’Каджи. Племя Каджи. Даль’шарум, обучавший Джардира во время Ханну Паш.
Каван . Дама из племени Мехндинг, пытался убить Джардира.
Кад . Приставка, указывающая на принадлежность.
Каджи . Первый Избавитель и основатель племени Каджи, он же шар’дама ка, Копье Эверама и др. Каджи объединил известный мир и повел на войну с демонами около тридцати пяти сотен лет назад. Его столицей был затерянный ныне город Анох-Сан, также он основал Форт Красия.
У Каджи имелось три волшебных предмета: 1) Копье Каджи – металлическое копье, которым он убивал алагай тысячами; 2) Корона Каджи – усыпанный драгоценными камнями венец, отлитый в форме могущественных меток; 3) Плащ Каджи – плащ-невидимка, в котором он спокойно разгуливал среди демонов по ночам.
Каджи’шарадж . Учебные казармы для мальчиков из племени Каджи.
Кадживах . Мать Ахмана Джардира и трех его сестер, Аймисандры, Хошвах и Ханьи. Вдова Хошкамина Джардира. Некогда считалась проклятой, поскольку родила трех девочек подряд.
Кай’шарум . Кай’шарумы, красийские армейские капитаны, получают специальное образование в Шарик Хора и ведут на алагай’шарак собственные отряды. Количество кай’шарумов в племени зависит от количества воинов. В некоторых племенах много кай’шарумов, в других – только один. Кай’шарумы носят черное, как и все даль’шарумы, но их ночные покрывала белого цвета.
Касаад . Отец Инэверы. Хаффит-калека. Бывший шарум.
Каша . Дама’тинг, жена Джардира из племени Шарах.
Кашив . Кай’шарум-пуш’тинг на службе у дама Бадена. Любовник Соли.
Кезан . Дамаджи из племени Джама.
Кеневах . Дамаджи’тинг из племени Каджи в период обучения Инэверы.
Керан, наставник.  Даль’шарум племени Каджи, обучал Джардира во время Ханну Паш.
Книжник . Дама, посвятивший жизнь изучению древних текстов. Исследователи и теоретики, книжники держатся в стороне от политики и учат най’дама.
Колив . Дозорный из племени Кревах, кай’шарум отряда Джардира.
Копье Пустыни . Красийское название города, известного на севере как Форт Красия.
Копья Избавителя . Элитные телохранители Ахмана Джардира, в основном шарумы из его прежнего отряда в Лабиринте.
Кузи . Запрещенный крепкий напиток, приправленный корицей. Из-за своей крепости подается в крошечных стаканчиках на один глоток.
Кэвера . Дамаджи племени Шарах.
Маджи . Второй сын Джардира из племени Маджах, най’дама, которому придется сражаться с наследником Альэверака за трон Дамаджи Маджах.
Манвах . Мать Инэверы. Жена Касаада. Преуспевающая корзинщица.
Маник . Даль’шарум, который оскорбил Джардира в его первую ночь в Лабиринте.
Мелан . Дочь Кевы, дама’тинг. Внучка Кеневах. Бывшая соперница Инэверы. Любовница Асави.
Мехндинг . Самое большое и могущественное племя после Маджах. Мехндинг занимаются исключительно оружием дальнего боя. Они изготавливают катапульты, пращи и скорпионы для шарак, добывают камень в каменоломнях для снарядов, изготавливают копья для скорпионов и т. д.
Мошкама . Даль’шарум, искалеченный на первой алагай’шарак Джардира, который попросил Джардира убить его, чтобы умереть с честью, а не жить калекой.
Най . 1) Разрушительница, враг Эверама, богиня ночи и демонов. 2) Ничто, никто, пустота, нет. 3) Нижний ранг красийского общества.
Най’дама.  Най’шарум, выбранный учиться на дама.
Най’дама’тинг.  Красийская девочка, которая учится на дама’тинг, но еще слишком юна, чтобы надеть покрывало. Мужчины и женщины равно уважают най’дама’тинг, в отличие от най’шарумов, которые хуже хаффитов, пока не завершат Ханну Паш.
Най Ка.  Дословно «первый из никого». Юный командир отряда най’шарумов, подчиненный наставникам.
Най’тинг . Бесплодная женщина.
Най’шарум.  Дословно «не воин». Так называют мальчиков, которые отправились учиться, чтобы однажды стать даль’шарумами, дама или хаффитами.
Наставники . Элитные воины, которые обучают най’шарумов. Наставники носят черное, как и другие даль’шарумы, но их ночные покрывала красного цвета.
Ночное покрывало . Покрывало, которое даль’шарумы носят на алагай’шарак, чтобы скрыть свои лица в знак того, что ночью все мужчины – братья.
Одинокий путь . Красийская метафора смерти. Каждый воин может попасть в рай по одинокому пути, если не устрашится испытаний, призванных проверить его мужество и пропустить на суд Эверама лишь достойных. Кто свернет с пути души, потерян навсегда.
Омара . Овдовевшая мать Аббана из племени Каджи, считалась проклятой, поскольку родила несколько девочек подряд до рождения Аббана, младшего.
Пар’чин.  «Отважный чужак», прозвище Арлена Тюка.
Племена . Анджха, Баджин, Джама, Каджи, Ханджин, Маджах, Шарах, Кревах, Нанджи, Шунджин, Мехндинг, Халвас. Приставка «ам’» используется для указания на семью или племя, как в имени «Ахман асу Хошкамин ам’Джардир ам’Каджи».
Подземный город . Огромный лабиринт меченых пещер под Фортом Красия, где женщин, детей и хаффитов запирают по ночам, чтобы уберечь от подземников, пока мужчины сражаются.
Пожиратель свинины . Оскорбительное прозвище хаффитов. Только хаффиты едят свинину, поскольку она считается нечистой, но при этом дешевая.
Пуш’тинг . Дословно «фальшивые женщины». Оскорбительное прозвище гомосексуалистов, которые сторонятся женщин. Гомосексуальность в Красии не осуждается, только если мужчины зачинают детей в своем племени.
Раджин, дама . Дама из племени Мехндинг, который сжег райзонские склады с зерном, за что Джардир сорвал с него белое одеяние и разжаловал в хаффиты.
Рестави.  Даль’шарум из отряда Копий Избавителя. Был ранен в битве при Даре Эверама и исцелен Лишей.
Рог Шарак . Ритуальный рог, который возвещает начало и конец алагай’шарак.
Савас . Дама, сын Джардира из племени Мехндинг.
Саниты . Артефакты из города Анох-Сан. Также – наименование его жителей.
Сиквах . Дочь Хасика и сестры Джардира Ханьи, доверенная служанка Аманвах. Отдана Рожеру в младшие жены.
Сильвах . Дочь Аббана. Изнасилована Хасиком.
Скорпион . Красийская баллиста, гигантский самострел с пружинами вместо тетивы. Стреляет толстыми копьями с тяжелыми наконечниками (жалами) и может убивать песчаных и воздушных демонов за тысячи футов даже без меток.
Соли . Даль’шарум, брат Инэверы. Пуш’тинг. Любовник Кашива.
Таладжа . Вторая жена Джардира из племени Каджи.
Тинг . Суффикс, означающий «женщина».
Трон копий . Трон шарум ка, сделанный из копий предыдущих шарум ка.
Умшала . Дама’тинг, одна из жен Джардира.
Ут!  Сигнал даль’шарумов, означает «Берегись!» или «Приближается демон!».
Ущерб . Ежемесячный трехдневный религиозный обряд Эведжана в день перед новолунием, день новолуния и день после новолуния. Посещение Шарик Хора обязательно. Семьи проводят эти дни вместе, даже забирают сыновей из шараджей. Считается, что демоны особенно сильны в эти ночи, когда Алагай Ка ходит по поверхности земли.
Фахки.  Даль’шарум, сын Аббана. Воспитан в ненависти к отцу-хаффиту.
Фашин . Дамаджи из племени Халвас.
Ха’тинг.  Кровные родственницы Джардира, не являющиеся дама’тинг. Ха’тинг проходят специальную подготовку и считаются кровной родней Избавителя. Наказанием за избиение ха’тинг, как и дама’тинг, является смертная казнь или отсечение соответствующей конечности.
Ха’шарум . Крепкий хаффит, призванный Джардиром в низкоквалифицированную пехоту. Ха’шарумы носят коричневые одежды, тюрбаны и ночные покрывала в знак того, что они по-прежнему хаффиты.
Халван, дама . Друг Джардира и Ашана во время обучения Джардира в Шарик Хора. Советник Дамаджи Ашана.
Ханджин . Мелкое красийское племя. Враги Джама.
Ханну Паш . Дословно «жизненный путь». Период жизни мальчика после того, как его отобрали у матери, и до того, как определится его каста (даль’шарум, дама или хаффит). Это время интенсивных и жестоких тренировок и религиозного воспитания.
Ханья.  Младшая сестра Джардира, на четыре года его младше. Замужем за Хасиком, мать Сиквах.
Хасик.  Най’шарум, который оскорблял и задирал Джардира. Получил прозвище «Свистун», потому что присвистывал из-за недостающего зуба. Позже вступил в отряд Копий Избавителя и стал телохранителем Джардира.
Хаффит.  Мужчина, который стал ремесленником, а не праведником или воином. Самые презираемые мужчины в красийском обществе. Изгнанные из Ханну Паш, хаффиты вынуждены одеваться в детскую коричневую одежду и брить щеки в знак того, что они не мужчины.
Хаффит’шарадж . Учебные лагеря, созданные в каждом племени для ха’шарумов. Они стали своего рода гетто для хаффитов и их женщин, но все же жизнь в них намного лучше, чем прежняя жизнь хаффитов.
Хвост алагай . Плетка из трех кожаных косичек с острыми шипами на конце, которые глубоко вонзаются в плоть. Используется дама для наказания.
Хеват . Дама из племени Каджи, обучал Джардира в юности. Отец Ашана.
Хошвах . Средняя сестра Джардира, на три года его младше. Замужем за Шанджатом.
Хошкамин Джардир . Покойный отец Ахмана Джардира.
Чин.  Чужак или неверный. Также оскорбление – обвинение в трусости.
Чузен . Дамаджи из племени Шунджин.
Шамавах . Дживах ка Аббана. Бегло говорит по-тесийски и приставлена заботиться о Лише и ее свите в Даре Эверама.
Шанвах . Племянница Джардира, шарум’тинг. Дочь Шанджата и Хошвах.
Шанджат . Кай’шарум из племени Каджи, учился вместе с Джардиром. Командир отряда Копий Избавителя, женат на средней сестре Джардира, Хошвах.
Шаннах вах Кревах . Пятнадцатая жена Каджи. Утверждается, что ее отец украл тени, чтобы сплести ее косы, и из ее утробы вышли первые дозорные.
Шар’дама ка.  Дословно «первый воин-священник». Красийское имя Избавителя, который придет, чтобы избавить человечество от алагай.
Шарадж . Казарма для мальчиков во время Ханну Паш, что-то вроде военного училища. Множественное число – шараджи. Шараджи расположены вокруг тренировочных площадок, по одной для каждого племени. Название племени пишется впереди через апостроф, поэтому шарадж племени Каджи называется Каджи’шарадж.
Шарак Ка . Дословно «первая война». Великая война против демонов, которую Избавитель начнет по завершении Шарак Сан.
Шарак Сан . Дословно «дневная война», в ходе которой Каджи завоевал известный мир и повел его на Шарак Ка. Считается, что Джардир должен сделать то же самое, если хочет победить в Шарак Ка.
Шарах.  Самое малочисленное красийское племя, которое в один момент насчитывало меньше двух дюжин воинов. Спасено от вымирания Джардиром.
Шарик Хора . Дословно «кости героев», название великого храма в Красии, построенного из костей павших воинов. Стать частью храма в виде лакированных костей – высшая честь для воина.
Шарукин . Дословно «позы воина», отточенная серия движений шарусака.
Шарум.  Воин. В одежду шарумов часто вставлены обожженные глиняные плашки в качестве брони.
Шарум ка.  Дословно «первый боец». Красийский титул светского лидера на алагай’шарак. Шарум ка назначается андрахом, и кай’шарумы всех племен подчиняются только ему от заката до рассвета. У шарум ка есть собственный дворец и Трон копий. Он носит черные одежды даль’шарумов, но его тюрбан и ночное покрывало белого цвета.
Шарум’тинг.  Женщина-воин. Уонда Лесоруб – первая шарум’тинг, признанная последователями Эведжаха.
Шарусак . Красийское искусство рукопашной борьбы. В разных кастах и племенах есть несколько школ шарусака, но все они учат жестоким эффективным приемам, направленным на то, чтобы оглушать, калечить и убивать.
Шевали, дама . Друг Джардира и Ашана во время обучения Джардира в Шарик Хора, советник Дамаджи Ашана.
Шустен . Даль’шарум, сын Аббана. Воспитан в ненависти к отцу-хаффиту.
Эвах . Кай’шарум племени Шарах.
Эведжан . Название красийской религии, «те, кто следует Эведжаху».
Эведжах . Священная книга Эверама, написанная Каджи, первым Избавителем около тридцати пяти столетий назад. Эведжах разделен на главы, называемые барханами. Все дама переписывают Эведжах своей кровью во время религиозного обучения.
Эвералия . Третья жена Джардира из племени Каджи.
Эвераль, дама . Старший сын андраха, убитый, когда Джардир пришел к власти.
Эверам . Создатель.
Энкаджи.  Дамаджи могущественного племени Мехндинг.
Энкидо . Слуга-евнух и преподаватель шарусака у дама’тинг племени Каджи. Стал личным телохранителем Аманвах.
Эсам . Най’Шарум, который бросил Джуриму вызов в очереди за похлебкой и проиграл. Позже вошел в отряд Копий Избавителя – элитных даль’шарумов Джардира.